3.
16 сентября 2021 г., 01:33
Вот так проебаться по всем фронтам, потеряв шанс на нормальное будущее, мог только один человек в этом мире — Ли Минхо, больше таких долбоклювов на этом свете не могло быть — и не было. И что с этим теперь было делать, он не знал. Оставалось только шагнуть из этого долбаного окна, потому что сама мысль о своём будущем навевала на него такую тоску, что любое решение было нормальным — лишь бы не то, что теперь ему грозило.
***
Минхо любил омег. И они его любили в ответ. Он был не просто милашкой — он был красавчиком, и при этом обладал отличным чувством юмора, умел почувствовать и рассмешить любого, даже самого печального омежку. Он никогда никому ничего не обещал — этому его научил отец-политик. — Твои дела люди будут помнить очень недолго и благодарность их будет короткой и неубедительной. А вот невыполненные обещания будут припоминать очень долго и смотреть косо, мстя за свои разрушенные ожидания, — как-то сказал он в крайне редкие часы их общения. И Минхо запомнил. Хороший совет. Удобный. Так и поступал. Он обещал только удовольствие, которое, несмотря на свои всего-то девятнадцать, умел и любил доставлять , ловя и подхватывая настроение любовника. Если тот был боязлив и раним, Минхо дарил ему нежность, облизывал с ног до головы, нежил и ласкал так, что тот умолять начинал о том, чтобы альфа его взял — тёпленького и на всё готового. Если омега был посуровее и построже, Минхо мог быть и покорным, согласным выполнять просьбы-команды, отдаваемые дрожащим голосом, чтобы потом, когда говорить омежка уже не мог, томимый наслаждением, — только стонать — забрать власть в свои руки и быстро и решительно взять своё. Мог он быть при желании и грубым, жёстким, прижимать к стенкам до звёзд, трахать с силой на весу, потому что руки и бёдра у него были мощными, накачанными, благодаря регулярным посещениям зала, где он сбрасывал ту энергию, которую не успел потратить на секс. Да, особыми успехами в учёбе он не блистал, не мог похвастаться талантами в музыке или танцах. Он увлекался туризмом, но никогда не выиграл ни одной награды ни на одном соревновании, на которые ездил в младшей школе. Он неплохо рисовал, но никогда не имел достаточно усидчивости и увлечённости, чтобы превратить это в серьёзное занятие. В середине средней школы он увлёкся борьбой, научился достаточно, чтобы уметь давать отпор любому и не бояться спонтанных драк, периодически посещал тренировки, поддерживая навыки, — но это был для него слишком суровый вид спорта. Он не любил бить. Он любил… любить. Ему гораздо больше нравилось видеть, как дерзкий омежка, который пытался дать отпор красавчику-нахалу, тает в его объятиях и начинает умолять о том, чтобы Минхо сделал с ним всё, что захочет. Он гораздо большее удовольствие получал, наблюдая, как изначально агрессивно настроенный к нему альфа или бета растерянно улыбается и даёт хлопать себя по плечу, готовый на всё, чтобы Минхо его похвалил или поблагодарил. Когда этого добиться было невозможно, он дрался, своих обидчиков не жалел. Но всё же чаще всего предпочитал бить словесно: благо, мозги позволяли. И если уж он злился на кого-то, то никто уже не мог спасти несчастного — он был обречён. Потому что идиотов Минхо не терпел. А тех, кто не соглашался уступать ему и идти на мировую, он считал именно идиотами. Его жестокие шутки над теми, кто всерьёз задел его, доводили людей до ухода из школы чаще, чем целенаправленное злобное преследование Хёнджина или грубая сила Сынмина. К врагам Минхо был беспощаден. Но всё же предпочитал превращать их в друзей — только тогда считал, что победил на все 100%. Другом он был хорошим: его обожали и прощали ему разные выходки, потому что он умел быть внимательным и всегда чувствовал, когда человеку нужна помощь. Поэтому и мог сохранять баланс в своей нестабильной компании, постоянно удерживая равновесие между нервным, ранимым и мнительным Хёнджином и жестоким, с огромной болью в сердце, кидающимся на любой косой взгляд с кулаками Сынмином. Он был буфером между ними, их прибежищем, их примирителем, их отвлекающим манёвром, их судьёй. Где надо — спорил, где не видел смысла спорить — соглашался, как, например, с Сынмином в вопросе об истинном (хотя сам с трепетом ждал этой встречи и боялся её, потому что не хотел терять свою свободу и возможность выбора, планировал по-хорошему разойтись с истинным: раз он ему предназначен, значит, тоже терпеть не может принуждения — и неважно, со стороны людей или со стороны природы). А пока… ни один омега не уходил от него обиженным, потому что с проблемными он не связывался: благо, в его кругу была масса свободных и не желавших связывать себя ничем, кроме как обещаниями ласк, представителей прекрасного пола. По большому счёту ему всё равно было, кого трахать, — лишь бы был посмазливее и не доставлял потом проблем. А так… задницы у всех них одинаковые, любого можно развести на всё, что угодно. В чём-то Сынмин, конечно, прав: не знающий отказа Минхо не мог испытывать сильного уважения к омегам. Взять хотя бы папу. Нет, Минхо его, конечно, любил, все дела… Тот так много для сына делал, желал всегда только лучшего и порой прикрывал его шалости от отца, никогда не ругал за блядовитость, наоборот, даже, кажется, гордился, что ни один омега не может устоять перед красавчиком Ли Минхо. Но… Он отказался от шикарной карьеры врача, положив свою жизнь на алтарь служения отцу — тогда перспективному политику, а ныне одному из руководителей огромной и влиятельной партии. Отказался от себя, своих интересов, своего характера — свободолюбивого и независимого. Всё ради власти, которую получил отец — и не получил папа, потому что как только у отца стало всё стабильно, он стал гулять от мужа — умело скрываясь, шифруясь. Но Минхо было не обмануть, и чужие запахи на отце он чувствовал своим сверхчутким носом постоянно. А папа нет. Он верил отцу. И Минхо было жаль его — такого наивного и гордого за своего альфу. А вот отца он стал сильно недолюбливать, мстя за оскорбление папы непослушанием и дерзостями. И всё же в открытые конфликты не вступал, памятуя об источнике денег на учёбу и развлечения. Увы, папа — разведись они с отцом — ничего не смог бы ему дать. Минхо собирался стать хорошим дорогим врачом — и забрать папу из дома отца-гулёны. Чтобы не было больше стыдно смотреть в чистые и широко открытые папины глаза, отводя свои и морща нос, который снова ловил то, чего не должен был бы, — за семейным завтраком. Проблемы начались чуть меньше года назад, на его восемнадцатилетие, когда отец, на утро после вечеринки в честь Дня рождения, поднявшей на уши полрайона, позвал жмурящегося от головной боли Минхо, который, как вампир, прятался от прямых солнечных лучей, мечтая только о благословенной холодной ванне и шипучей таблетке обезболивающего, и поставил перед фактом: пришла пора платить по счетам. Отец шёл на повышение в своей партии, становился её представителем в широких политических кругах, вся его семья попадала теперь под пристальное внимание. А партия, позиционировавшая себя как прогрессивную, ратовала в том числе за улучшение отношения к бетам в суровом корейском обществе, где этот гендер страдал от невнимания и определённой дискриминации. И в рамках мероприятий по продвижению этой идеи Минхо должен взять замуж сына одного из руководителей партии Со Джису — бету Со Чанбина. Минхо сначала подумал, что это такой изощрённый глюк у него с похмелья. — Отец… — медленно и осторожно начал он. — Ты… Ты хоть понимаешь, что это значит, что у тебя … ну… внуков не будет? — Это продумано, — спокойно ответил старший Ли, довольно улыбаясь. — Меня радует, что ты серьёзно относишься к этому вопросу. И мы уже нашли несколько детских домов, которые можно рассмотреть в качестве перспективы для усыновления вами ребёнка. Вернее, двоих — для гармонии. — Ты с ума сошёл? — всё ещё осторожно и не веря в то, что слышит, спросил Минхо. — Не смей со мной так разговаривать, щенок, — процедил отец. — Я спишу это на твоё похмелье. На то, что ты совсем мозги растрахал на своих шлюх, которые у тебя в постели не переводятся. Что ты их пропил на своих бесконечных вечеринках. Молодость счастливую я тебе устроил. И до твоих двадцати трогать тебя мы не будем. Поступишь на первый курс — и мы сыграем вашу свадьбу. К началу второго полугодия господин Со переведёт своего сына в твою школу — познакомитесь, будет красивый школьный роман. И потом — замужество. Минхо только моргал. Со Чанбина он пару раз видел на приёмах, куда отец его таскал улыбаться и махать. Но помнил смутно, никогда не обращал на него внимания: было ни к чему, так как беты его не привлекали от слова совсем. Он, конечно, пару раз пробовал и с ними — уж очень настойчиво они порой добивались внимания короля школы. Но… Это было вообще не для Минхо, он омег любил, только нежных и сладких омежек с их запахом и красивыми тонкими талиями. — Отец… — собрал он свою волю в кулак, с отчаянием понимая, что если сейчас не вступится за себя и своё право на будущее, то старшего уже ничто не остановит: об этой особенности своего родителя — танком переть к цели по головам тех, кто становился на его пути, Минхо знал, однако никогда и подумать не мог, что станет одним из тех, кого отец захочет вот так переехать. — Отец... Я не буду… Я ни за что не возьму замуж кого-то вот так — обманывая всех вокруг… Я не политик, мне претит сама мысль… Удар страшной силы обрушился на него, и он отлетел в угол, потеряв сознание. Первое, что он увидел, когда очнулся, уворачиваясь от ваты с нашатырём, — это полные тёмного бешенства глаза отца. — Ты будешь делать то, что я скажу, Минхо, — свистящим шёпотом произнёс Ли-старший. — Ты будешь подчиняться, ты познакомишься с этим бетой, ты очаруешь его, ты трахнешь его столько раз, сколько понадобится, чтобы он покорился и пошёл с тобой под венец. И ты не посмеешь больше мне перечить: я слишком много в тебя вложил, чтобы сейчас выслушивать твоё тупое мнение: оно меня сроду не интересовало. Иначе можешь забыть и о своём будущем, и карьере — кем ты там собирался быть? Перебьёшься. Захочешь быть гордым — иди дворы мести и уличной едой торговать. Ты меня понял? — Истинный… — прошептал Минхо то, что вилось у него всё это время в голове тонкой паутинкой, за которую он и схватился. — Что, если я встречу истинного?... Ты встанешь между… нами? Отец зло нахмурился. — Нет, — отрывисто ответил он. — Это опасно. Общественность узнает — осудит. Но я уверен, что если он похож на тебя — такой же блядун — то ты и сам не захочешь быть с ним, сам от него откажешься. Или Вселенная, видя твои похождения, пожалеет бедного омежку, и вы встретитесь только тогда, когда ты уже будешь замужем. Если так… сделаешь его своим любовником. Не ты первый — не ты последний. Минхо вспомнил слова Сынмина и их обещания друг другу о том, что они сделают со своими истинными, и покрылся холодным потом. О том, что Вселенная может наказать, он слышал. И знал, что это правда: может. А он заслуживал наказание, он точно это знал. Но судьба мужа ненавистного беты, от которого, как говорят, в силу гендерных особенностей, не дождёшься ни страсти, ни нежности, была столь ужасна, что Минхо тут же горячо взмолился о пощаде. Только не это. Нет, он не знал Со Чанбина и не желал ему зла — только пусть всё хорошее с ним случится подальше от него, от Минхо. Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста… Истинный, где бы ты ни был! Услышь и приди! С того дня это стало его постоянной молитвой. Он даже на какое-то время снизил свою альфью активность… Только это не помогло. Со Чанбин оказался весьма симпатичным, даже красивым бетой, невысоким, плотным, с чарующим взглядом тёмных, как зимняя ночь, глаз, с красивыми пухлыми губами и нежно-румяными щеками, с густыми тёмными короткими волосами в аккуратной модной стрижке. У него были крепкие плечи, небольшие руки и возлюбленный-бета, двадцатиоднолетний студент Сеульского национального Бан Чан. И в этой паре альфа-направленность была именно у Чанбина. А высокий, сильный, улыбчивый Бан Чан, с его огненно-рыжими волосами и манящими губами, задорным смехом и искренне-открытым взглядом чудесных ореховых глаз вызвал у Минхо единственную и безошибочную реакцию: валить и трахать. Тут инстинкт альфу никогда не подводил. И потом, наблюдая, как решительно тискает Чанбин широкую ладонь своего парня, как постоянно касается то его плеча, то талии, то ласково проводит по бедру, как провожает взглядом его ровную сильную спину… — хотя кого мы обманываем? задницу, конечно, — так вот, видя всё это, Минхо, честно говоря, тоже стал подзалипать на рыжеволосого бету. И получил незамедлительную реакцию. — Ещё раз так на моего парня посмотришь, альфа, я тебе глаза на член натяну, ясно? — хладнокровно сказал Чанбин, кидая на Минхо убийственный взгляд из-под густых нахмуренных бровей. Они сидели в большом кафе на площади около университета Бан Чана, куда ушли, чтобы обсудить то дерьмо, в которое их хотели окунуть их нерадивые родители. Своё глубочайшее «фи» этой тупой идее Чанбин выразил сразу, при их первой же встрече, когда Минхо, окинув его быстрым взглядом, с тоской понял, что это пиздец, и попытался быстро придумать, как бы помягче сказать своему наречённому, что он совсем Минхо не нравится, что представляет из себя всё абсолютно противоположное тому, что привлекает и возбуждает Минхо, — попытался, но не смог. А вот Чанбин смог. Он прямо вообще не парился. — Мы никогда не сможем быть вместе, альфа Ли Минхо, — вместо приветствия сказал он. — Ты мне катастрофически не подходишь и не нравишься. — Почему это? — пробормотал ошеломлённый таким напором Минхо, в котором тут же взыграло оскорблённое отказом альфье начало. — Ой, только не начинай, — брезгливо поморщился Чанбин. — Я твой потерянный взгляд хорошо понял: я тебе тоже не нравлюсь. И не только потому, что я бета, не так ли? Ты ведь всё и сам понял уже? Да? — Тебе нравятся омеги? — с надеждой спросил Минхо. — Именно, — кивнул Чанбин. — Точнее, беты. И у меня уже есть жених. И когда я окончу школу, поступлю в универ в Сиднее. Мы с ним уедем в Австралию. Он туда переведётся из Сеульского национального. Минхо даже рот приоткрыл от изумления. — Так… а тогда… чего же ты не скажешь об этом отцу? — растерянно спросил он Чанбина, который в ответ посмотрел на него, как на альтернативно одарённого. — Ты спятил? Он же может меня запереть дома. Он может навредить моему любимому. Он … да он туеву хучу херни может сотворить, если его заранее предупредить. — Но… но мне-то тогда что делать? — нервно спросил Минхо. — Ты всё продумал, кроме одного: мне тебя собираются отдавать! Они готовят документы, они… — Ищи истинного, — твёрдо ответил Чанбин. — Найдёшь — и от тебя отстанут. Если нет — тебе пиздец. Я-то уеду, мне похер, я не собираюсь удовлетворять тщеславие моего папаши, от которого я всю жизнь только обиды терплю: не нравилось ему категорически, что у него, такого альфистого альфы единственный сын — презренный бета. До всей этой лабуды с правами бет он как раз был тем, кто активно унижал и презирал нас, а сейчас — переобулся, видите ли, заговорил по-другому! Соловьём, сука, запел, как новые идеи понадобились для его партии старых пердунов, которые сроду ничего нового и прогрессивного не отстаивали, а тут испугались за свои задницы, что попрут их, — вот и вспомнили о бедных бетах, завопили, уроды… — Чанбин явно высказывал давно накопившееся — такой искренней горечью веяло от его слов. Минхо невольно сочувствующе положил ему руку на плечо и чуть сжал в успокаивающем жесте. — Ты это… — начал он. — Ты не переживай, слышишь? Я… — Убери от него руки, альфа, — услышал он негромкий, но решительный и очень приятный голос за спиной. Они стояли недалеко от школьной стоянки, где решили поговорить без посторонних взглядов. Удивлённый Минхо обернулся — и почти пропал. Рыжие волосы, мягкий взгляд ореховых глаз… Бан Чан, при всей своей явной внешней брутальности, уже через полчаса знакомства вызывал у Минхо самые нежные желания, самые сладкие мысли, и альфа всерьёз задумался о том, насколько это возможно — отбить этого чудесного парня у своего «жениха». И вот теперь в кафе, где Бан Чан взял на себя роль старшего: пошёл покупать еду, принёс Минхо пару лепёшек, увидев, что они альфе понравились, — сердце Ли совершенно растаяло. А когда Чан мягко и тепло рассмеялся над его шуткой, закидывая голову и обнажая беззащитное горло, Минхо прямо почувствовал, как зажглись хищным блеском его глаза. Поэтому Чанбин услал Бан Чана за каким-то там пирожным и, тяжело глянув на альфу, пообещал ему вышеупомянутую косметическую операцию — на глаз и член. Минхо грустно усмехнулся и, тряхнув головой, перевёл тему: — Ты в прошлый раз сказал, что, несмотря на то что ты собираешься валить в Австралию, мне всё равно хана, если я не найду истинного. Почему? Не будет тебя — не будет проблемы, не так ли? — Ты совсем что ли не интересуешься миром политики? — сочувственно спросил Чанбин. — Машина уже запущена. Ты по-любому выйдешь замуж, если никто не даст тебе повода бороться за свою свободу и право на любовь. Не я — найдётся другой — бета, не бета — неважно. Сунут тебе какого-нибудь шлюховатого омегу из сыновей важных политических соратников, которого надо срочно пристроить, так как он залетел, или ещё кого — применение твоему члену найдут, будь уверен… Они уже обещали народу твою… ну, то есть пока что — нашу свадьбу. И она будет. В твоих интересах сделать так, чтобы она была тебе на пользу. Минхо смотрел на него с ужасом и понимал: бета прав. В некоторых газетах уже промелькнуло кое-что о важных изменениях в семье известного политика Ли, связанных с матримониальными планами его сына. Свадьбе быть. Отец просто так его не отпустит. И у Чанбина есть тот, кто его поддержит, а вот кто вступится за Минхо? В этот момент как раз вернулся с двумя пирожными Бан Чан. Он сел рядом с Чанбином, и тот, недовольно на него взглянув, собственнически притянул его к себе и прижался носом к его щеке. Старший смутился и кинул виноватый взгляд на Минхо. — Ну, ты чего, — пробормотал он, пытаясь выкрутиться из объятий настырного Чанбина, но тот только рыкнул и сжал его талию сильнее. И Бан Чан покорно откинулся на его плечо, давая младшему возможность полностью обнять себя. Минхо до сердечной боли стало завидно. Да, они тоже трахались, эти двое, и, конечно, Бан Чан стонал и плавился под Чанбином, но… кроме этого у них явно было и другое: нежность… взаимопонимание… умение уступать… желание настоять на своём и отстоять своё… Ничего этого у Минхо никогда не было — ни с одним из его десятков омег. Он никогда и не думал, что такое когда-нибудь его будет привлекать. А вот сейчас… он всё бы, наверно, сделал, лишь бы это в его шею утыкался нос любимого, лишь бы это его кормили с ложечки вишнёвым пирожным, лишь бы это он ревновал своего парня к какому-нибудь красивому альфачу, наказывая любимого щипками за задницу или укусами в шею… Да, шея у Бан Чана была, конечно, охрененной… — Ты снова пялишься, — неприязненно сказал Чанбин. — Мы ведь закончили обсуждение, Ли Минхо? Нам пора. Он встал, решительно взял снова виновато улыбнувшегося Минхо Бан Чана за руку — и увёл его за собой. Впереди у этих двоих была бурная ночь с ревнивыми объяснениями и сладкими криками, а у Минхо — целая жизнь без любви и надежды. Если, конечно, он не встретит кого-нибудь, чтобы полюбить и бороться за него.***
А где его искать — истинного? Минхо просмотрел кучу информации, для начала перестав поддакивать Сынмину в его злобных выпадах против истинных и заняв позицию Хёнджина: улыбаемся и машем. Он ужасно боялся, что друзья узнают о его отчаянном положении и поймут, каким морально неустойчивым и беспринципным он оказался. Как понадобился ему истинный — так живо переобулся, заахал, заохал, стал вопросом интересоваться. Только всё напрасно: всё и всегда везде сводилось к одному: встречи с истинными — случайности и объяснению не подлежат. Ждите, господа альфы, мечтайте, господа омеги, — всё будет. Вот только когда? И что делать, если надо — и срочно, желательно вчера? Потому что вчера отец твёрдо потребовал от Минхо пригласить Чанбина в дом — познакомить жениха с ними, родителями. И навязывает встречу с родителями самого Чанбина. А бете откровенно пофиг: он внаглую привел Бан Чана чуть ли не под дверь дома Минхо — тот, видите ли, провожал его — и практически на глазах у выскочившего к ним с испуганным шипением Минхо прижал своего бету к забору и крепко поцеловал. — Я твой, — твёрдо сказал он, глядя в несчастные глаза Бан Чана. — Слышишь? Всё это — ерунда, спектакль, ничего не стоит, слышишь? Иди домой и жди меня. Я скоро приду. Иди, любимый, пожалуйста. — И долго и с тоской провожал взглядом понуро уходящего парня, а потом посмотрел на Минхо с такой ненавистью, как будто светлая идея их единения принадлежит альфе лично! Как будто сам Минхо не умоляет ежедневно Вселенную сжалиться над ним и не отдавать его этому злобному бете, который, конечно, себе там много чего напланировал, но пока что его отец очень активно распространяет в печати информацию о каких-то таинственных грядущих переменах. И именно газета, негласно поддерживаемая семейством Со, выпустила статью о Чанбине с фото, на которых они идут рядом с Минхо, — уж где там их засняли, хрен его знает, а только бесился Чанбин страшно и материл Минхо, отца и весь долбаный мир по-чёрному, потому что Бан Чан, увидев это, от тоски слинял к родным, за город, и не предупредил ревнивого Со, заставив того с ума сходить. А тут — целый ужин. Официальный. И не факт, что без фото обойдётся. Ситуация чуть разрядилась к лету: их вроде как на время экзаменов оставили в покое. А летом Чанбин тупо сбежал из дома: улетел с Бан Чаном в Австралию, к его родственникам, туманно что-то соврав своему отцу о каком-то там летнем лагере — на три месяца. Тот, очевидно, боясь, что у его и без того в последнее время постоянно взбрыкивающего сына совсем башню сорвёт, смирился и отступился на время, дав тем самым передых и Минхо. Лето прошло как в тумане. Они с Хёнджином бродили по Сеулу, слетали на пару недель в Италию и Испанию, хотели махнуть в Канаду — но как-то не зашло. Потом Хёнджин слился готовиться к хореографическому конкурсу. Сынмин всё лето разгребал какие-то свои дела, а потом Минхо его вытащил вдрызг пьяного из грязного бара на какой-то затхлой окраине: Ли позвонили и попросили забрать друга, который начал буянить. Минхо утащил Сынмина к себе в пустующий дом — родители на лето переезжали за город — и неделю приводил его в порядок: отмывал, отпаивал чистящими отварами, давал сдачи, когда Сынмин с какими-то идиотскими формулировками рвался набить Минхо морду как альфе, который шляется по борделям и отнимает у него, Сынмина, его омегу. Минхо было обидно, потому что по борделям шлялся сам Сынмин, а Минхо это было ни к чему: ему снять на ночь нормального омежку было раз плюнуть. Но он терпел, помогал Сынмину смыть собственноручно пущенную кровь, кормил бульонами и держал волосы, когда тот шёл блевать. Запихнул в ледяную ванну, когда у него началась истерика. Отогрел, закутав в плед после, когда тот стучал зубами и тупо смотрел перед собой, не желая ничего говорить. А потом Сынмин сбежал. Ушёл, не попрощавшись. И до первого дня учёбы Минхо его не видел. Но он не был в обиде на друга: возясь с ним, он чувствовал себя почти спокойно, мысли о неизбежной катастрофе под названием «свадьба» отступили и не беспокоили его. Он так выматывался с Сынмином, что вырубался вечером быстро и спал без снов. Так что когда перед первым уроком в выпускном классе Сынмин подошёл и просто обнял его, крепко постукивая в спину и шепча: «Прости и … спасибо…», он только кивал и обнимал в ответ. Объяснять что бы то ни было Ким отказался — и Минхо не настаивал.***
На второй день в школу он не пошёл — заболел. Скорее всего, печалью, но были ещё сопли, кашель и какая-то безнадёжно-тоскливая боль в груди. Неделю промаялся — и, бледный и недовольный всем на свете, вернулся в школу всё ещё с лёгким насморком и периодическими головными болями. Просто дома стало тяжко, так как вернулись родители. Чанбина он увидел почти сразу, как вошёл и продрался сквозь толпу радующихся ему и лебезящих перед ним омег: тот стоял у своего шкафчика и как-то слишком долго смотрел перед собой. Минхо быстро подошёл к бете и чуть тронул его за плечо. Тот обернулся, и по его глазам — огромным, залитым тоской, тёмным, как бездонный колодец — Минхо понял: случилась очередная хрень. — Что? — одними губами спросил он. — Чан… — Чанбин выдохнул и задышал хрипло и часто. У Минхо всё внутри похолодело. — Что? Что?! — почти крикнул он, встряхивая бету. — Его не пустили в страну, — растерянно прошептал Чанбин. — Завернули на таможне, приказали возвращаться в Австралию, сказали, что его виза аннулирована. Минхо от неожиданности даже отступил на шаг и вынужден был опереться на стену рукой. — Папаша… — хрипло сказал Чанбин. — Тоже… не пальцем деланный… Узнал. Приказал вернуться… А тут вот… Я хотел тут же с ним обратно… а они меня… Чанбин закрыл глаза, у него задёргались губы, и он прикусил их — болезненно, до крови, до стона. Минхо быстро кинулся к нему и крепко обнял. — Тише… Тише, мой хороший… — прошептал он. — Тише, Бин… Не здесь, прошу.. — Они меня тащили, — лихорадочно шептал ему в шею Чанбин. — Тащили… через весь аэропорт… Рот зажали... И ни одна тварь в форме не вступилась — отворачивались… На этих… На них были только чёрные костюмы, ни одного знака — почему? Почему никто не вступился?! Почему?! Я … мне бы секунды хватило, я бы — я бы быстро обратно, к Чану, меня бы и не нашли… Но у меня не было… даже секунды… Минхо осторожно гладил напряжённую спину беты, пытаясь его успокоить. Он открыл рот, чтобы сказать ему, что ничего ещё не потеряно, когда наткнулся на глаза. Высокий тонкий омега с чудесными лисьими глазами прожигал его взглядом. Его красиво очерченные румяные губы чуть кривились, как будто он собирался о чём-то спросить… или заплакать?... И Минхо бы обязательно как-то отреагировал на это очарование в мешковатом свитерке и явно больших ему брюках, которые, однако, вовсе не портили мальчишку, но в это время Чанбин снова заговорил — тихо и отчаянно: — Он держит меня под замком, Минхо. Меня никуда не выпускают без охраны… Я и здесь-то чувствую себя под колпаком, не удивлюсь, если и здесь он следит за мной, понимаешь? А я … я умираю без него… без моего Чана… — С ним всё в порядке? — отрывисто спросил Минхо. — Да... он написал… А потом у меня телефон забрали, понимаешь? Я даже связаться с ним не могу… Он там с ума сходит, а я … Я так жалок, так ничтожен! Убогий бета… Чанбин вцепился Минхо в бока и глухо зарыдал. На них косились, оглядывались, качали головами — думали, видимо, что бета, брошенный Минхо после ночи, пытается что-то себе выторговать, только вот всем известно, что с Короля школы взятки гладки: он обо всём предупреждает сразу. Минхо слышал обрывки этих шепотков, его коробило, но он ничего не мог с этим поделать. Репутация, чтоб тебя совсем. Он утащил Чанбина в туалет для альф и почти силой умыл. Дал таблетку от головы, которые теперь постоянно носил с собой из-за участившихся головных болей. И они, сидя на подоконнике в туалете, решили, что будут выжидать. Минхо, не задумываясь, отдал Чанбину свой телефон, а тот посмотрел на него с такой благодарностью, что у альфы как-то даже на душе посветлело. Он почувствовал себя крёстной феей, помогающей Золушку попасть на бал. Золушок уже между тем звонил своему принцу, и Минхо вышел, чтобы не видеть и не слышать этого, чтобы не омрачать свою карму очередной порцией дикой зависти. И в коридоре, пустом из-за урочного времени, он снова увидел того омегу, с лисьими глазами. Юноша стоял у окна и смотрел прямо на Минхо. Альфу чуть мутило от переживаний, и голова была словно чугуном налита из-за насморка. Но он засмотрелся в чудесные, цвета кофе, глаза, в которых сияла тайным блеском какая-то мысль… Омега явно хотел что-то ему сказать, но молчал, выжидающе глядя на него. Минхо улыбнулся и помахал ему рукой. Губы омеги тронула несмелая улыбка, и он уже вдохнул и рот приоткрыл, чтобы что-то сказать, но в это время дверь туалета открылась, из неё вылетел счастливый Чанбин — и кинулся к Минхо с объятиями. — Хо-я, ты просто лучший! Спасибо! Спасибо! — горячо шепнул он, стискивая альфу. А Минхо лишь на несколько секунд зажмурился от неожиданности, а когда открыл глаза, чудесный омега исчез. Как будто его и не было вовсе. Но думал о нём Минхо недолго: слишком много было у него в следующие несколько дней проблем. Их с Чанбином позвали на откровенный разговор их отцы. И там им было сказано, что их брак — дело решённое, что ориентация Чанбина значения не имеет, что брак будет договорной, но на строгих условиях — из-за прессы и дел политики. Минхо и Чанбин заранее договорились, что спорить и сопротивляться не будут, но ни за что не дадут случиться этому. И первое дело — подготовить побег Чанбина. Только вот на следующий день две газеты вышли с фотографиями, на которых Минхо обнимает Чанбина около школьных шкафчиков. Крепко так обнимает. И ракурс так удачно выбран, что по фото можно решить, что — весьма недвусмысленно обнимает. Да и Чанбин тычется ему в шею со вполне понятными намерениями. Подпись и статейка были соответствующими. Интернет — это наше счастье и наше проклятие. Чан узнал о статье едва ли не раньше самих её героев. Он написал Чанбину (на телефон Минхо), что отпускает его, что между ними всё кончено — и заблокировал контакт. Чанбин три дня пролежал в сухой истерике — не проронив ни слезинки, но и не сказав ни слова. Минхо потребовал у родителей Со, чтобы его пустили — раз уж он жених — к его бете. Он ухаживал, уговаривал, убеждал, что Чан психанул — но парень адекватный, а значит, всё будет в порядке, что он вернётся, раскается, напишет, даст объясниться… И вот, наконец, очень рано утром на столике у кровати, на которой лежал Чанбин, тренькнуло в какао. «Прости. Я идиот. Если можешь — прости, Бин… Люблю тебя, больше жизни люблю, дышать без тебя не могу, задыхаюсь. Не могу отпустить. Не отпущу. Ты только мой. Не смей выходить замуж. Не смей сдаваться. Я найду способ, приеду и вытащу тебя, украду, смогу похитить, не отдам. Жизнь моя, любовь моя, прости меня!» Чанбин час рыдал на плече у Минхо, потом — румяный, счастливый, умиротворённый — заснул. А Минхо собрался и пошёл в школу. Потому что ему надо было выбраться из всего этого — отвлечься. Учёба подходила. Даже учёба подходила. Насморк у него прошёл за всеми этими переживаниями. Оно, когда не до него, быстро проходит. Так что запах божественно-нежного нарцисса, своего любимого цветка, смешанный с мягкими нотками кислого яблока — невероятный, сногсшибательный, умопомрачительный — он почувствовал прямо у порога. Его истинный только что здесь был. Он только что здесь прошёл. Минхо встрепенулся, с дико бьющимся сердцем быстро и цепко окинул взгядом огромный холл — и сразу определил направление: там, около зеркал, стояло несколько омег, и среди них он заметил золотокудрую голову. Этот! Нервы у него сдали мгновенно, и Минхо рванул к омеге, совершенно ни о чём не думая, так, как будто боялся, что юношу украдут у него из-под носа. Нос его не обманул, запах шёл именно от этой группы. Золотокудрый обернулся на звук дыхания подбегающего альфы, явив ему совершенно невозможные по красоте огромные глазищи и — о, боже, дай сил! — идеальные, нежные веснушки, золотой пылью рассыпанные по румяным щёчкам. Минхо налетел на него, схватил в объятия и сжал — а потом глубоко и с наслаждением вдохнул… Сладкая акация, густая, медовая, с каплями утренней росы… прекрасно, но — не то. Минхо резко открыл глаза и с ужасом повёл взглядом вокруг… Лисьи глаза были полны слёз и горели яростной обидой. Золотоволосый резко закричал и рванулся из рук альфы, который тут же отпустил его и умоляюще прошептал: — Извини, парень… — А сам глаз не сводил с лисёнка, который, сжавшись, отступал, прятался за спины столпившихся вокруг ребят. — Эй… прошу… — прошептал Минхо, протягивая к нему руку. Но в этот момент его резко развернули и звезданули по физиономии, а потом повалили на пол и снова дали пощёчину. На автомате — спасибо годам тренировки — он быстро скинул с себя нападавшего, быстро вскочил на ноги и уставился в лицо встрёпанному парнишке, похожему на дикую взбешённую белочку. — Ты! — крикнул парень. — Не смей лапать омег! Животное! Всё можно тебе, да? Минхо быстро оглядел толпу: его лисёнок, его истинный снова исчез. Альфу накрыло волной дикого бешенства. Он кинулся на долбанутого защитника и зарядил ему по роже, сгрёб за шкирку и оскалил зубы, рыча, а потом изо всех сил швырнул на пол и уже собрался было пнуть пару раз, но выхватил взглядом из толпы раскосые кофейные глаза: в них было столько страха и ненависти — к нему, к тому, кто бьёт сейчас лежащего на полу с разбитым лицом младшего — что Минхо снова задохнулся от боли и обиды. — Стой! — крикнул он прямо в глаза. — Не убегай! Омега развернулся и исчез в толпе. Минхо продирался сквозь неё слишком долго: его тормозили, предлагали помощь, совали платки, пытались уговорить на медпункт… Он снова упустил своего омегу. И ему страшно было представить, что думает о нём этот лисёнок. Как? Вот как так можно было облажаться? Минхо сидел на подоконнике в дальнем коридоре школы, перед старой библиотекой, которой почти никто не пользовался, так как у всех были гаджеты последних моделей. Он смотрел на темнеющее небо и думал о том, что, наверно, выпади он сейчас из окна, мало кто жалел бы. Может, Сынмин. Может, папа... Он прикрыл глаза и опёрся затылком о раму. Уроки давно закончились, школа опустела. Он не помнил абсолютно ничего с тех шести уроков, которые у него сегодня были. Он не мог думать ни о чём, кроме того, как найти своего лисёнка. — Ненавижу тебя, — прозвучало звонко в отдалении. — Ненавижу! Минхо распахнул глаза: очертания стройной фигуры плыли в тумане тёмного коридора. — Лисёнок... — дрожащим голосом, не веря себе, боясь проснуться, позвал он. — Прости... Прости меня... — Ты не узнал меня! Как ты мог! В голосе было столько детской обиды, столько жалобной тоски, что у Минхо заныло сердце. Он резко соскочил с подоконника и глотнул воздуха, чтобы сказать... попросить прощения... сказать, что ошибся нечаянно... от усталости... Стены странно перекосились, вдали колокольчиком отчаянно отозвался жалобный крик — и всё исчезло в густой, взорвавшейся золотыми звёздами тьме.
