Мне было страшно

      Думать наперёд, сдерживать животные порывы и хитрить за свою пока недолгую жизнь я так и не научился. В совокупности с отсутствием умения быстро бегать призрачное «пока» грозило мимолётно исчезнуть и оставить только «недолгую жизнь».       Скрываться за деревом было тоже безумно глупой идей. Большой дубовый ствол хоть и мог упрятать меня с главной дороги, но всё ещё оставался самым очевидным местом.       Прятки. Именно так представлялось нынешнее моё положение и глухой шелест листьев неподалёку. Даже в детстве сидеть в засаде пока во́да ходит рядом было до чёртиков волнительно, сейчас — это отнимающая дыхание паника.       Я медленно приподнялся, осторожно выглядывая из-за укрытия. Сердце билось как сумасшедшее, мышцы ног, подобно явлению из кошмара по ощущениям напоминали инородную резину. Пришла вдруг мысль, что если я попробую резко побежать, они неустойчиво подогнутся и оставят меня на участь маньяка.       Уверен Питер бегал быстро, уж особенно в таких-то ситуациях. В звуках шныряющего нечто неподалёку я тоже был абсолютно уверен. Обманываться мелкими животными или ветром сейчас казалось очень глупо. Оставался только вопрос: шаги затихли потому, что Питер ушёл в неправильном направлении, или потому, что сейчас стоит у меня за спиной и умиляется неумелой слежкой?       Я проглотил слюну, изо всех сил уговаривая себя повернуться и проверить, хотя знать ответ малодушно не хотелось. Он словно бы…       Пора! Я выхватил нож, до боли сжимая рукоять и резко поменял положение. Вместо футболки или хотя бы края жилетки остриё полоснуло лишь воздух. Позади никого не было.       Очумело оглянувшись по сторонам я замер на месте. Пульс шумел в ушах, мешая остро слышать, и это нагнетающее чувство тревоги всё никак не отпускало. Всё внутри кричало, что это засада. Один шаг не в том направлении и я буду пойман. Слишком тихо вдруг стало. Так неестественно, что даже птицы заглохли.       На этой светлой поляне царила абсолютная жуть. Стоит снова проверить главную дорогу. Пусто. Глаза носятся из стороны в сторону, пытаясь уловить каждый угол, любое изменение и когда я уже начинаю сходить с ума от невозможности сфокусироваться, за что-то цепляюсь.       О да, так знакомо, похоже на чувство будто забыл важную вещь дома, выходя на прогулку. Ты точно уверен — всё на своих местах, но и неправильность происходящего кажется весомой.       Только сейчас ставки чуть выше, чем забытая дома кредитка. Я медленно возвращаю внимание к исходной точке — залитой светом дорожке и двигаюсь к самому стволу.       Ничего подозрительного… вот только… Тень от дерева — она едва доходит до меня. Что же, выглядит совершенно натурально, падает ровным затемнённым столбом на траву, на ней нет никаких выступающих частей. Но я осторожно отхожу назад от места, недавно служившего мне защитой.       Что-то точно изменилось, раз царапнуло боковое зрение. Пора бежать. Нужно лишь небольшое преимущество…       Под моей подошвой скрипит раздавленный лист, а я почему-то не срываюсь с места, продолжаю наблюдать. Где-то на краю сознания ведь сомневаюсь в своей версии и не хочу побежать прямиком к нему, если допустил ошибку.       Ровный край тени уродуется, идёт волдырями, в которых легко можно разглядеть человеческий силуэт, белые на фоне тёмного дерева худые пальцы — они пытаются нащупать пропажу, отрываясь и рыская скрюченными кистями в воздухе. Я стою в нескольких метрах от этого места и думаю, что стой всё ещё там, то обязательно попал бы в эти капканы.       Дожидаться продолжения тела, парализующего взгляда я не собираюсь, разворачиваюсь и бегу. Так быстро, как только могу, не оглядываюсь, хотя отчасти начинаю понимать героев ужастиков. В момент страха мозг просто отключается, все мышцы работают на полную, а запуганное сознание жертвы пытается хоть как-то прекратить эту адреналиновую горячку.       А вдруг его там не будет? Шагов не слышно, ничего ведь меня не преследует?       Будет. Я бегу ещё отчаяннее, ведь гораздо жутче представлять длинные ноги, совершающие настолько отточенные быстрые скачки, что даже природа подчиняется ему, скрывает мягкой почвой звук его длинных ступней. Она ждёт, пока он догонит свою жертву и всласть с ней наигравшись вернёт долг сырой земле, вкладывая в неглубокую могилу окоченевшее удобрение.       Всё в груди трясётся. Я бы обязательно забился в истерике, но, кажется, только сильнее сжимаю в ладони раскрытый нож. Боль отрезвляет. В пальцах уже не рукоять.       Земля под ногами резко становится наклонной, и я даже успеваю поверить в сумасшедшую теорию заговора леса с будущими покойниками, но понимаю, что это лишь холмы вымытые ливнями. Я смотрю вниз, намереваясь прыгнуть. Там слишком высоко, даст ли перелом больше шансов спастись?       Близко. Я тянусь к очередному наклонному стволу, чувствуя как теряю равновесие. Он слишком близко. Слышу как хрустит грубо схваченное молодое деревце практически в полуметре от меня. Я тянусь к новому дереву, хватаясь точно за буёк, вновь обретая опору.       За край кофты на спине цепляется ветка. Я дёргаюсь вперёд, намереваясь порвать ткань, поцарапаться, всё что угодно, чтобы успеть. Но нет… Ветка дёргает в ответ. Он догнал. Я проиграл.       Слишком быстро поправляю в руке нож и замахиваюсь, вкладывая всю силу в удар, поворачиваюсь назад и на этот раз лезвие задевает цель. Питер отступает машинально, но нож всё равно проходиться по его подставленным в защите ладоням, режет к чертям линию судьбы, жизни и чего бы там ни было ещё.       Когда режешь плоть это ощущается как тугой песок. Когда смотришь в глаза, видишь секундный страх, диктованный инстинктом каждому живому существу, будь оно хоть больным убийцей. Когда жертва радуется мгновению славы, её тут же постигает разочарование.       Так и есть. Я ведь отпустил обе руки, ослеплённый желанием вырваться и теперь лечу вниз. Спиной прямо в глубокое ущелье, где стена из деревьев расступается и пропускает в обрыв.       Хорошо, что я люблю кино. Ведь замедленная съёмка, один из главных его приёмов, наверняка взят из жизни.       Я падаю быстро, но беспомощно раскидывая руки по сторонам, чтобы словить лишь воздух, вижу перечёркнутые алыми линиями ладони, которые тянутся ко мне и не достают чтобы коснуться.       За эти доли секунд, я также успеваю заметить суженные от ужаса зрачки, тонущие в голубых точках. Подумать о стольких вещах, и это не то, чтобы вся моя жизнь, но самые странные моменты. О них мозг предпочитает забыть и отложить в тёмный ящик, выкинуть излишне болезненные воспоминания.       Долгие пару мгновений у меня есть до того, как с лёгким опозданием после лопаток боль пронзит череп. Питер остаётся далеко. Я просто закрываю глаза и погружаюсь в безразличный слизкий покой.       

~~~

      Здесь темно. По загривку холодной жижей стекает нечто не имеющее формы, потому как когда я провожу рукой ничего на пальцах не обнаруживаю. Только не уверен, что и пальцы вообще есть. Детали такие нечёткие, напоминают замутнённое старое стекло.       А потом я слышу голос. Свой собственный.       — Ты засранец, конечно… — Я цежу это с ненавистью — кажется мне тогда, но на самом деле голос пропитан отчаянием.       Я хмурюсь в смутном воспоминании и внезапно перед глазами образуется больничная палата. Покрытый гематомами паренёк лежит безжизненной куклой под пикающими аппаратами, он не может мне ответить и я пользуюсь этим, говоря всё, что приходит на ум.       — Но даже ты не заслужил подохнуть с катетером в члене. — Я смотрю на неподвижное лицо ещё немного, прежде чем сгорбится, сжимая пальцами глаза. Собственный нос болит, разбитый и склеенный заново на белый медицинский пластырь. Я сжимаю его сильнее.       — Как было бы проще, если бы ты не начал всё это.       Мне отвечает мерный писк монитора. Их тут много — десятка два. Отделение интенсивной терапии, только звучит как прогрессирующее в лечении место, пациенты здесь живые мертвецы.       Кома. Наверное, я должен был быть на его месте — думает каждый, для кого драка заканчивается не только телесными повреждениями.       — Он был твоим другом?       Вздрогнув, я быстро смахиваю слёзы и поднимаю глаза на маленького мальчика в паре кроватей от меня.       Его лицо тоже расплывается, только круглые очки выделяются на месиве подменяемых сознанием черт. Он худой, что страшно взглянуть, и я бы тут же позвал врачей, чтобы предупредить тех об очнувшемся больном, но опускаю глаза вниз.       Мальчишка сидит на краю кровати какой-то женщины, её монитор выдаёт одинаковые импульсы, такие же, как и напротив меня.       — Он ещё не умер. — Оставляю без внимания вопрос, только проверяя экраны, будто те могут подтвердить мои слова.       — Тогда почему ты говоришь так словно он тебя не слышит? — Незнакомец отворачивается от меня и утыкается взглядом в сторону.        Я не могу точно понять куда он смотрит, но зато вижу как мальчишка поглаживает ладонь с приборной прищепкой на пальце.       — Мама говорит: человек умирает тогда, когда ты с ним попрощался. — Равнодушно продолжает он.       Что-то жуткое в нём есть. Меня всегда пугали светлые глаза. Он выглядит как сама смерть, онкобольной паренёк провожающий сегодня свой последний день. Я всё ещё не вижу лица, как бы не пытался. Воспоминание не обретает чёткость, дарит мне лишь самые яркие мысли в том момент.       — Я не хотел, чтобы всё закончилось так. — Отчего-то каюсь ему, оправдываю себя, будто этот холод, мелькающий в голубых глазах убьёт меня, пронзая кристаллами кожу, если я продолжу молчать.       — Он ударил первым? — Говорит мальчик. — Ты сказал, что это был он.       — Он не… Почему я должен тебе это всё рассказывать? — Я пытаюсь не смотреть на него в ответ, от подступающей к горлу пугающей тошноты. Однако, всё равно погуляв взглядом от носков собственных кед и грязного пола до потолка непременно совершаю остановку на нём.       — Ты не должен. Мне всё равно, если честно.       Его равнодушием веет за тысячу миль и в тот день я ухожу. Молча. Как мне нужно было поступить изначально.       Приходя в ту же палату через пару дней, я ожидаемо застаю край кровати возле той женщины пустым. Сижу возле своей невольной жертвы в кресле для посетителей и читаю вслух. В школе задали прочитать очередной скучный роман и произнося старомодные словечки, мне кажется, что я хоть немного позволяю ему не отставать.       Я подумал, что будь он в сознании, то обязательно подготовился бы к очередному эссе. Он любит литературу и непонятные термины. Необычное увлечение для хулигана.       Я был голоден. Сразу после уроков направившись сюда. А потому пошёл потрошить местный автомат. Набрал кучу всяких вредностей и зажав подмышкой несколько пакетиков налил ещё стаканчик чая. Помню тонкий пластик сильно жёг кожу и я быстрым шагом вошёл обратно в палату, едва не опрокинув кипяток на себя.       Моё привидение было на месте. Глядело болезненными глазами, покрасневшими от вен и мёрзло в одной тонкой футболке в неотапливаемой ранней осенью больнице.       — Эй, пацан. — Я достал кофту из сменки и протянул ему, приманивая к себе. Он остался на месте. — Вон весь зелёный уже, нечего тут костями греметь.       Спустя долгих полминуты, когда я уже устал держать руку в воздухе и принялся пробовать чай, мальчик всё-таки подошёл. Взял с быльца моего кресла обещанный предмет одежды и укутался.       — Спасибо. — Соседняя с моим больным кровать пустовала, туда он и уселся, разглядывая меня.       — Хочешь есть? — Я протянул ему булочку и на этот раз мальчик прореагировал быстрее, покорно принимая угощение.       Цветной пластиковый браслет, обозначающий его пациентом, свободно болтался на руке. Но мальчишка так быстро спрятал его под рукав, что я не успел прочитать напечатанное мелким шрифтом имя.       — Это твоя мама? — Я указал в сторону недавно покинутой кровати. Он только кивнул в ответ, уже откусывая приличный кусок ароматного теста.       — А ты ему даже не родственник. — С набитыми щеками проговорил незнакомец. — Я видел как сюда приходили его родители и сестра. Тебя с ними не было.       Я подтверждающе качнул головой.       — Да. Пару купюр и медсёстры легко пропускают даже без документов.       Мальчик кивнул, давая знак продолжать и сел поудобнее подтягивая ноги на матрас.       Я тяжело вздохнул. Как бы это ни было глупо, но чаще всего, чтобы выговориться людям не нужны близкие и родные.       Гораздо проще выложить свои переживания незнакомцу. Маленькому созданию, которое выглядит так наивно, что скорее всего не поймёт и половины сказанных слов как следует. Это лучше, чем молчаливая комната спальни, тяжёлыми балдахинами своими выбивающая остатки сонного рассудка.       — Я… Мы были близки до какого-то момента. Ну, знаешь, те самые популярные засранцы, которые гнобят толстяков и очкариков. — Я усмехнулся, поддевая пальцами край оправы, заставляя очки съехать ему на нос. — Таких как ты.       Мальчик на секунду перестал жевать и недовольно уставился в ответ. Его взгляд торопливо прошёлся по моему телу, однозначно останавливаясь на особо выпирающих под одеждой складках жира. «Кто бы говорил» — читалось в самодовольных глазах, но вслух он это не произнёс.       — Ну да… — Продолжил я без тени улыбки. Чувствуя себя несколько побеждённым, но не подавая виду. — Просто нам нравилось иметь власть. Меня уважали за деньги, его за лидерские качества. У нас было мало общего. Я знал только, что он выше тех нищих завистливых крыс, которые окружали меня каждый день моей жизни. Родители настаивали, чтобы я пошёл в обычную школу вместо частной.       Я недовольно шикнул, в раздражении отводя глаза.       — Они думали, так у меня будет больше друзей.       — Они думали ты вырастешь не таким напыщенным снобом. — Мальчик покачал головой, вызывая у меня раздражённую ухмылку.       — Неважно. В любом случае, чтобы во мне ни было, этого хватило на нас двоих. Он никогда не просил у меня дорогих подарков, ему нужно было только внимание и я дал ему это. В ответ получил близкого друга и банду придурков, которые хотя бы внушительно выглядели, не позволяя мне стать жертвой издевательств.       Я отвёл глаза от внимательно следящего за мной собеседника. Мне словно было немного стыдно, но я быстро отогнал от себя это чувство.       — Мы нападали первыми. Так жить было куда проще. — Я запнулся ожидая новой остро́ты, но в ответ было только внимательное молчание.       — Он и я знали друг друга с раннего детства. Его отец часто помогал моему в делах компании будучи хорошим бухгалтером. Друзьями мы стали немного позже.       — Мне хотелось играть с ним в приставку, гонять на великах, смотреть кино в моём личном домашнем кинотеатре — ему гораздо больше нравилось истаптывать городские улицы в поисках заброшенных мест без охраны.       Я отвернулся от мальчика и взглянул на потухшие сейчас обычно огненно-рыжие волосы, торчащие из-под повязки на голове. Поджал губы, проглатывая свернувшийся в горле ком.       — Я был по уши влюблён, а он, казалось, поощряет, уделяя мне внимания больше, чем остальным. Помогая забраться по камням на полуразрушенный этаж очередного здания, обрабатывал ранки на содранных коленях…       — Он любил тебя в ответ? — Паренёк качнулся вперёд, будто это был совсем обычный вопрос, будто это всё лишь выдумка, а не жизнь.       Я был благодарен, что мальчик не оказался настолько маленьким, чтобы спросить как человек может испытывать симпатию к кому-то своего пола, но такие вопросы наверное были не менее сложными.       — Возможно по-своему. — Я скривился. — Он любил многих своих друзей, но не так, как чувствовал я…       — Ты хотел поцеловать его? —Незамедлительно прозвучал следующий вопрос, заставший меня врасплох. — Хотел быть его парой? — Озадачили меня ещё сильнее.       — Э… А ты не слишком мал, чтобы думать об этом? — Я попытался потрепать его по голове в надежде скрыть напряжение, но он увернулся.       — Расскажи мне всё раз начал. — Мальчик с жестокостью впился в голову желейного червячка из незаметно открытой пачки.       Я поёжился, затем тяжело выдохнул накатившее от этого разговора напряжение, стало вдруг совсем легко. Будто я на приёме у врача, который спрашивает об интимных подробностях моей жизни.       — Да, думаю, мне хотелось того же, чего и всем подросткам. Знаешь… романтики, поцелуев на прощание, больше встреч наедине, больше внимания. Иногда мне казалось, что он чувствует то же. Он смеялся над моими шутками, а я принимал этот смех как подарок.       — Звучит дерьмово… — Философски подметил тот облокачиваясь на подушку и не глядя на меня.       — Что конкретно?       — Влюбиться в натурала, например. В добавок, в лучшего друга и пищать от его прикосновений по-тихому как полоумная фанатка.       — Я не фанатка. — Процедил я, глядя на приканчивающего мои сладости мальчика. — Эй, оставь немного, ты... Как тебя там вообще? — Я потянулся к соседней кушетке, выдергивая у него из рук уже пустой пакетик.       — Черт... Это были последние желейки в автомате...       Мальчишка резко сел приближаясь и воспользовавшись моим замешательством сунул что-то в приоткрытый рот. Я сомкнул челюсти морщась и собираясь выплюнуть инородный объект, но быстро почувствовал на языке кисловато-сладкий вкус мармелада.       — Можешь звать меня Джон . — Проговорил он быстрее, чем я успел продолжить возмущаться.       — Ну да, скажи ещё что по фамилии ты Доу. — Я поворочал языком, только осознав как сложно говорить, но всё равно усмехнулся своей неумелой шутке.       — Да, именно так.       Я прочистил горло, намереваясь что-то ответить, но, видимо, конфета у меня во рту была не одна. А когда я раскусил тягучее желе, внутри стало ещё меньше места от выползшей вязкой начинки.       Я указал на рот размахивая пальцами в немом вопросе о том, зачем нужно было пихать так много конфет с претензией на желание меня заткнуть, но Джон понял вопрос по-своему.       — Яблоко и Клубника — они самые вкусные... — Мальчик мечтательно уставился на мои щеки, видимо немного завидуя. — Я обычно оставляю любимое на потом.       — К чему такая секретность? — Наконец сумел произнести более менее внятно я.       Доу завис на некоторое время, пустым взглядом уставившись в направлении меня. Сейчас он уже смотрел на мои щёки без былого энтузиазма, а просто будто находился в прострации.       — Ты не спрашивал про мои предпочтения в еде. — Внезапно заговорил он, когда я уже отвернулся, не ожидая ответа. — Ещё люблю груши, морковь, сельдерей, да и в целом, всё, что хрустит.       Деловито кивнул головой он, глядя как я пытаюсь вернуться к нужной мысли. Однако, пока я открывал и закрывал рот, чтобы сказать что-то, пытаясь понять издевается он или правда странный, паренёк уже успел вынуть что-то из своего кармана и вложить мне в руку.       Я удивлённо сжал пластиковый пакетик, нащупывая содержимое, вроде маленьких круглых шариков.       — А вот это я не люблю. — Продолжил он, затем недовольно скривился, опустив глаза на мою руку. — Леденцы… У меня от них зубы ломит.       — Во первых, спасибо… наверное… — Я как-то на автомате прочитал название конфет и особо не вникнув сунул их в рюкзак. — Во вторых…       — А, это моя тётя вечно приносит по вечерам. — Перебил он, вероятно думая, что отгадал мой следующий вопрос. — До сих пор не могу понять, правда ли она постоянно забывает, что я их терпеть не могу, или глумится…       Я прикрыл глаза, пытаясь не запутаться во всей этой новой информации. А недавно нелюдимый и молчаливый Джон всё тараторил и тараторил, немного ломая мою картину восприятия. Может он нервничает? Или что вообще происходит!?       — …Но вообще она так мило мне улыбается, когда поправляет одеяло, что я думаю у неё просто проблемы с памятью… Но потом она снова и снова приводит с собой Сару, а она бесит меня даже больше чем твёрдые конфеты…       Доу всё сильнее и сильнее размахивает руками, отчего больничный браслет крутится на тонком запястье как флюгер в особо ветреный день.       — Стой, стой, притормози… — Я кладу ему руку на плечо глубоко вздыхая, и тот повторяет упражнение за мной, словно бы медленно оседая обратно на койку.       Мышцы под моей рукой расслабляются и его флегматичное лицо вновь возвращается. Веки прикрывают глаза почти на половину от недавнего состояния.       Он подергивает плечом, намекая что пора бы мне убрать от него руку, и я делаю это как можно быстрее, боясь удара по пальцам. Но мальчик не выглядит злым, скорее просто расстроенным.       — Думаю, ты понял, что я спрашивал про имя. — Осторожно начинаю я, а Джон до сих пор не идёт на зрительный контакт, глядя куда-то в бок. — Ты так разволновался из-за этого вопроса?       Доу кивает.       — Я не люблю своё имя, я… просто будет проще если ты не будешь произносить его и вообще знать.       — Как скажешь, друг. — Я пытаюсь подбадривающе улыбнуться, но понимая, что он больше не смотрит, просто отвожу взгляд и в задумчивости сёрбаю чай. — А я ▪▫ ҈༒҉ ҈ ҉⌳.       — Мне тоже не очень нравится моё имя. Наверное мама просто начиталась модных журналов или… — Я пытаюсь подобрать слова, но замечаю как мальчик дрожит, сдерживая смех.       — Прости-прости, — Он начинает громко хохотать под моим недовольным взглядом.       Я складываю руки на груди, пытаясь держать суровое выражение лица, хотя и самого тянет улыбнуться.       — Просто, — Джон отдыхивается. — Когда мама принесла кота домой Сара назвала его также. И каждый раз как он наделает на ковер было что-то вроде: «ну ты и засранец, ▪▫ ҈༒҉ ҈ ҉⌳. Надо сменить твой корм на безглютеновый».       Несмотря на явную издёвку мне отчего-то стало тоже весело. Видеть как он улыбается от воспоминаний.       — Кстати, у него тоже было такое очаровательное пузико. — Он несильно ущипнул меня за живот.       — Эй, ну это уже слишком. — Я показательно потёр тронутое место. — Ты поставил цель отыграться на мне за всех оскорблённых очкастых сородичей?       Мальчик закатил глаза.       — На самом деле это очень даже мило. Мне нравилось, что оно мягкое. — Он еле заметно улыбнулся.       Мы замолчали, вскоре возвращаясь к своим делам. Я — читать книгу, а он развалился на кровати, вытягиваясь в полный рост и то ли спал, то ли тоже слушал неинтересный рассказ.       — А… кто такая Сара? — Я перелистнул страницу, ожидая ответа. Мальчик немного помедлил.       — Моя младшая сестра — та ещё заноза.       Я вновь непринуждённо листнул, скорее чтобы создать фон, чем вчитываясь в строки.       — Оу, так она делает что-то конкретное или… — Я неопределённо развел руками.       — Вообще-то это ты здесь собирался поделится горьким опытом. — Мальчик нахмурился, но быстро сдался, даже не удостоив меня взгляда изподлобья. Он откинулся обратно на подушки. — Я расскажу о себе позже, если, конечно, ты придёшь сюда снова.       — Ага. — Неопределённо пожал плечами я. Мне и самому было сложно понять зачем я прихожу. Наверное, это было лишь эгоистичным желанием облегчить муки совести якобы добрыми делами.       Мы просидели так довольно долго. Я вспомнил ещё пару случаев, весёлых передряг, в которые затаскивал меня бывший друг.       Я не особо торопился двигаться к развязке, о которой изначально и спросил Джон. Но, кажется, он и не возражал. Улыбался только иногда, с каждым разом всё чаще переводя взгляд с серой стены на меня. И мне это нравилось.       Мне понравилось когда мы и вовсе отошли от темы, стали говорить о книгах, фильмах, обсуждать что могла значить та или иная сцена.       Доу выглядел как мальчишка из младших классов, которому впору играть в спортивные игры и смотреть мультики про супергероев. Но когда высокий детский голос начинал говорить взрослые мысли, я чувствовал равенство. Что-то он понимал даже лучше.       Так мы просидели до самого вечера. Пластиковый стаканчик уже давно помещался в руке целиком смятый и пустой, книжка была забыта и упакована в рюкзак, а выглаженное бельё свободной койки смятой кучей собралось под нами.       Никто из нас не заметил как я сел ближе, как быстро стемнело на улице. Питер говорил о том, что бедная маленькая Офелия вовсе не путешествовала по волшебным местам, а Фавн оказался всего лишь ангелом смерти. Он продолжал всё более жуткую теорию, углубляясь в сюжет как можно дальше, а я только кивал.        Холодные тени уличных дешевых фонарей постепенно стали единственным ярким источником в палате с кучей маленьких огоньков. И сейчас, казалось кожа мальчишки вовсе не болезненно-бледная, синяки под глазами выглядели всего лишь тенями, маленькие худые руки кутались в школьную спортивную кофту. Незнакомец выглядел совершенно обычным. Его чарующие голубые глаза горели таким искренним интересом, что стало жутко и очень тоскливо при одной только мысли как они могут погаснуть от болезни.       Он отчего-то замолчал, уставившись на меня и я только осознал, что уже пару минут совсем не подаю признаков активного слушателя, а просто рассматриваю его.       — Кхм, — я отвёл глаза. — Прости, просто я…       — Ты можешь смотреть на меня сколько захочешь! — Выпалил внезапно паренёк, и я неосознанно вернул глаза к нему.       — В смысле… Ты… — Он потёр шею в неловкости, но всё ещё смотрел на меня широко раскрытыми глазами.       Я улыбнулся, видя его смущение. Такая яркая эмоция выглядела как настоящий подарок после всех тех недовольных и флегматичных лиц, что он показывал ранее.       — Спасибо. Буду иметь ввиду.       Мальчик поджал губы, и мне показалось, что его щёки чуть-чуть порозовели, когда он стянул с себя слишком большую на него форму и протянул мне.       — Скоро будет вечерний осмотр. Медсёстры заметят отсутствие. — Он сполз с кровати, собираясь не глядя уйти.       — Эй, тут как в холодильнике. — Я схватил его за запястье вкладывая обратно кофту. — Оставь пока себе, а в следующий раз отдашь.       Я постарался скорчить дружелюбное лицо, хотя в голове уже мелькали варианты расправы физрука надо мной.       — Правда? — Он вновь обернулся. — Ты ещё придёшь сюда?       — Верно, малыш. — Мальчишка улыбнулся краешком губ. Но удивится тому, что он даже не разозлился на прозвище я не успел.       — Тогда до встречи, котёнок.       Ну конечно, кто бы сомневался.       Он двинулся к выходу, уже со спины махая ладонью.       — Помнишь, да? Живой.       И не дождавшись ответа мальчишка скрылся за дверью.       — Живой… — Шёпотом повторил я. Несильно сжал в собственной руке немного прохладную другую — с кучей приборных прищепок и тоже покинул царство мёртвых.