Андория для грустных

Арчеру было по нраву временное бездействие в медотсеке. Тоном, не терпящим возражений, Шран заточил его на временный карантин после того, как обнаружил у него под кожей транспондер. Пусть от «Пулкаара» и остался один космический мусор, коммандер все-таки решил, что осторожность не помешает. Во многом своей победой андорианцы были обязаны Череку. Череда точных попаданий в средство маскировки дала им выгодное преимущество. Но финальная бомбардировка хищной птицы из торпедного отсека «Кумари» после спасения Арчера отправила ромуланцев строить козни на тот свет. Поцелуй с кадетом Шран вот уже несколько часов пытался вывести за скобки, но не получалось. Он сам ответил ему с не меньшей горячностью, в этом сомнений быть не могло. Поражало другое. Природа терранцев, как открыл Шран, не уступала андорианцам в темпераменте. Пусть в действиях кадета было немало аффекта от случившегося, коммандер решил не сердиться, а узнать причины такого поведения. К тому же Арчер стал просто невыносимым. Пока он лежал в лазарете, он требовал себе все больше и больше внимания. Он умел смотреть умоляюще, даже заискивающе. В какой-то момент от выбил себе привилегию держать Шрана за руку, будто находился на смертном одре, а не на карантине. А все только для того, чтобы Шран нашел время посидеть возле его койки. Его интересовал любой рассказ — будь то характеристика плазменных турбин или особенности внешней политики Андории. Нельзя сказать, что Шрану эти разговоры не полюбились. Он знал, что доверяет Арчеру и искренний интерес к его родной планете заставлял сердце оттаивать. Спустя какое-то время Шрану пришло в голову простое, но от этого не менее правдивое предположение: после нейропыток кадет подцепил эмоциональный дисбаланс, чем и можно было объяснить его аффективное поведение. Коммандер надеялся, что такая гипотеза успокоит и его самого. Потому что такой дисбаланс нельзя было проверить наверняка — активность нейронов кадета была высокой, но она могла быть вызвана и простым стрессом. Погрузившись в научные мысли, Шран игнорировал свое состояние. Его желание помочь кадету выплеснулось в очень теплое чувство, которое он не испытывал в такой же ситуации с Череком. Шран не стал сканировать себя и искать физические причины, а попытался принять это как данность. Возможно, ему так дорог кадет оттого, что он является отпрыском его первого наставника, и чувство ответственности за юного офицера немного выплеснулось через края из-за мыслей о его возможной потере последние несколько дней. Шран не знал, стоит ли рассказывать Арчеру о том, что пятнадцать лет назад служил на Энтерпрайзе-5. Хотя не сказать, что не хотелось ему этого сделать — тон их бесед через несколько недель стал почти дружеским. Шран продержал Арчера в карантине всего четыре дня — кто знает, каким бы капризным он стал через неделю лежания. Но на следующий вечер андорианец обомлел, услышав звонок в входную дверь своей каюты. На пороге стоял кадет. Шран поколебался мгновение, но пустил. Так их беседы переместились в каюту коммандера и у них завязался своеобразный вечерний ритуал. Немного подумав, Шран решил, что может увеличить влияние своей андорианской дисциплины посредством этих бесед. Арчер в основном рассказывал об Академии. Коммандер узнал, что в таких учебных заведениях помимо зубрежки все полнится и своей, внутренней жизнью. — Летом, за несколько недель до разъезда после семестра у нас бывала «ночь Нептуна» — имелась ввиду не планета, а древнеримский бог и повелитель морей, — рассказывал Джонатан. — Не знаю, откуда пошла эта традиция, может, кто-то вычитал это в книгах об учебных заведениях прошлых лет, но прижилась она у нас довольно прочно. Залив Сан-Франциско слишком мелкий, годится только для пляжа и купания, но однажды старшекурсники тайком вывели из дока учебный катер и взяли даже некоторых первашей, чтобы долететь до океана и ненадолго погрузиться в воду. Среди тех первашей был и я. Хоть меня и дразнили аугментом — я поступил в Академию по возрасту раньше других, на момент погружения мы все забыли о своих различиях — нам бы совершенно одинаково досталось, если бы в ту ночь кураторы нас раскрыли. Лицо Шрана смягчилось, пока он слушал рассказ — Арчер, оказывается, всегда был с такой горячей головой! И андорианцу в этом чудилось некоторое родство характеров. В свою очередь, он рассказал и свою историю. — Ты, наверное, знаешь, что «Кумари» назван в честь андорианского ледоруба, впервые совершившего кругосветное путешествие вокруг Андории. Вообще, у всех выходцев нашей расы в почете стойкость. В некоторых традиционных семьях, какая была и у меня, — соврал он, — есть испытание на зрелость. Достигшего определенного возраста андорианца отправляют с минимумом инструментов на поверхность на выживание. Я провел сорок восемь дней, переправляясь из одного поселения в другое и вырубая себе дорогу даже в метель. Ориентироваться по звездам в такую погоду тогда не получалось, но меня вывел компас. Коммандер слукавил только насчет своей семьи, а по поводу испытания нет. В детстве он был дружен с соседскими ребятами, и захотел впечатлить и их клан. — Вас не тяготят такие разговоры? Я все-таки в вашу каюту прихожу и занимаю время…- вдруг беспокойно вскинулся Джонатан, следя за реакцией коммандера. — Мне правда интересно, отчего ты не играешь в уно с командой в столовой, — не ответил Шран. — Ты ведь вроде втянулся уже? Арчер повел плечами. — Мне просто неинтересно с ними. А вот вы мне чем-то нравитесь. — В тебе опять говорит твой эмоциональный дисбаланс? — нахмурился Шран, опасаясь того, к чему ведет этот разговор Арчер. — Нет никакого дисбаланса, — тряхнул головой Джонатан. — Может, я недостаточно зрел для отношений и все такое, но просто должен сказать. Вы мне нравитесь, коммандер. Мне нравятся тренировки с вами, вот эти все разговоры, а в плену мне вообще было ужасно. Я вроде и понимал, что должен попытаться выбраться самому, но все не переставал надеяться, что придете за мной именно вы. Я сам захотел вас поцеловать тогда — не знаю, как отнеслись к этому вы, но я рад, что все произошло так, как это случилось. Джонатан, высказав все это, порывался встать, почему-то заранее решив, что ему впредь откажут и в разговорах, и в том доверии, которое ему до того было показано. Он не знал, о чем думал Шран, но краем глаза наблюдал, как тот медленно повел антеннами, размышляя над услышанным. Коммандер сделал останавливающий жест, и Арчер по своей приобретенной гвардейской привычке подчинился. Шран, отметив это, усмехнулся. — Ты же понимаешь, что служишь здесь только временно? Думал, наверное, чем чревато такое сближение? — Я думал о том, что если я мог бы понравиться хоть немного, то мы бы преодолели вместе все сложности, — неожиданно выдал Арчер, будто нырнув в омут с головой. — А я вам нравлюсь, коммандер? Тогда, у ромуланцев… В дверь позвонили. В проеме торчал Черек с паддами. — Кадет? — вскинул бровь он. — Я уже ухожу, — буркнул он, не договорив, но решив, что так просто не сдастся. Лицо Черека вытянулось, когда он проводил взглядом выскользнувшего из каюты Арчера. Первый помощник не мог не почувствовать все, что произошло последний час здесь, но решил услышать вариант Шрана. — Я чем-то могу помочь? — Не бери в голову, Черек. Лучше покажи, что там по последним сканирования сектора. Первый доложил, что пока все чисто. Но все же он присел рядом со Шраном, выжидательно буравя его черными глазами. Коммандер отвинтил было крышку с бутылки эля, но в тот же момент передумал. Он действительно не знал, что и сказать. Обычно разговоры с Череком ему помогали, но сейчас совершенно не хотелось с ним ничем делиться. Но первый помощник решил взять дело в свои руки. — Я пришел на ощущение драмы, может, ты объяснишь, почему отказал при очевидной симпатии? — Нет никакой симпатии, Черек. Это просто невозможно. Первый помощник только озадаченно покачал головой. Он заметил нарастающие чувства между этими двумя, когда те сами еще ни о чем не начинали догадываться, но не лез не в свое дело. Он занял, так сказать, позицию в партере и просто наблюдал, что же случится. Это наблюдение за другими здорово отвлекало его от собственных страхов — несмотря на то, что Шран считал Черека бравым малым и незаменимым помощником, его медицинская карта говорила о том, сколько ему приходится превозмогать каждый день. Черека насторожил сгусток эмоций, так и клубившийся между Шраном и Арчером примерно с момента их совместной миссии. Там были и опасения, и чувство острого стыда, и сожаления. Ему никак не приходило в голову, что же могло тогда между ними случиться. А теперь попал буквально на горячее — Черек понял, что неуверенностью так разило, конечно же, от розовокожего. Первый удивился, как так кадет умеет не подавать виду внешне, оставаясь внутренне на самой крайней точке кипения. От его внимания так же не скрылось, как Шран, в свою очередь кадету просто благоволит, чего за ним раньше не наблюдалось никогда. Правда была простой, как суп нару: коммандеру начал нравиться розовокожий. Но почему он отказал ему, оставалось загадкой. В чувства Шрана не так легко было проникнуть, будто за оболочкой командира он прятал какую-то свою, внутреннюю личность. И вот сейчас Шран поспешил перевести разговор на рабочие темы, будто личное совершенно не стоило обсуждения. Маячки на аванпостах и чистоту границ сектора он ставил в больший приоритет, чем собственные чувства. Но Черек не мог работать с ним в этом шквале внуренних переживаний коммандера, поэтому при удобном случае снова вклинился с разговором о случившемся: — Так что, может следует удалить Арчера обратно в инженерный? Как там по-звезднофлотски — нарушение субординации? Шран отрицательно покачал головой. — Я ценю твое беспокойство, друг, но оставь все как есть. Он не глупый, со временем сам дойдет, чего стоит говорить командиру, а что нет. — Но что насчет тебя? — Я позабочусь о себе сам, — уже с нажимом произнес Шран, и антенны его пригнулись. Шрану действительно хотелось так думать. Что это нелепое признание кадета со временем забудется, а он, в свою очередь, сможет и дальше продолжать оказывать ему знаки внимания без угрозы перехода их отношений в новое качество. Чего он так опасался, он не хотел сейчас об этом рассуждать, но Черек все не уходил, как будто специально выдавая подробности их положения в секторе, чтобы Шран понял, как это нелепо сейчас думать о работе. Когда они вдвоем наметили план подготовки абсолютно ко всем предполагаемым ситуациям, Шран вдруг сдался. — Скажи, Черек, ты ведь больше в андорианском уклоне был воспитан, матерью? — Я родителей и вовсе не помню. Но я прожил на Андории довольно долго, и знаю многие обычаи. Это немного воодушевило коммандера, и даже без помощи алкоголя он рассказал первому помощнику о том, что ему пришлось солгать о своих воинственных предках. Беда была еще и в том, что Шран был третьим сыном и по умолчанию его вообще намечали принести в жертву богам. Черек слушал и не мог в это поверить. Чтобы Шран, которого он знал как талантливого командира и тактика, на самом деле оказался такой жертвой обстоятельств? Невозможно. Тем временем Шран продолжал рассказ. На Фезоане, на той луне Андории, откуда он был родом, были одним из первых введены гендерные ограничения для создания семьи. Только четверо могли вступить в брак, и никак иначе. Сначала Шран относился к этому свысока — он и подумать не мог, что когда-либо он встретит кого-то, кому сможет открыться по-настоящему. Но позже понял, что родившись не чаном, а тааном, ему будет проще скрывать свой пол, чем наткнуться на ограничения в продвижении по службе, ведь тааны были просто третьим колесом в андорианских семьях, и ему было бы суждено просто воспитывать детей, не имея никакого отношения к их деторождению, а так же мириться с щадящим отношением начальства и коллег. Черек вместо ответа просто налил себе стакан эля и выхлебал его залпом. Помолчав немного, он продолжил гнуть свою линию, совсем по-бетазоидски: — Ну смотри, никто тебе не обещает вступать в брак, если это не противоречит твоим моральным ценностям. Арчер, вроде вообще не подпадает под юрисдикцию вашего региона, а Звездном Флоте не должны препятствовать таким мелочам, как отношения между подчиненными в свободное время. Может, просто попробуете? Я только за. — Думаешь?