4.
1 октября 2021 г., 22:54
Сначала Хенджин даже и не понял, насколько сильным был удар, нанесённый ему его истинным. Грёбаная белка приснился ему в ту же ночь. Может, потому что все-таки понравился: его большие и какие-то неправильно грозные глаза подарили Хёнджину ощущение, что он не всё знает об омегах. И, к сожалению, что его планы в отношении истинного не лишены серьёзных недостатков.
А может, этот сон, где круглые нежно-шоколадные глаза под густыми чёрными-пречёрными ресницами смотрят на Хёнджина ласково, а потом покрываются дымкой возбуждения, — этот сон приснился потому, что Хёнджин нажрался, как свинья, в своём любимом клубе, затащил какого-то первого попавшегося под руку омежку накануне течки в вип-комнату и отодрал его по полной, бешено вбиваясь в гибкое тело под пошлые стоны и представляя, что он сделает с непокорным истинным. Кончив в преданно открытый рот омежки, он быстро и тоской пришёл в себя достаточно для того, чтобы одеться и уйти. Потому что быть рядом "не с тем" почему-то показалось унизительным.
***
Полторы недели он не мог заставить себя переступить порог школы: уезжал утром в отцовой машине, но до входа так и не доходил: сворачивал в пришкольный парк и через забор уходил в город — благо, денег было много, ему много где были рады. Если бы ему кто-то когда-то раньше сказал, что из-за того, что его не признает истинный, у него будет такая тоска, — он бы никогда не поверил. Поржал бы или морду набил. Но факт остаётся фактом: тот, кто так уверенно планировал трахнуть и бросить своего предназначенного вот уже пару лет как, слонялся по городу — и не мог заставить себя собраться из-за того, что этот самый предназначенный тоже не имел на него особо важных планов, как оказалось. Вот такой вот поворот. Хёнджин пил не так уж много, так, сидел, тупо глядя в окно на прохожих и постоянно ловил себя на мысли, что, наблюдая за парочками, пытался уловить в их поведении что-то, что подсказало бы ему: являются ли эти двое истинными или нет. И не находил ни в чём ничего особенного: просто двое. Альфа и омега. Омега и бета. Реже — бета и бета или альфа и бета. Просто ходят, взявшись за руки. Просто целуются с разной степенью откровенности. Просто смотрят друг на друга. И почему в глазах у некоторых столько счастья и нежности — хрен разберёшь. Что в этом во всём такого, чего не было у прекрасного альфы Хван Хёнджина, глаза которого — красные и опухшие — отсвечивали беспробудной тоской, — нихрена не понятно. Он бесцельно слонялся по паркам, пил пиво в дешёвых тошнотворно пахнущих забегаловках и дорогое вино в хороших ресторанах — и везде, везде они были — парочки. И в фешенебельном Каннаме, и на окраинах — всем было всё равно, что вокруг: роскошь COEX или вид на помойку из мутного окна. Все были рядом с близкими. Все любили. Все были счастливы. Все, кроме него. Хёнджин возвращался домой поздно, и втайне ему страшно хотелось, чтобы хоть кто-то проявил хоть немного внимания к этому, хоть немного беспокойства: где ты был, чёртов сын? почему от тебя несёт, как из помойки? чем ты весь день занимался, что твоя форма в таком виде? Но никого не было в этом доме, кому было бы это интересно. Никого не было в его жизни, кому он был бы хоть чуть-чуть нужен... Думал он, пока ему не позвонил Ким Сынмин. Вспомнил он о Хёнджине вечером десятого дня, что для себя мстительно и обидчиво отметил Хван, хотя, честно говоря, сам и не вспоминал ни о нём, ни о Минхо. А Сынмин как раз звонил насчёт последнего. — Минхо в больнице, Хван. У него стрессовое переутомление. По крайней мере, официальная версия такова. Ты там надолго в загуле? — А я уж было испугался, что ты мне звонишь, потому что соскучился и тебе интересно, что со мной, — холодно ответил Хёнджин, хотя сердце его дрогнуло и чуть сжалось от тревоги: к чёртову кошаку он всё же был неравнодушен. В отличие от вечно раздражённого и раздражающе злобного Сынмина, он вызывал у Хёнджина определённые тёплые чувства: что-то вроде доверия, что-то типа симпатии, что-то похожее на ... заботу. — Я был уверен, что ты тупо гуляешь от тоски из-за начала учёбы. С тобой же такое часто бывает. Так что какие претензии? Просто в чате ты не появляешься, телефон у тебя был отключён. И — да — я слегка беспокоился. Голос у Сынмина ... спокойный. И это жутковато и странно. Хёнджин и сказал-то свою реплику лишь в надежде выбесить Сынмина и проораться, может, самому. Но... Нет. Сынмин спокоен, даже как-то странно печален. — С Минхо.... Что-то серьёзное? — внезапно встревожился Хёнджин. — Нет, не то чтобы. Он несколько дней как будто не в себе был, без сознания, что-то типа того. Сказали, что это из-за каких-то гормонов альфьих: у него там какая-то лажа в личной жизни была. Нервная. И нарушился цикл с гоном. А он этого даже не заметил. Как такое возможно, я хз, но... А потом это случилось — и у его альфы снесло заслонки... Сынмин замолчал, так что Хёнджин должен был нетерпеливо переспросить, изнывая от тревоги: — Что — это случилось? Из-за чего ... заслонки? Сынмин как-то нерешительно хмыкнул, а потом произнёс с искренним изумлением в голосе: — Он, знаешь... истинного встретил. И, кажется, пропал наш трепливый кошак. Сердце у Хёнджина сделало кульбит и болезненно-тоскливо забилось в области горла. — Как это... Что... значит... — еле выдохнул он. — Ну, у них это... вроде как любовь. Хёнджин нервно рассмеялся, хотя радости не чувствовал от слова совсем: шутки Сынмина его всегда несколько выбешивали, но тут он прямо черту переступил конкретно. — Мне не до шуток, Сынмин, — зло сказал он, резко прервав смех: Ким никак на него не отреагировал, и Хёнджин ощутил, как тяжёлая вязкая боль встала на пороге осознания. — Да кто с тобой, блять, шутит? — раздражённо спросил Сынмин. И от этого, такого привычного, раздражения Хёнджину как-то полегчало. Ну, то есть... — Я тебе говорю: я их видел. Я был вчера у Минхо: к нему стали пускать не родственников. И я видел его рядом с истинным. Я, сука, с роду не видел Минхо таким. Он ... он не выпускает своего омежку из рук, наверно, совсем. Ну, то есть тот в школу-то ходит. Он, знаешь, из нашей же... Ты, может, его даже видел. Но когда они вместе... Минхо постоянно его то лапает, то целует, то откровенно облизывает. Меня, блять, подташнивать начало через полчаса с ними в палате. Хотя это, конечно... Ну... что-то вроде... мило... В голосе Сынмина снова зазвучала какая-то мягкая печаль. И Хёнджин понял, что у него, у грубияна и хама Сынмина, у этого эталонного бэдбоя, грозы школы, — у него тоже что-то происходит. — Ты в порядке? — спросил Хёнджин, неожиданно для себя почувствовав, что его беспокоит такой Сынмин. Жизнь Хвана и так разваливалась на куски, не оставляя вообще ничего стабильного и привычного — начиная от самоощущения и заканчивая, как выясняется, окружением. — Нормально всё, — негромко и отрешённо ответил Сынмин. — Ты это ... Навестил бы его... Минхо. Всё-таки друг. И он ... он о тебе спрашивал. Беспокоится. Он тоже пытался тебе звонить, но ... ну, в общем, ты понял. — Я подумаю, — буркнул Хёнджин. — Ладно, бро. Пока. Не вздумай там раскисать. Переставай хуи пинать, собирай свои сопли в охапку и тащи свою задницу к Минхо — порадуй старика. — Сынмин пытался говорить бодро, но получилось фальшиво и как-то странно-тревожно.***
Хёнджин страшно не хотел идти к Минхо. Он позвонил ему, спросил о здоровье. Тот был явно очень рад его слышать, говорил долго, с упоением. И от этого Хёнджину вообще поплохело жестоко. Его друг был счастлив. Откровенно. Бессовестно. Страстно. Он звал Хёнджина, говорил, что соскучился, но, отравленное ядом зависти, подсознание Хвана острым жалом впивалось в мозг: Минхо хочет похвастаться, хочет насыпать меру соли на бедное кровоточащее сердце отвергнутого своим омегой альфы. Он хочет посмеяться над тем, как неожиданно и страшно раскис надменный Король школы от пары слов вихрастого и наглого омеги. "Мне всё это… противно… Ты противен мне до тошноты…" — всего-то и потребовалось для этого сказать сволочной белке. А Хёнджину быть противным до тошноты было слишком привычно и невозможно больно и до этой фразы, но именно эта фраза была последней каплей, которая расплескала альфу, размазала его по этой отвратительной реальности. А Минхо предлагает показать ему, как это — когда омега принял альфу, даже такого блядуна, каким был Ли Минхо. Чем он лучше Хёнджина? Почему ему — да, а Хёнджину — "Мы знакомы меньше получаса, а я тебя уже ненавижу..."? Да ещё и проблемный какой-то: истинного узнал, только когда особо сильные феромоны почуял. За что? Хёнджин страшно не хотел, но решил, что всё же пойдёт к Минхо. После того как вернётся к нормальной жизни. То есть — завтра после уроков.***
Утро вечера было в тот раз действительно мудренее. И утром он пересилил себя и вошёл в двери школы. Ни с кем не разговаривая, стараясь не принюхиваться, он планировал прошагать прямо к своему кабинету. Первое — не без труда, но получилось: омеги и прихлебатели, конечно, заходились истошным шёпотом на его бледную физиономию. Но на ней, видимо, такая маска была, что близко подойти ни один не решился. А вот второе... Запах ореховой пасты, мучительно прекрасный, он почувствовал почти у самого своего кабинета — и сдался мгновенно. Свернул, пошёл по его следу — без единой мысли, без понятия о том, что он делает. До звонка было пятнадцать минут. Хотелось одного: найти, зажать в угол и зацеловать, замять, затискать. Умоляюще шептать в горячее от поцелуев ухо: "Прости. Ну же... Прости. Прими меня. Я хороший. Я буду хорошим. Стану хорошим — для тебя! Я могу, я не хуже Минхо! Я лучше, я... Я стану лучше — только дай шанс, глупый! Ты же мой! Не отказывайся, не бросай... " Запах был немного иным: он цвел какой-то пугливой нежностью, лёгкой головокружительной сладостью. Такого в первый раз Хёнджин не почувствовал. Он почти вбежал в тайную курилку на пятом этаже, куда вёл его сладкий след. Но там он, к дикому своему разочарованию, увидел только Сынмина. И в первое мгновение, когда он увидел Хвана, у Кима был такой взгляд, как будто он увидел перед собой жестокого врага, злодея, который отнял у него... ну, как минимум трон — столько яростной боли и злобы сверкнуло в тёмных глазах друга. Хёнджин даже отступил и удивлённо поднял брови. — Привет? — практически спросил он. Сынмин быстро прикрыл глаза и через силу улыбнулся и протянул руку: — Прости, я... привет, Хёндж, рад... рад тебя видеть. — А ты... ты здесь один? — окидывая тревожным взглядом курилку, спросил Хёнджин. — А кого ты тут ищешь? — внезапно нервно спросил Сынмин. И Хёнджин снова изумлённо распахнул глаза. Сынмин тут же закусил губу и снова быстро приподнял уголки губ — типа как улыбнулся. — Ну, то есть... Я... я да, один, конечно. Ты же знаешь, когда тут мы — тут больше никого. — Ну, так-то мы тут практически и не бываем, — осторожно сказал Хёнджин, пытаясь понять, что происходит с Кимом. Но тот только вымученно усмехнулся и кивнул. — Ладно, двинули, — сказал он, подхватывая лежавшую на подоконнике сумку, — а то ты и так четыре физики пропустил. И учитель Ли тебе этого не простит. — С каких это пор ты обо мне так заботишься? — недоверчиво спросил Хван, пытаясь поймать бегающий, болезненный взгляд Сынмина. — Я не о тебе. Я о себе, — зло усмехнулся Сынмин. — Я тебе физику списывать даю, ты мне — экономику и историю, забыл? Пойдём делать тебе долг передо мной. Хёнджин ни разу в эти слова не поверил — но что было ещё делать? Джисона здесь не было. Запах его вёл почему-то сюда, а его самого не было. Оставалось только поглубже вдохнуть божественный аромат — и плестись на ненавистную физику.***
Уроки шли скучно — как всегда. И лишь в столовой, куда Хван пошёл в тщетной надежде увидеть своего истинного, кое-что произошло: он почувствовал запах акации. Странный... Как будто с острым яблочным соком перемешанный. Сначала он недовольно поморщился: кто тут забыл о приличиях и не принял блокаторы? Но потом... Какое-то странное чувство овладело им: аромат показался ему каким-то странно-родным, как будто они то ли встречались с его обладателем, то ли... были родственниками что ли? Акация успокаивала и нежила больное сердце Хвана, хотя уже спустя десять минут стала выветриваться и исчезать. А Хёнджину вдруг захотелось бежать вслед за ней — туда, куда она улетала. Он даже приподнялся, чтобы попробовать найти того, кто этот запах ему подарил, но тут к нему подсел Сынмин. Он был мрачным и привычно злым — и Хёнджину как-то даже полегчало: он сел обратно и с каким-то язвительным удовольствием стал слушать сердитые размышления Сынмина о вреде истории Кореи для его, Сынмина, организма: молодой и нахальный историк, бета Чхве Дживон, наплевательски относился к праву старшеклассника Ким Сынмина на свободное время и приказал альфе остаться после уроков сегодня для уборки кабинета: ему не понравилось, что Сынмин заснул посреди урока. — Действительно, подумаешь, — насмешливо поддакнул Хёнджин. — Не храпел же ты, ему не мешал. — Нахуй иди, — беззлобно ответил Сынмин, чей гнев выплеснулся буквально за десять минут — и он снова был как-то растерянно-задумчив. — Что с тобой происходит? — пользуясь этим, решился спросить Хёнджин. — Влюбился что ли? Сынмин посмотрел на него неожиданно остро и опасно. Хёнджин поёжился и пожал плечами: — Ты странный. Вот я и спросил. — Ты знаешь о моём отношении к омегам, — глухо сказал Сынмин. — Оно не изменилось. — Треплешься. Посмотрим, что ты скажешь, когда встретишь истинного, — начал философски Хёнджин — и резко вскочил, пытаясь увернуться от опрокинутого на него подноса Сынмина. — Охуел?! Чего творишь, блять?! — заорал он, пытаясь отряхнуть обжигающий кофе со своего шикарного светлого пиджака. — Ещё раз посмеешь сказать что-то о моём истинном — я тебе, блять, башку твою сучью откручу, ясно? — железным тоном тихо сказал Сынмин, глядя прямо перед собой, и крепко сжал губы. Он поднял на Хёнджина глаза — и Хван задохнулся, утонув в боли и отчаянии, плескавшихся в них. Он только и мог — что глотать воздух и бесполезно скользить рукой по мокрой одежде в тщетных попытках что-то сделать с цветными потёками на ней. — Идиот, — растерянно проговорил он, ничего не понимая, но чувствуя, что как-то серьёзно проебался. — Хоть бы объяснил... — Нахуй иди, урод, — жёстко сквозь зубы процедил Сынмин, резко поднялся, с грохотом пнув стул, и быстро вышел из столовой, провожаемый испуганными взглядами и жадным шёпотом быстро расступающихся перед ним школьников. Хёнджин под их же взглядами постоял несколько секунд, прикрыв глаза, потом демонстративно допил свой сок из высокого стакана и, легко подхватив сумку, гордо покинул столовую.***
Ему не было жаль формы — ему было жаль дружбы. У него и так никого не было, а так глупо и непонятно почему потерять друга... Казалось, что жизнь прямо толкала Хёнджина в бездну отчаяния. Он стоял в туалете и, пытаясь успокоить злобу и ненависть в сердце, смотрел на себя в зеркало. Форму новую ему уже привезли из дома, с волос он уже смыл остатки соуса и сок с шеи тоже. И теперь пытался понять, что конкретно он чувствует и что ему теперь со всем этим делать. Сынмин оскорбил его при всех, ни за что ни про что. В такие ситуации Хёнджин никогда не попадал до этого, так что не мог пока понять, к каким действиям это его обязывало. У него гулко и больно билось сердце, его душили тоска и отчаяние — но он не мог даже с места сдвинуться, руку поднять и ударить в стену, чтобы хоть как-то снять этот давящий его душу обруч бессильной злости. Дверь за ним открылась — и в нос, в лёгкие, в голову ударил обожаемый запах. Он зажмурил глаза и глухо пророкотал: — Убирайся. Немедленно. Скройся, идиот. — Нет, поговорим... — тихо ответили ему. Тихо, но решительно и отчаянно. — Я не в настроении с тобой разговоры разговаривать, — сквозь зубы просипел Хёнджин, стискивая руками край раковины, чтобы не сорваться. Он чувствовал, что на грани, что все события последних недель наваливались сейчас на его сознание, медленно, но уверенно выдавливая из него человека и всё ближе подпуская к краю зверя. Аромат омеги неуклонно разрушал барьеры, которые судорожно пытался построить себе Хван и которые сейчас отделяли чёртова Хана от участи быть изнасилованным собственным истинным. Хёнджин понимал — как разумный человек, конечно, понимал! — что этого Джисон точно ему не простит. Он помнил о своём желании поцелуями и ласками попробовать вырвать у него прощение и — признание? согласие? — но сейчас чёрная буря в его душе росла и превращалась в гневный ураган, который на своём пути сметёт всех и вся. Беда была в том, что омега этого не понимал. Он, очевидно, даже не чувствовал угрозу в запахе Хёнджина, что было просто невероятно, невозможно, нелепо. — Хёнджин... Нам надо попробовать всё исправить, — торопливо начал говорить Джисон, — я виноват, я знаю, что обидел тебя, что, как и ты, сказал много всякого, но я не виноват, просто я вот такой. Я не смогу, если мы не подружимся сначала. Понима... Сам звук его звонкого и чистого голоса бил по мозгам альфы не слабее крепкого вина — сладко, разрушающе-прекрасно. — Я уничтожу тебя, Хан Джисон, — процедил Хван сквозь зубы, прерывая сбивчивую речь омеги, в которую даже не пытался вслушиваться, потому что держался из последних сил. — Убирайся! Немедленно! Сейчас же убирайся, чёртов омега! — Хван, прошу, не гони, выслушай меня, — жалобно произнёс Джисон и, кажется сделал к нему шаг, потому что запах стал свежее и ярче. Хёнджин глухо, предупреждающе зарычал. — Идиот... Уходи, идиот... Я же сейчас открою глаза, повернусь — и не оставлю от тебя мокрого места. Убирайся! — Он рявкнул последнее слово так громко, что эхо испуганно откликнулось ему откуда-то из-под потолка. Любой омега от такого рыка, сопровождающегося гневными феромонами, мгновенно бежал бы, сверкая пятками. Но не Хан Джисон. Не придурочный Хан Джисон. — Я не уйду, пока ты не выслушаешь, — дрожащим голосом по нервам. — Я знаю, что... "Хоть чем-то оправдаться..." — было последней трезвой мыслью Хёнджина. Он трясущимися пальцами вытянул из кармана нитку орешков. Как открыл замочек — он и сам не знал, но Джисон умолк, видимо, наблюдая, как справляется Хван: на ощупь и пытаясь не дышать, не открывая глаз. — Не надо, Хёндж, только не снова! Умоляю! — жалобно прозвучал голос омеги. — Я виноват, я хочу всё объяснить! Не надо, Джинни... И это имя, произнесённое таким нежным голосом стало последней каплей. Хёнджин сорвался чёрным смерчем — жестоким и беспощадным, неостановимым и разрушительным в своей силе. Он лишь краем сознания отметил, что Джисон был сегодня в светло-голубом свитере с форменной нашивкой — а потом всё исчезло, кроме его губ под губами альфы, твёрдых и сладких, пытающихся снова увернуться и что-то отчаянно шепчущих ему — задирающему этот самый свитер и стягивающему его с омеги. Ничего не было — кроме тонких пальцев, цепляющихся в бешеной попытке оттолкнуть рычащего альфу, кусающего и жёстко засасывающего сладкую и нежную кожу шеи, раздирающего рубашку под звук разлетающихся пуговиц. Ничего не было — кроме содрогающейся в рыданиях груди под жёсткими пальцами одной руки — той, в которой не было зажатого до боли золотого орешка, дающего сейчас ему право делать с омегой то, что он так хотел сделать. Он жёстко ухватил Хана за подбородок, и резко склонился к его уху. — Ты упустил свой шанс остаться невредимым, чёртов омега, — прорычал Хван, задыхаясь, быстро и страстно. — Возьми грёбаный орешек, Хани, сейчас я тебя раздену и вылижу, а потом ты мне отсосёшь. Отработаешь... орешек... — Нет... не... про... шу, прош... у, — завсхлипывал, отчаянно сопротивляясь, Джисон, — не... на... до... Хван попытался втолкнуть этот орешек в руку Хана, но тот задёргался, застонал под жадными губами Хёнджина и сжал кулаки, отвергая этот знак исполненного желания и принимаясь молотить этими кулаками по плечам Хёнджина. Но тому было уже наплевать: не хочет — как хочет. Он грубо ощупал бёдра Хана и сунул орешек ему в карман, а потом с новой силой навалился на полуобнажённого омегу. Зажав его руки у него же за спиной, больно прижимая его к стене, он облизывал его грудь — такую твёрдую, упругую, сладкую. Хан попытался пнуть его, почти достал, но Хван, увернувшись, рыкнул ему прямо в ухо: — Только попробуй ещё раз! Я выебу тебя прямо на полу! Джисон замер на несколько секунд и дальше, сопротивляясь, ноги больше не использовал. Хван проходил языком по тонким косточкам его рёбер, которые хотелось сжимать до хруста в крепких объятиях — и метить зубами. Воздух, напоенный смешением их ароматов, пьянил альфу всё сильнее: ореховая паста густела, начинала отчаянно горчить, но даже эта горечь, которая явно говорила о том, что омега в ужасе, всё равно была сладка для обезумевшего Хвана. Однако когда Хёнджин в зверском своём желании сжал зубами невероятно сладкий и приятный сосок омеги, яростно сминая его бёдра, когда он почувствовал на языке нежность этой бусинки, а над головой его прозвучал громкий, полный невыразимого отчаяния стон-крик: "Нет! Нет! Не надо!" — альфа внезапно очнулся. Очнулся от волны окатившей его острой нежности, мягкой судорогой отозвавшейся в крепко стоящем члене. Он не остановился, продолжил посасывать горошинку соска Джисона, но чуть приостановил борьбу с руками Хана за пряжку его ремня. Он уже несколько минут пытался расстегнуть его, потому что ему страшно хотелось сорвать его и затянуть на горле омеги — чтобы не рыпался, чтобы рухнул на колени и взял уже в свой рот член, который каменно стоял и изнывал от жажды. Безумно хотелось! Но сейчас... Сейчас плачущий голос омеги зазвучал отчётливей в чуть прояснившемся сознании Хёнджина. — Прошу, нет, прошу, пощади! Не надо, Хван... только нет так... только не так!.. Нет! Не хочу... не хочу... нет!.. Хёнджин выпустил нежную плоть омеги изо рта и резко опустил руку на пах Джисона, сжимая: там было отчаянно мягко. От жёсткой хватки Хёнджина Джисон снова закричал и мучительно выгнулся, снова в ужасе пытаясь вырваться. Хёнджин попробовал погладить — бесполезно. "Нет, не хочу, нет! Не так! Не так!" — жалобными криками било по мозгам. И Хван остановился. Он выпрямился и поднял на Хана глаза, убрал с его алого от борьбы и мокрого от слёз лица влажные волосы и ухватил за затылок, заставляя посмотреть на себя. Глаза Джисона были застланы страхом — ни искры страсти, ни проблеска возбуждения. И как такое было возможно с истинным, Хёнджину было совершенно непонятно. Он медленно отпустил тут же отпрянувшего и привалившегося к стене омегу, который дышал хрипло, всхлипывая и подвывая, и судорожно пытался собрать в горсть на груди разорванную рубашку. Он смотрел на Хёнджина с диким испугом, жалобно, но ненависти в его глазах не было. — Почему? — горько спросил Хёнджин срывающимся голосом. — Как у тебя получается сопротивляться мне? Почему, блять?! Как?! — Как ты мог! — всхлипнул в ответ Джисон. — Ведь я же... Я же пришёл сам! Я хотел! По-другому хотел! А ты! — Он внезапно прикрыл глаза, лицо его исказилось рыданием, и он резко выдохнул: — Ненавижу! — Я тоже хотел по-другому! — оскорблённо крикнул в ответ Хёнджин, который мгновенно растерял от такого Джисона весь пыл, оставивший в его душе только горький пепел жестокого разочарования. Он шагнул к мгновенно сжавшемуся омеге и ломанул кулаком по стенке рядом с его головой, нагнулся и заглянул в залитые слезами прекрасные глаза: — Я просил уйти! Я орал, чтобы ты убирался! Я... Я... Это я тебя ненавижу, тупой омега! Ты меня спровоцировал — а теперь снова отвергаешь! Сука долбаная! Ты мне жизнь сломал! Всё мне сломал! Ты меня сломал, понимаешь ты это?! Я же не так хотел! Я искал! Я искал тебя! А ты! Ты!.. Закончить Хван не успел. Он всё ещё в бешенстве смотрел в блестевшие так близко прекрасные круглые глаза, в которых ненависть и боль медленно сменялись удивлением и растерянностью, пока он бешено выплёвывал в них своё отчаяние, когда резкий порыв ветра обозначил распахнутую дверь, а его самого как будто снесло мощным ураганом, крутнуло на месте и впечатало в противоположную стену. А рядом раздался рык — глухой, злобный, звериный: — Не смей его трогать, Хван! Не смей приближаться к нему! Таким Сынмина Хёнджин никогда не видел, хотя знавал его и злым, и бешеным, и безбашенно-жестоким. Но вот таким — практически излучающим энергию разрушения и желание убивать — нет, такого ещё не было. Ким стоял посреди уборной, загораживая от Хёнджина его истинного своей широкой спиной, его глаза горели яростью, мощные кулаки были сжаты, а рот перекошен от бешенства. Он не говорил, он не кричал, он даже не рычал — он ревел: — Ещё раз подойдёшь — я убью тебя, понял? Не смей его трогать! Хёнджин смотрел на него во все глаза и пытался быстро понять, что происходит: Ким Сынмин готов его убить, если Хван дотронется до своего истинного, до омеги, который природой отдан ему. И как это было понимать — хрен его знает. Голос омеги прозвучал ломко и звонко в накалённом воздухе уборной: — Я сам могу!.. Я сам с ним справлюсь... альфа. Он явно не знал, кто это такой — Сынмин. И его заступничество было омеге непонятно. Более того, оно, кажется, пугало Джисона. — Он мой истинный, Сынмин, — тряхнув головой в попытке устаканить золотые звёздочки в голове, сказал Хёнджин. — Я имею на него права! — Нет! — крикнул Джисон злобно. И одновременно с ним крикнул и Сынмин: — Нет! Не имеешь! Хёнджин опешил. Впрочем, как и Джисон, кажется, который перевёл растерянный взгляд на стоящего со сжатыми кулаками альфу. — Я его истинный, — уже не очень уверенно сказал Хёнджин. — Я знаю, — отчаянно твёрдо ответил Сынмин. — И мне наплевать. Этот омега... Не смей его трогать! Он... Он мой! Джисон, который было поднялся, вскинул брови и, пошатнувшись, опустился на пол рядом со стеной. А Хёнджин, наоборот, стал подниматься, начиная угрожающе рычать: — Что... Что ты мелешь, придурок? Ким, мы теперь не друзья! Так что отвали, сука, по-хорошему! С хера ли твой-то? — Хёндж... Прошу, — в голосе Сынмина снова медно зазвучало отчаяние. — Отдай мне его! Он тебя не... Он мне нужен! Я сдохну без него! — Хёндж... — прошептал Джисон, но в гробовой тишине, утопившей после слов Сынмина уборную, шёпот прозвучал отчётливо и ясно. — Хёндж... Ты... Ты парень с крыши? И ты... Ким Сынмин?! — Его глаза снова наполнились тоскливым ужасом. — Я всё тот же, — страстно ответил ему Сынмин. Он развернулся и вдруг присел перед омегой, заглядывая ему в глаза: — Это я, Хана. Кем бы я ни оказался — это всё ещё я! — Да что в конце концов здесь происходит?! — взревел Хёнджин. — Что за хуйню ты творишь, Ким Сынмин?! — Хёндж... Прости меня, прости! — умоляюще заговорил Сынмин, не поднимаясь и глядя теперь на Хвана снизу вверх. — За всё прости. За сегодня прости. Я... я виноват. Прошу. Мне нужен... мне страшно нужен твой истинный, понимаешь? Ты спросил сегодня, что со мной, так вот: он со мной, понимаешь? Со мной случился он, твой... Хана.
