Мне было страшно

      Это было странно. Вот так вот приходить сюда: сначала раз в неделю, затем два, а позже и вообще каждый день, как уроков было чуть меньше семи.       Я вечно закупался сладостями, заходил в палату с подпрыгивающим к горлу сердцем, и каждый раз обнаруживал своего нового друга на месте.       Раньше мальчишка просто улыбался, со временем — кидался крепко меня обнимать при встрече. Такой низкий, он едва доставал мне до груди, но так шустро и порывисто он оказывался прижатым ко мне, что нередко сладости падали на пол.       Необычно было и то, что впервые я покупал что-то не для того, чтобы произвести впечатление, а просто увидеть, как получатель легко и быстро расправляется с мягкими конфетами, обгладывает острыми зубками яблоки, и после до жути довольный валится на кровать.       Ещё бывало Доу и вовсе не притронется к угощению, только внимательно слушает целыми днями мои школьные байки и двигается ближе незаметно.       В нашей дружбе было слишком много «но». Например, спокойно проводить время вместе в окружении «спящих глубоким сном» людей. С моей стороны — кормить непонятно чем больного ребёнка. С его — быть тут раньше меня изо дня в день.       Но люди эти были слишком молчаливы. Мальчик сказал, что не имеет никаких аллергий на красители, и не болен ничем, что могло бы нести опасность в еде. А последний вопрос о самой болезни я так и не стал поднимать.       В общем-то мне было всё равно. Да, вот так легко я забывал обо всех последствиях, что могли лечь на мои итак обременённые последними событиями плечи. Однако, слишком спокойно мне становилось, когда малыш ложился мне на колени, сворачивался клубком в уже бывшей моей кофте, и быстро засыпал под мой голос. Так он делал, когда я приходил с утра в силу сменного графика в школе.       Мальчик вечно такой заспанный в семь часов, на рассвете потирающий глаза и глубоко зевающий — было видно, что не успел проспаться как следует, но всё равно отчего-то приходил вовремя.       Сегодня был один из таких дней. Джон уже мерно посапывал спустя всего десять минут встречи. Хотя меня это и не смущало. Было отчего-то очень лестно, что друг улыбнулся мне, сказал всего пару слов «Доброе утро», а потом доверчиво быстро заснул, согревал теплом ноги и нечто бьющееся за рёбрами.       Я замолчал, едва успев начать говорить. Знал ведь, что спустя час или пол мальчик проснётся, да сам заговорит меня пуще некуда. Ну и ещё, наверное, мне нравилась эта тихая идиллия.       Я улыбнулся и нерешительно поднял ладонь над его макушкой. Тёмные торчащие волосы выглядели мягкими, хотелось провести по ним рукой. Джон никогда не позволял мне сделать это, так может на этот раз он не заметит…       Раз. И моя рука уже путается в чужих волосах. Я сглатываю, в волнении о том, как он разозлится, но продолжаю. Я медленно раздвигаю пальцы, пропуская сквозь них мягкие как пух волосы, приглаживаю их слегка и… Прямо под сдвинутым локоном оказывается гладкая бледная кожа — залысина прямо на макушке.       От неожиданности я почти отдёргиваю руку, но тут замечаю как на меня смотрит один приоткрытый глаз. И убрать ладонь от мягкой макушки кажется сейчас самым неправильным на свете.       — Противно? — Полусонным голосом спрашивает он. — Просил ведь не трогать, а ты как всегда…       — Нет! — Я прохожусь по всей длине шелковистых прядей, будто в доказательство, но на самом деле мне и самому до жути нравятся ощущения. — Они очень приятные наощупь. — Честно говорю я.       Он недоверчиво хмыкает, но только закрывает глаза обратно, позволяя мне продолжать гладить и мне даже начинает казаться, что он снова дремлет, как мальчишка продолжает:       — Тогда наслаждайся ощущениями пока можешь. Скоро и оставшихся не будет.       У меня в животе внезапно холодеет. Химиотерапия? Рак? Так страшно внезапно становится. Словно бы то самое чувство с первой встречи, только ещё хуже. Жутко, больно и тяжело.       Джон никогда раньше не называл свой диагноз, вечно уходил от темы, а я и не настаивал. Будь у меня что-то серьёзное, то я не хотел бы болтать об этом, видеть жалость в глазах узнавших. Я бы тоже молчал…       Неприятные капли щекочут лицо, быстро скользят по лицу, я едва успеваю словить те свободной рукой и только надеюсь, что мальчишка не заметит неосторожного движения.       Но постепенно и тело предаёт меня, дрожь опускается с лопаток, проходит по запястьям, и в итоге оседает на кончиках пальцев. Тремор отбивает касания на тёплой коже и её хозяин действительно замечает неладное.       Джон просыпается окончательно, переворачиваясь на спину, открывая глаза.       — Что? — Он испуганно садится, едва не столкнувшись лбом со мной. — Почему ты плачешь? — Мальчик тянется к моему плечу и легонько прикасается, потирая спину, будто боится сильно надавить.       — Прости, всё нормально. — Я отмахиваюсь, прикрывая лицо руками. Становится очень стыдно смотреть ему в глаза. Ненавижу то, что не умею сдерживаться. — Знаю, ты не хочешь говорить об этом.       Отворачиваюсь ещё усиленнее. Вот же ш… звучит как манипуляция, чтобы узнать больше подробностей.       — То есть… ты просил не трогать твою голову… а я… и теперь я начал размышлять…       Я делаю глубокий вдох. Предложения всё никак не складываются воедино. И, кажется, не поднимать тему у меня получается из вон рук плохо.       — Ты думаешь, что я смертельно болен? — Его голос меняется с тревожного на тихий и спокойный, холодные ладошки пытаются убрать мои собственные, крепко сжатые на покрасневшем лице. — Это «частичная алопеция». — Тяжело выдыхает он. — Проще говоря — облысение из-за нехватки каких-то ферментов в организме.       Замираю на месте. Прохладной волной что-то скатывается вниз и растворяется. Уже около двух месяцев я молчаливо прощался каждый раз опасаясь, ведь наша встреча могла стать последней. Весь этот груз давил и давил, незаметно нагнетая, укладываясь поверх чувства вины за бывшего друга, поверх всего, что я так безвозмездно получал от нового знакомого. Заботу, улыбки, внимание, тепло, что так эгоистично не хотелось терять. Кого не хотелось терять.       — Я думал ты умираешь. — Признаюсь я, позволяя ему расцепить мои руки и заглянуть в лицо.       Звучит это глупо и неэтично, но он всё равно улыбается. Его тонкие брови сведены к переносице и приподняты.       — Да. Я понял. — Он смотрит на меня ещё пару секунд, прежде чем прерывисто двинуться в объятие.       В ответ я неуверенно заключаю в кольцо рук худую спину. Раньше мы обнимались только в приветствие и прощание.       Джон прижимается своей прохладной щекой к моей, обхватывает руками заднюю часть шеи, легонько сжимая.       — Ты правда так расстроился из-за меня? Тебе было настолько грустно из-за какого-то полулысого незнакомца? — Он шепчет, хотя в палате и нет тех, кто станет подслушивать.       — Просто переволновался, я не хотел рыдать или показательно…       — Ч-ш-ш… — Мальчик гладит меня по волосам. Я чувствую как он накручивает мои пряди на пальцы и пропускает расчесывая. — Ты тоже мне нравишься.       — Ты не незнакомец. — Произношу слишком кратко ответное признание. И пусть оно должно быть длиннее, с дифирамбами да ответвлениями, как я привык, но от того и короткое, что я никогда не репетировал правду.       Он понимает, усмехается мне в плечо, потому я просто улыбаюсь, пусть он и не видит, расслабляясь и не воспринимая это всерьёз. Становится так легко, что я даже не возражаю, когда он так и не расцепив руки, вновь удобно устраивается у меня на коленях.       От него исходит тепло. Проступает прямо через неизменную больничную пижаму и растекается по груди, шее, размеренным дыханием оседает прямо за ухом.       Если моё имя и напоминает кошачью кличку, на настоящего кота больше похож он. Свернулся калачиком и спит, издавая вибрирующие звуки, словно мурчание. Я даже не замечаю, как под этим мистическим наваждением тоже расслабляюсь, съезжаю по стенке кровати вниз, прямо на жесткую подушку.       В тот день я пропускаю занятия, утопаю в обволакивающем покое сна, просыпаясь всего на секунды. Сначала, чтобы перевернуться набок, смещая тяжесть с груди на место рядом, обнимаю крепче источник тепла, не особо осознавая, что это человек и только когда мне хмыкают прямо в ухо я смутно возвращаюсь в реальность.       Открыть глаза я не успеваю, слишком правильно и успокаивающе гладят ладошки по позвоночнику, по-родному тарахтит чужое сердце напротив.       Просыпаясь уже в вечернем сумраке, я касаюсь спросонья щеки, с закрытыми веками шарю ладонью по кровати, но нащупываю только ещё не остывшую пустую простынь.       Кожу на скуле странно тянет, чудится шершавое прикосновение потресканных губ. Только когда я окончательно прихожу в себя и оглядываюсь, рядом никого не нахожу.       Я по привычке поднимаю запястье с электронными часами. «20:00»! Родители будут в ярости. Я быстро вскакиваю, не особо заботясь, чтобы заправить вылезшую из штанов рубашку, а тем более постель. Делаю себе мысленную заметку, чтобы начать оставлять «чаевые» несчастной медсестре убирающей бардак и выбегаю из палаты, чуть не забыв прихватить рюкзак.       «Наверное, показалось» — думаю я, разглядывая пошарпанное здание больницы в окно отъезжающего такси. Приснился тот поцелуй. И из всех пылающих светом комнат именно пустую, тёмной глазницей зияющую наружу фасада мой мозг выбирает, чтобы ощутить пристальный взгляд. Чтобы дорисовать низкий детский силуэт.       

***

      Как оно часто бывает с чем-то хорошим, если ты счастлив слишком долго, то в один момент всё полетит в бездонную пропасть.       Я был неправ, когда перестал приезжать в больницу. Просто буквально через пару дней с моего последнего визита мне разбили лицо, обваляли в пыли и сломали зуб. Я выглядел как побитый мешок дерьма, чувствовал себя точно также, не человеком, а просто мусором.       Шли недели и я всё убеждал себя, придумывал причины. Сначала я не хотел, чтобы Доу видел мои ушибы, чтобы задавал вопросы, на которые я не мог ответить, а ещё хуже начал жалеть, даже не зная историю целиком.       Когда синяки прошли, а царапины превратились в розоватые линии, я уже думал иначе. Теперь я был не достоин снова войти в палату с бывшим другом, лежавшим там по моей вине.       Но правда всегда была на поверхности. Она пряталась в сбритых длинных русых локонах на полу, ярко виднелась в щели между зубами от отломанного клыка, который я отказался восстанавливать у дантиста, она сквозила ядом в отражении настенного зеркала, куда я не решался заглянуть.       Мне было страшно. Я словно только осознал, что сделал что-то непростительное, за что не должен был прощать себя так легко, не мог позволять себе с кем-то сблизиться.       Ему наверняка там одиноко, а я всё не решался, шёл на поводу у себя. Ведь только после драки пришло чёткое осознание насколько таким поломанным людям нельзя касаться других.       Ему одиноко, но он справится. Я эгоистично копал себе могилу, прячась в своём маленьком мирке, где я не мог винить себя ещё больше, так ни разу не приехал и не позвонил в больницу. Это была ещё одна моя огромная ошибка.       — Что? — Я едва не выронил трубку.       Медсестра на секунду замолчала, затем тяжело выдохнув.       — Случился сердечный приступ. — Её уставший голос эхом отдавался в динамиках. — Пока не установлена причина… Врачи проводят экспертизу в данный момент. Точное состояние больного неизвестно.       Сухие будто заученные реплики звенели в ушах весь путь до самой больницы. Четыре утра довольно рано для путешествий, но родители, кажется, не заметили, как я тихо улизнул через балкон на первом этаже.       Тусклое утро. Вязкий как кисель туман. Ступишь в этом угнетающем направлении и больше не вернёшься.       Такси всё подтормаживало, то ли из-за плохой видимости, то ли из-за пробок на перекрёстках. В конце концов, у дальнобойщиков график сна сбит прямо как у меня.       Я сильнее кутаюсь в тонкую джинсовку, озноб пробирает до костей. Что будет если мой рыжий… друг не переживёт эту ночь. Наверное, сейчас меня интересует только не сделает ли это меня убийцей, подло и бесчувственно, но зато я не вру себе.       Если он умрёт, я буду помнить это всегда — не больничные палаты и запах хлорки, я убил его совсем в другом месте…       Моя семья подставила его отца. Свалить любые махинации с документами на главного бухгалтера оказалось не так уж и сложно. Заставить его сидеть до конца жизни в тесной тюремной камере тоже.       Кто поверит на слово, если не можешь позволить себе хорошего адвоката? Точно не судья со всеми доказательствами на руках. И не полиция, мечтающая поскорее закрыть своё дело, да кинуть папку в пыльный архив, отправив на полку чью-то бессмысленную жизнь.       Я знал об этом. Отец вообще редко со мной разговаривал, а уж тем более не посвящал в дела бизнеса, но я слышал разговоры по телефону и беседы с юристом, прибавить к тому разбросанные по всему столу отца документы и пазл легко сложился. Поступок был крайне мерзким, нечестным и трусливым. Он вызывал лишь осуждение.       Но, я не имел возможности повлиять на это. Точнее имел, вот только усиленно убеждал себя в правильно сделанном выборе. Не то чтобы я мог попросить своих родителей честно принять наказание, сесть в тюрьму на долгие сто восемьдесят лет и посылать мне слёзные письма-поздравления с днём рождения. Я бы не стал сочинять даже для себя будто с моими такими близкими по крови людьми меня связывало чуть больше семейного портного и пары старых как бабушкино столовое серебро горничных, однако…       Однако что-то упорно не давало мне совершить хотя бы попытку избавиться от них. Это безразличие держало наше семейное древо много лет, пылилось постными минами на старых и непременно нарисованных маслом портретах. Все они были несчастны, но, видимо, сквозь года ведения нелюбимого дела, разделения брачного контракта по расчёту вместе с холодной постелью, и взращиванием нового, такого же бесцветного поколения, они просто выгорали до конца.       Мои тёти и крёстные, бабушки и дедушки, мои мама и папа, спустя столько времени обретали спектр эмоций, выражаемый на стуле у паспортного фотографа, таким же они прочили стать и мне. А я уже даже не был против, цеплялся только покорно за гранит семейных связей, ломал зубы о чёрный камень, но продолжал оставаться верной собачонкой.       Наш последний разговор с другом оказался контрольным выстрелом. Именно тот день я называю убийством. Тогда я отказал в помощи человеку, загнанному в угол, даже не попробовав что-то сделать.

~~~

      Старое заброшенное здание. Там ветер просачивался сквозь гнилые доски, завывал в пустых коридорах, выскабливал кусочки бетона вокруг итак торчащей арматуры.       А он кричал на меня, кидая обвинения, почти плакал, да так сильно растирал глаза, отворачиваясь, что я понимал — они слезятся не из-за ветра. И мне было правда жаль, внутри кто-то медленно сдирал с раны изоленту. Просто пластырь наклеить было некому, а под рукой оказался только грубый строительный скотч.       — Ты же знаешь, что я люблю тебя, мне так жаль.       Я не чувствовал к нему хоть каплю слепого почитания как это было с родителями и мне стало определённо ясно — это что-то живое, больше чем выдолбленное воспитанием правило.       — Не верю! Ты хотя бы попытался поговорить с отцом?!       Я молчал.       — Для тебя правда и моя жизнь оказались менее ценными, чем твои лживые предки, которых ты видишь раз в день за завтраком! Мой отец… что будет с ним? Что будет со мной без опекуна?       — Они мои родители, я не мог… — Я потянулся к его руке.       — Не смей прикасаться ко мне. — Прошипел он, а рыжие ресницы дрогнули. — О любви ты умеешь только болтать. Хватит притворяться будто знаешь, что это значит.       Годами выстроенная видимость авторитета в школе развалилась за одни короткие сутки. Всего-то сплетни, «приукрашающие» мои реальные заслуги, всего-то напиханный глупыми записками шкафчик, пару набранных килограммов в честь осени, стресса или вообще того, что я «продажная свинья» и что было правдой — продался за серотониновый эффект шоколадок.       Конечно, моей выдержки часто не хватало, чтобы вести себя достойно и взросло (как полагалось настоящему мужчине) на провокации бывшего друга. Я злился, метался от кажущейся несправедливости и даже пару раз хватал рыжего засранца за шиворот.       А он доводил меня ещё сильнее. Одним движением руки попускал своих разъярённых громил, рвавшихся его защищать, повисал расслаблено на моих руках и наигранно хлопал своими длинными ресницами.       — Ну что, поцелуешь?       — Не в силах сдержать жар в штанах, чтобы меня не потрогать?       И когда я уже успел возомнить себя главной жертвой во всей этой истории, он сделал новый шаг. Вечером главный бухгалтер моего отца был заключён под стражу. А на утро новостные сводки во всю обсуждали попытку суицида очередного запутавшегося в «надуманных драмах» подростка. Роковой прыжок того самого рыжего парня, с того самого заброшенного здания       Такси остановилось на светофоре, за холодным стеклом ползли белые полосы, практически полностью скрывая соседние машины, а из динамиков колонок тянулась тихая попсовая песня.       Я отвлёкся на эту едва уловимую мелодию и вдруг представил как пою нечто подобное Джону. Напеваю полузабытые фразы неумело, а он смеётся, пытаясь подстроиться хором, или… Или может для него это вообще могло бы стать колыбельной и мальчик бы привычно свернулся рядом, как большой ласковый кот. Губы тронула улыбка.       — Не можете дождаться встречи? — Слишком понимающим голосом подметил водитель.       — Что? — Не сразу понял я, отвлекаясь от мыслей. — Нет, нет, что вы, в такую рань на свидания не ездят. — Криво отшутился я, надеясь на точку в этом разговоре.       

~~~

      Машина наконец заехала на больничную стоянку. Я быстро достал несколько смятых купюр, буквально пихая их водителю и ринулся ко входу в серое здание.       Знакомая медсестра даже не взглянула в мою сторону, методично заполняя что-то в журнале. Люди в белых халатах недоверчиво смотрели мне вслед, пока стремительным бегом я поднимался на тот самый этаж.       Я на секунду остановился посреди коридора. Видимо, за время пока меня здесь не было пару длинных запылённых ламп у потолка совсем сгорели и теперь даже не моргали. А вдруг я перепутал?       Нет. «Отделение интенсивной терапии» — гласила табличка прямо над моей головой. Я снова побежал, будто бы сейчас мог серьёзно повлиять но его жизнь. Спасти, как не поступил, когда это действительно было нужно.       В тишине мои быстрые шаги звучали особенно гулко, гремело сердце, перехватывало дыхание. И вот… Я торможу у нужной палаты, ныряю внутрь, как в холодный омут. Но его кровать пуста.       Страшные мысли закрадываются в мою голову. Идеально застеленная кровать кажется миражом, искажением в тускло освещённой окном комнате. А я так и не шевелюсь. Сжимаю кулаки в ужасе. Он же не…?       — Его перевели в другую палату. — Отвечают на мой немой вопрос.       Я оборачиваюсь, замечая мальчика. Он изменился. Голова теперь абсолютно гладкая, под глазами запали тени вдвое темнее чем прежде, спина ссутулилась, словно бы ему сложно стоять. Это не болезнь, это усталость.       — Давно не виделись. — Он улыбается немного тускло, поправляет круглые очки на переносице.       — Здравствуй… — Я не решаюсь подойти. Те объятия, которые мы дарили друг другу раньше кажутся такими далёкими, такими неуместными сейчас.       Доу оказался смелее, чем я, сам сделал ещё несколько шагов. Ровно таких, чтобы только носки нашей обуви ограничивали от прикосновений. Он задрал голову, упёрся всё тем же понурым взглядом, сверля во мне дыру.       — Я должен узнать как он. — Неуверенно начал я, не зная то ли отодвинуть друга за плечи, то ли просто убежать. Он был слишком слабым, чтобы меня остановить, но в этой давящей тишине, наступившей после моих слов, мне нужно было спросить разрешения.       — И больше ты ничего не хочешь мне сказать? — Он зло прищурился, ещё ближе придвинулся, задирая нос. Но не прикасался. Из брезгливости к предателю — подумалось мне.       — Почему ты не приходил? — Мальчик сглотнул перед следующей фразой. — Я настолько быстро тебе надоел?       — Прости. Я должен знать, что с ним… — Противно. Глупо и мерзко уходить от разговора вот так вот, но мне ведь не привыкать?       — Оу… — Он усмехнулся, расползаясь в улыбке, натянутой, слишком широкой. — Ничего особенного. Просто кто-то вырвал все провода и трубки разом, а среди них оказались и датчики, что тут же зафиксировали остановку сердца.       — Что? — Я не мог поверить своим ушам.       — Твоего друга просто перевели в другую палату для безопасности. Она будет запираться специально для того, чтобы кто-то отчаявшийся, кто-то запутавшийся не придумал сомнительный план, чтобы вновь увидеть человека, который бросил его.       Он вдохнул побольше воздуха. А я молчал в ответ, ожидая, что мальчик добавит что-то ещё к своему признанию.       — А если бы это был я?! Если бы я умирал, ты бы даже не узнал об этом. — Он начал криком, а закончил грустью. — Я бы умер и мы бы не попрощались, тебе бы было всё равно… не так ли?       Его лицо исказила боль — горькая боль. И я было ринулся по привычке к нему, но вовремя себя одёрнул.       — Когда я зашёл в его палату, меня посещали страшные мысли. Я вдруг подумал, что ты должен узнать, если с ним что-то случится, ты должен приехать… — Он остановился поднимая взгляд с пола на меня. — И ты правда здесь. Не ради меня. Ради него.       — Ради себя. — Перебил я. — Всё что я всегда делаю — это ради себя.       Я просто глядел на него не отрываясь. Впервые я произнёс это вслух. Правду, которая раньше звучала в голове только как самоуничижение, теперь, сказанная вслух она жгла язык, зато отпускала душу.       — Ты плакал. Тогда, когда подумал, что я болен и умираю. — Он цеплялся за этот случай без отчаяния в голосе как это было совсем недавно. Мальчик приводил аргумент и на этом всё.       — А его я знал несколько лет. Думал, что люблю, но сейчас мне всё равно. Я даже не злюсь на тебя, я просто…       Не знаю. Не знаю, что делать и говорить, куда идти и к чему стремиться. Мне хотелось чувствовать и я убеждал себя, что переживаю. Поток мыслей прервала внезапная теснота в животе.       Он обнял меня.       — Даже если тебе было не жаль никого из нас. — Он уткнулся носом мне в грудь и крепче сжал ладошками рубашку на спине. — Я скучал… так сильно.       Рука неосознанно поднялась к его голове, сухие пальцы скользнули от макушки к затылку. Я вдруг представил как он сидел целыми днями в одной комнате, листал учебники, может иногда говорил с тётей и приходил на живую могилу матери. Он хотел того же — чувств, которые ему не могли дать белые стены больницы.       — Может быть меня хватит на нас двоих? — Мальчик поднял голову, его уставшие глаза пылали надеждой, тоской и одиночеством.       — Джон, я не…       — Питер, меня зовут Питер! — Я опешил, сжимая ладонь у основания его шеи. — Просто моё имя, оно как плохая примета. Вечно случается что-то неладное. Вечно кто-то уходит! Мама часто его повторяла и вот… она, она…       Он отстранился и схватил меня за руки, аккуратно так, но цепко.       — Но мне ведь больше нечего терять! Сейчас всё позади, верно?!       Я посмотрел в огромные глаза, спрятанные за стеклянными линзами. Они были так близки к глазам безумца. И меня затошнило. Кислый привкус во рту оказался почти невыносим. Это я с ним сделал?       — Питер… — Я практически упал на колени, прижимая к себе худое тело и собственным весом утягивая его тоже на пол. — Прости меня, Питер, я так виноват перед тобой.       Обычный мальчик. Нелюдимый. Он даже не хотел знакомиться со мной в первый раз. А мне было просто любопытно, и из-за своего любопытства…       — Нет, нет, просто… — Питер всхлипнул, вжимаясь мокрым носом в мою шею. — Не уходи больше, не бросай меня, будь рядом. Я готов отдать всё что угодно, готов принести любые жертвы.       — Я не могу. — Мальчик вздрогнул и затрясся ещё сильнее в моих руках. — Мои родители влезли в очень плохое дело и мы уедем. Завтра.       Я почему-то зарыдал вместе с ним, раньше я знал, что смогу вернуться, что может мы встретимся однажды снова, а если нет, то я бы выведал его имя в архиве и узнал, не важно как.       — Мы уедем так далеко, Питер. — Он тихонько заскулил, до боли сжимая кожу на моих лопатках, а я в ответ прижался губами к гладкой головешке. — Прости, прости, прости…       Я всё твердил надломленным голосом, пока ком в горле не превратил его в хриплый шёпот.       Мы просидели так очень долго, а затем, словно осознав насколько мало времени, начали говорить. Обо всём. Я рассказывал истории из школы, игнорируя последние события, он — остроумные шутки из книг. Мы по привычке опустошили автомат, и, наевшись сладостей целыми часами продолжали говорить и говорить, затем замолкали на пару минут, просто глядя друг на друга, переводили дух и снова говорили.       Когда разговоры напоминали всякие глупости, я не чувствовал скуки или абсурдности, я чувствовал только близость. В туманный день, сумерки и мелкий дождь за окном внутри нашей палаты почему-то летали солнечные зайчики, отражались в его глазах, падали на щеки непроизвольно капающими бликами — их он быстро стирал рукой, продолжая улыбаться.       Солнце клонилось к закату, а я вновь превратился в наблюдателя моих воспоминаний. Третий лишний, запертый в этой комнате с теми событиями и людьми, которых начисто стёр из головы. И глядя на своё же светящееся от счастья лицо, я задавался вопросом: почему забыл, не сопоставил такое знакомое имя и лицо?       Наверное, я не любил ошибаться. А в тот день совершил слишком много летальностей. Ведь тогда мне казалось, что у меня нет выбора, я должен уехать вслед за родителями, не пытаясь сопротивляться или хотя бы что-то придумать. Их проблемы и грехи прибавлялись к моим и бегство выглядело наиболее правильным.       Картинка больницы перед глазами подёрнулась дымкой и исчезла, я вдруг схватился за затылок и упал на колени. Чернота подо мной из твёрдой превратилась в слизкую воронку, поглотила и затянула в пропасть.

***

      Шорох. Звук чего-то прокатившегося у самого уха, бурлящая вода. Всё это отдаётся такими адскими вибрациями, что хочется выплюнуть собственный мозг, чтобы прекратить боль.       Я медленно открываю глаза. Надо мной знакомое бледно-оранжевое небо заката, высокие деревья с остроконечными ветками, только камни всё сыплются сверху, падают на саднящую кожу рук. Из последних сил я приподнимаюсь и резко дергаюсь назад.       — Нет! Не двигайся! — У Питера слишком перепуганное лицо. Прямо как тогда, когда он просил меня не уходить, но немного другое… Взрослое, осунувшееся и удлинившееся.       Я послушно замираю, не до конца осознав происходящее. Голубыми напуганными глазами на меня смотрит мальчик из больницы. Неловко скользит ногами по наклонной поверхности ко мне. Под его ногами разваливаются камни. Он поскальзывается снова и снова, хватаясь уже изодранными в кровь пальцами за выступающие коряги корней.       Осторожно я оглядываюсь назад, шею тоже простреливает. Морщусь и вдруг понимаю насколько близок к настоящей пропасти. Буквально в двух сантиметрах от моих рук хрупкая почва осыпается, а в паре метров ниже течёт бурная река. Она так быстро уносит крошащиеся камни, что я уверен, будь там человек, не смог бы продержаться над водой и пары секунд.       По одному пальцу перемещаю с края ближе на свой крохотный островок. Подо мной в сухой земле так много трещин, что остаётся только надеяться, чтобы она не обвалилась при любом неаккуратном движении.       — Я-я постараюсь спуститься ниже, не вставай. — Питер обращает на себя моё внимание, а я лишь смотрю широко распахнутыми глазами на него в ответ, слушая каждое слово.       Горло постепенно охватывает спазм, он уменьшает поток воздуха. Очень знакомое чувство — паника. Я пытаюсь вдохнуть глубже, едва машинально не хватаясь за грудь, но не успеваю наделать глупостей.       — Д-дорогой! — Питер пытается говорить строго, хоть дрожь в его голосе и выдаёт волнение. Его нога в очередной раз соскальзывает, но тормозит на следующей ямке. — Просто подожди, в-всё будет хорошо. Я почти.       Парень улыбается мне, и не смотря на очень страшную фразу «всё будет хорошо», мне становится немного легче дышать.       Я так долго этого ждал. Тот туманный, но солнечный день.       «Я вернусь в этот город»       «Я найду его»       Но я отнекивался, решил, что ничего не выйдет, снова даже не попробовав и он нашёл меня раньше. А как же Люси? Она не заслужила расплачиваться за моё бездействие, за его сумасшедшую голову, добитую вечными расставаниями.       Он протягивает мне руку, неустойчиво подрагивающую, но терпеливо ждущую.       И я хватаюсь. Его липкая высыхающая кровь скрепляет нас ещё крепче. Питер дергает меня вверх, боль вновь прошивает всё тело, двигаясь прямиком по позвоночнику. Я только выдыхаю, пытаясь не закричать, вцепляюсь второй в его плечо и приваливаюсь к обнажённой груди, прижимаю к вертикальной земле, не позволяя нам потерять равновесие в сторону обрыва. Он тоже обнимает меня — как спасательный ремень или хуже.       — Идём домой, Питер. — Хрипло шепчу я, так и не двигаясь. — Больше я тебя не брошу.       

«Трусливый лгать по жизни обречëн»