5.
11 октября 2021 г., 21:42
Что у него было в жизни? Если бы Джисон начал считать, то хватило бы пальцев на руках.
Светлой полосой — детство, когда были живы родители. Тогда он был счастлив, потому что его любили, сильно, по-настоящему, а главное — так, что он чувствовал эту их любовь. В каждом обращённом к нему ласковом взгляде отца, в каждом мягком поглаживании по волосам папы... В их поддержке, в их постоянном прощении всего, что творил порою весьма эмоциональный и часто очень несдержанный омежка Хан Джисон, их любимый единственный сын.
Любимый, несмотря на то, что "дефектный". Злое слово, неприятное, нехорошее, но — так это называется, что поделаешь? Джисон помнит до сих пор, как папа накричал на грубоватого медбрата, который посмел при нём, при восьмилетнем Джисоне, сказать, что ему жаль "этого дефектного милашку" — то есть Джисона.
— Дефектно ваше воспитание и сомнительная профпригодность, молодой человек, — сказал тогда папа. — А не мой сын.
Он очень рано выявился — его дефект. У Джисона была дистрофия так называемых "рецепторов человеческих запахов": они не развивались должным образом, поэтому малыш не мог отличить альфу от омеги, не понимал, чем папа отличается от отца, своих друзей наивно считал совершенно одинаковыми, не чувствовал их эмоции по запахам — детским, несовершенным, однако для всех, кроме него, очевидным.
Но тогда, в детстве, благодаря бесконечной любви и поддержке родителей, их спокойным объяснениям и помощи, он почти не страдал от этого. Наивный, не чувствуя собственного мягкого детского запаха, он думал, что, наверно, просто все ошибаются и он на самом деле бета. Бет он всегда любил больше всего, так как они не считали, что с ним что-то не так, и с удовольствием играли, подтрунивая вместе с ним над дерзкими альфами и изнеженными омегами.
И в детском саду, и в младшей школе он был почти счастлив. Почти. Потому что своё отличие от остальных омег он всё сильнее чувствовал. А так как постепенно необходимость быть оценённым своимим сверстниками становилась сильнее, то и отличие от них становилось всё труднее воспринимать несерьёзно.
Нет, нюх у него не совсем был отбит. Кое-что он иногда всё же чувствовал. Если запахи были сильными и приятными — как когда папа радовался его победе на конкурсе по чтению или как когда отец смотрел на напевающего что-то весёлое на кухне папу — Джисон с определённого момента начал их чувствовать. Он терялся в них, понимая умом, что раз он их чувствует — то значит, люди очень довольны. Однако это касалось только и исключительно тех, к кому Джисон испытывал личную сильную привязанность, таких было немного, и со временем Джисон научился прислушиваться к этим своим ощущениям в попытке понять, насколько сильно он привязан к кому-то.
И если бы это было всё — то и прекрасно, на безрыбье, как говорится, и рак — рыба. Но была и обратная сторона этой же, видимо, медали: когда было наоборот, когда кто-то очень сильно злился рядом, у Хана как будто крышу сносило. Он с какой-то маниакальной, необоримой страстью лез успокаивать человека, ему до дрожи в коленях и противного холода по позвоночнику нужно было сделать всё, чтобы человек рядом перестал так нервничать и так .... Нет, не пахнуть, потому что Джисон ничего по-прежнему в этом случае не чувствовал, но где-то внутри в нём просыпался какой-то тревожный зуд, который острым и неприятным электричеством продёргивал Джисона по нервам и требовал от него активных действий. Умом он прекрасно понимал в этот момент, что, возможно, надо просто бросить всё и уйти, убежать, оставить того, кто злится, в покое. Но — не мог. И, к сожалению, касалось это более широкого круга людей, чем с приятными эмоциями: приятелей, товарищей, одноклассников. Джисон постоянно влипал в драки, стараясь успокоить ссорящихся, и порой так им надоедал, что они били его уже сообща.
На неприятные вопросы по поводу порванной одежды и разбитого носа пришлось давать ответ родителям, которым он сначала не хотел говорить о такой вот своей особенности. Да, они, конечно, замечали, что при Джисоне лучше не ссориться, что он будет лезть их мирить с недетской настойчивостью, но большой тревоги это не вызывало поначалу: милый омежка, нежный и чувствительный, просто не любит, когда родные ему люди ругаются. А потом начались эти драки, и расход йода и бинтов в доме возрос до неприятно-тревожного уровня.
Выслушав его откровения, папа повёл его к детскому психологу-омегологу. Хану было двенадцать, когда начала с болезненной силой проявляться эта его странность. Папа, видимо, надеялся, что врач его успокоит, скажет, что это возрастное и пройдёт, как появилось. Но увы.
— Это не то чтобы опасно, это ... с этим будет очень сложно. Прежде всего для него самого, — сказал ему добродушный врач-бета, сочувственно поглядывая на сидящего в наушниках на диване в углу кабинета Джисона. Мальчик, однако, сразу отключил звук в телефоне, так что прекрасно всё слышал. Понимал, правда, далеко не всё, но старался запомнить, чтобы потом разобраться самостоятельно. — Такие нарушения с восприятием альтернативных гендеров у омег обычно носят комплексный характер...
— Что это значит? — растерянно спросил папа.
— Понимаете, раз его организм не умеет регулировать свои гормоны, а отсюда и феромоны, а природа должна взять своё, потому что, простите, инстинкты никуда не деть, — значит, этот самый организм будет бороться с самим собой, пытаясь компенсировать дефекты за счёт каких то других способов. Цель будет одна: обратить на себя внимание будущего партнёра и — найти таким образом своего истинного. Не получая сигналов о запахах других, мозг омеги будет считать, что сам омега не пахнет. А значит, надо искать обходные пути. — Врач сложил руки перед собой и снова сочувственно покачал головой. — Не стоит так переживать, поверьте, и не такое ещё бывает. Природа омег сложна и разнообразна. Эта его гиперчувствительность к положительным маркерам в запахе близких людей — один из таких путей: его омега таким образом будет награждать его за послушание альфе, который будет выпускать феромоны счастья. И вот с этой частью проблемы мы не сможем справиться, да ничего страшного в этом и нет: пусть мальчик хотя бы эти запахи чувствует, чем это плохо?
— Это не плохо, — сказал папа. — Но наш Сонни... Он не то чтобы послушный...
Бета усмехнулся и покачал головой:
— Ну, о чём вы говорите! Пока это всего лишь непослушный омежка-ребёнок. Из него, я уверен, вырастет прекрасный омега, муж и папочка. С этой системой у него всё хорошо. Да и в любом случае, у него самого с запахом-то всё в порядке, железа в норме. Хотя... — Врач с сомнением потёр подбородок. — Не факт, что запах будет сильным, хотя точно будет достаточным для его истинного. Проблема даже не в этом. Возможно... он будет недостаточно сладким, не совсем типичным для омег. Вы, наверно, и сами чувствуете уже больше терпкого или кисловатого, чем сладкого в его запахе. И это бы ладно, ведь истинному будет приятен именно этот запах, уж так устроено Вселенной. Хуже то, что Джисон не может контролировать свой запах, потому что не ощущает его. А значит, даже не поймёт, что выпустил те или иные феромоны, которые расскажут о его эмоциях другим. И вот это уже серьёзно. Так что... Мы подберём ему хорошие блокаторы, чтобы он не привлекал до поры до времени ненужного внимания. А потом будет решать сам, что со своими нуждами делать.
— Но, доктор, — растерянно сказал папа. — Разве блокаторы не вредны?
— Мы подберём дорогие и хорошие. Так что будет ваш сын в безопасности. Иначе, как вы понимаете, он будет как безоружный перед вооружённой толпой: он себя не контролирует, а все вокруг его могут читать, как открытую книгу. Это страшно и очень трудно. Мальчику надо всё рассказать и объяснить. И приучить правильно и вовремя пользоваться блокаторами.
— А... течки? — тревожно спросил папа.
— А с течками всё должно быть в порядке, как я и сказал, с этой системой у него всё в норме.
— Хорошо, а что нам делать с его страстью к насильному миротворчеству? — спросил папа, тяжело вздыхая и кидая на Джисона полный тревоги и боли взгляд.
— Что же... — Бета потёр переносицу. — Это тоже один из путей, которым его омега пытается обратить на себя внимание. Непреодолимое желание охранять и оберегать, даже вопреки инстинкту самосохранения. Печальная вариация обострённого отцовского инстинкта. Ведь он и это не ко всем проявляет? — Папа кивнул ему, и он продолжил: — Вот тут со временем должно пройти. Ну, то есть ограничиться только кругом избранных, как и в первом случае. Потому что силы организма небесконечны. И разумный выбор — защищать только тех, кто ценен. А пока.... Пока это пубертат, все гормоны на пределе... бороться с этим бесполезно, так как он и сам этому не рад — а не может. Ну, отдайте его в секцию борьбы. Уж если он не может не защищать, то дадим ему хотя бы оружие в этот его крестовый поход.
И Джисона отдали в секцию спортивного самбо. Чтобы научился защищаться. Именно там он встретил третьего человека, к которому стал питать настоящую преданную любовь: тренера Со Чанмина. Невысокий, темноволосый, плотный омега с шикарной стрижкой и широкими плечами, суровый, чуть крикливый, но бесконечно добрый и заботливый, он не то чтобы выделил задиристого омежку, который не мог пройти мимо ни одной несправедливости, но стал негласно за ним присматривать. Тренер Со не раз разговаривал с его родителями, чтобы осторожно выяснить, какие проблемы привели Джисона в эту секцию, по опыту зная, что омег просто так на борьбу не отдают. Выяснил — и взял под крыло.
За два года, когда Джисон со всей имеющейся у него страстью занимался в секции, тренер Со научил его не только сотне разных полезных приёмов. Он научил его быть разумно смелым. Научил отступлению — как тактическому ходу. Научил превращать в орудие защиты всё, что может попасться под руку, в любой ситуации.
— Но только защита, Джисон, — веско говорил тренер. — Пока ты придерживаешься стороны добра, пока ты становишься в стойку, чтобы защищать обиженного, мир будет помогать тебе. Помни, что наказывать виновного — не твоё дело. Напасть, чтобы защитить себя или отбить и спасти друга, — это одно. Напасть, чтобы наказать, выместить своё на ком-то, — это совсем другое. И за первое ты платишь напополам со Вселенной. За второе — только сам.
Джисон не всегда понимал своего тренера. Он не совсем видел разницу между защитить и наказать. Для него важно было не только спасение, но и возмездие. Чанмин качал головой и продолжал тренировать его волю, выдержку и терпение. И постепенно Джисон стал замечать, что сдержаться ему легче, что он почти спокойно стал реагировать на разборки, которые не касались тех, к кому он был неравнодушен. То есть он по-прежнему вступался, если видел вопиющую несправедливость, но мимо драк двух альф за понравившегося омежку или двух омег из-за сплетен проходил абсолютно спокойно.
И всё вроде как начало налаживаться. Он к своим пятнадцати научился пользоваться блокаторами запаха, который был настолько слабым, что это было нетрудно. Но даже в этом запахе отчётливо можно было поймать его эмоции, поэтому принять белую таблетку вместе с утренним чаем он никогда не забывал. Когда же кто-то принюхивался и вопросительно на него смотрел, то мог сказать, что он альфа: у них запах появлялся позже. Тем более, что врач оказался прав: папа сказал ему, что он пахнет орехами. Что-то типа ореховой пасты, но без сладости. Так что вопрос о том, кем притворяться, отпал сам собой. На всякий случай бетой он не назывался: не дай бог кто всё-таки учует запах, потом объясняться замучаешься. Так что — юный несформировавшийся альфа с обострённым чувством справедливости. Невысокий, но сильный, гибкий, мужественный. Драться умеет, друзей-омег и бет защищает, дерзит, чувствуя за собой правду и силы её защищать. Никаких омежьих претензий ни у него, ни к нему. И лишний раз никто не лезет, ни о чём лишнем не спросит. Альфа — и отвалите все.
***
Всё кончилось одномоментно, рухнуло, обвалилось страшно и безнадёжно. Он был так увлечён своими мегаважными подростковыми проблемами, что даже не сразу и заметил, как в его семью пришла беда. Его родители были обмануты компаньоном и полностью разорены и публично унижены: отца обвинили в мошенничестве и посадили, а папа, работавший после этого с утра до вечера, подхватил воспаление лёгких и, не получив вовремя достойной помощи, ослабленный огромным стрессом, умер в больнице, куда его доставили слишком поздно. И всё это — в течение полугода. Как выжил и не свихнулся от горя, Джисон и сам не знал. И все его личные проблемы отступили далеко на десятый план. Растерянный, замкнувшийся в себе, ни слова не говорящий после смерти обожаемого папы от психологического шока, Хан на удивление быстро был определён в приёмную семью, в которой уже был один приёмный сын: яркий и нежный, как экзотический цветок, четырнадцатилетний омега Феликс Ли. И не сказать, что Джисона там унижали, но никогда не давали забывать о его положении приёмыша, нахлебника, постоянно должного следить за тем, что он говорит, чувствует и думает. Плюс отчим-омега Ли Анчон любил поддевать Джисона по поводу того, что он из богатой семьи попал в "нормальную", как он выражался. — Уж извините, ваше высочество, — как-то зло усмехнулся он, видя, как Джисон с тоской смотрит на слегка подгоревшее мясо. — Разносолов у нас нет. Жрите, что дают. Но это был, скорее, единичный случай, по большому счёту опекунам на них с Феликсом было наплевать: им нужна была компенсация, которую давало за приёмышей государство. А так... Главное, чтобы вовремя были дома и из школы никто не беспокоил. В остальном они были предоставлены самим себе. Кормили их неплохо, а вот с одеждой было хуже. Джисон никогда не был модником, но к брюкам, которые приходилось донашивать за кем-то, так как одежда в основном покупалась ради экономии в секонд-хендах, он привыкал долго и так до конца и не привык. Однако Хан стискивал зубы и напоминал себе, что его цель — дождаться возвращения отца из тюрьмы. Надо было пережить эти долгие пять лет — и не сдохнуть, как бы сильно этого ни хотелось порой. Он перешёл в школу на порядок ниже уровнем, чем та, в которой он учился до этого, ведь папа большую часть оставшихся после их краха денег, которые смог каким-то чудом сберечь, собирался вложить в его учёбу, но не успел. Деньги остались на счёте, к которому Джисон теперь мог получить доступ лишь в восемнадцать. А опекуны решили, что тратиться на его образование не будут, так же, как и на образование младшего пасынка. Джисон отнёсся к этому достаточно равнодушно, но через какое-то время заметил, что Феликс, его новый братец, явно страдал из-за несоответствия уровня школы его реальным способностям и знаниям: младший омежка был очень умным, очень сильным в математике и физике, увлекался биологией, и уровень этой школы совершенно не соответствовал его потребностям. Это расстраивало Джисона. Он очень хотел помочь младшему, ведь вышло так, что не прошло и года в этой новой семье, как они с Ликсом стали настоящими друзьями, даже, наверно, больше — настоящими братьями. Такими, каких раньше ни у одного из них не было. Младший покорил Хана, практически насильно влюбил его в себя — своим добродушием, неспособностью долго сердиться, смешливостью и какой-то странной, патологически огромной, невозможной и непонятной потребностью опекать, оберегать, холить и лелеять кого-то, которую он всю посвятил в тот ужасный — первый в новой семье — год Джисону. Нет, гладко не было, и Феликс сначала-то хлебнул по полной. Прямо начиная со своей первой реплики в сторону нового брата: "Боже, как же ты на белочку похож!" — за которую огрёб вечером, когда они остались один на один в общей комнате, и несколько дней ходил, прихрамывая и прикрывая синяк на плече длинными и не совсем уместными в июне рукавами. Хан как будто всеми силами старался доказать "братцу" сначала, что он не на белочку, а на дикую бешеную белку похож: огрызался, злился, ещё пару раз наставил Феликсу синяков, чтобы не лез к нему. А Феликс только шипел от боли и цокал, приговаривая: "Ну, чего ты, Хана-хён... Ну, ай!... брось... Это вкусно — вот я и принёс тебе. И оно растает, если не съесть сейчас, поэтому я тебя и разбудил... Ну, отпусти... Мне правда больно, хён... Прошу..." И не злился, не сопротивлялся, только морщился, принимая жёсткие тисканья взбешённого Джисона или тумаки от него. И с каждым разом нападать Джисону хотелось всё меньше. Какое-то время он ещё трепыхался, мял Феликса для проформы в бесполезной попытке отучить его к себе приставать — напрасно. Ликс был неумолим к желанию Джисона остаться в одиночестве: он категорически не желал отдавать старшего в руки тоски и сладко-болезненной жалости к самому себе. И чем он при этом руководствовался, почему так привязался к озлобленному на весь мир омеге со странным запахом — чёрт его знает. Чаще всего тогда Джисону хотелось спать целыми днями и сдохнуть. Но Ликс не давал делать ни то по-нормальному, ни другое в принципе. Он выдёргивал Джисона из его падения в бездну отчаяния, требовал его внимания, лез со своими пирожками, которые, правда, пёк воздушными и обалденными, надо признать. Феликс был яркой бабочкой, которая несла на своих крылья постоянный интерес к жизни. Он был тёплым мурчащим котёнком, который приходил греться под бок ворчащему Джисону с бесцеремонным "мне холодно одному, хён, погрей меня". И если первые несколько раз нахальный омежка оказывался тупо на полу, то в пятый раз Джисон сдал позиции и разрешил посидеть рядом. А потом и прилечь под одеяло, потому что ноги и руки у Феликса были постоянно холодными, а Джисон всё-таки не зверь. Не зверь, но в конце концов дал себя приручить этому умелому симпатяге-покорителю диких белочек. Когда Джисону исполнилось шестнадцать, Феликс был первым, кто это узнал, и единственным, кто подарил ему подарок: голубую жилетку, которую связал сам. А ведь тогда Джисон ещё вёл ожесточённую войну с его настойчивой заботой и был порой очень жесток, о чём потом вспоминал с горечью и ненавистью к себе. Так что эту жилетку он порвал прямо на глазах Ликса. И именно тогда впервые он увидел слёзы в его чудном взоре. Но не они добили дикую белку в нём. Феликс улыбнулся ему сквозь эти слёзы и дрожащими губами спросил: — Настолько... не понравилась, хён? Прости... Мне казалось, что тебе нравится... голубой... Прости, хён... Тогда Джисону впервые стало дурно от осознания уровня собственного сволочизма. Он быстро подобрал ошмётки жилетки, прижал к себе и убежал в парк, в своё тайное место, убежище, куда приходил тосковать в желанном одиночестве. Здесь его никто никогда не тревожил. Но тогда он просидел там, страстно желая умереть от осознания своей ущербности, слишком долго, уже стемнело, а темноты он ужасно боялся с тех пор, как стоял во тьме больничного двора, пытаясь понять слова врача: "Твой папа умер, Хан Джисон. Жди здесь, сейчас за тобой придут" — и не мог двинуться с места, чуствуя своё полное бессилие. Кстати, наверно, именно тогда, в тот момент, все его способности хоть что-то чуять, и атрофировались совсем, как он думал. С того дня он ни разу не почувствовал ни одного человека. И ни к кому больше не подбегал, чтобы помочь. Но тогда, в день его никому не нужного теперь рождения, там, в парке, это изменилось. Нежную и мягкую, оглаживающую его душу акацию он почувствовал сразу. А вслед за ней появился голос: — Так и знал, что найду тебя здесь, хён! — Ликс явно был очень счастлив. — Надо домой! Я опекунам сказал, что ты уже спишь, потому что голова у тебя болит. А сам в окно и сюда. Тебя накажут, если ты... Договорить Джисон ему не дал. Он кинулся на Ликса быстро и резко, сжал его в объятиях и, уткнувшись ему в сладко пахнущую шею, зарыдал. Впервые с того вечера... И они стали почти неразлучными.***
Когда Джисону стукнуло семнадцать, опекуны устно сухо поздравили и разрешили не ложиться спать в десять, как было принято в этом доме. А ещё разрешили на заднем дворе пожарить на костре зефирки. Тоже придумка Ликса. Они сидели там до часу ночи. Зефира было мало, но никто не мешал им говорить. Вот они и сидели, прижавшись друг к другу, и разговаривали. Омеги не говорили о личном, Джисон не знал на тот момент даже то, как Феликс оказался в приёмной семье Ли. Они обсуждали мир, школу, желание Ликса стать известным врачом. — Станешь и вылечишь мой проклятый нос, — улыбнулся тогда Джисон, потрепав младшего по голове. Об этой проблеме он уже на тот момент рассказал братишке (теперь он считал Ликса настоящим братом). — Ты и так прекрасен, хён, — искренне улыбнулся Ликс, и Джисон засмотрелся на то, как играют блики костра на его веснушках. — Мне семнадцать, Ликс, — печально ответил он, еле оторвавшись от этого потрясающего зрелища. — И пока я могу всем брехать, что я альфа, и тайно от опекунов жрать блокаторы — спасибо папе, их запас иссякнет только через год. И вот что тогда будет... — Появится явный запах, который ты не будешь чувствовать, а другие... — задумчиво кивнул Ликс и виновато добавил: — Честно говоря, ты уже пахнешь сильнее, чем раньше, хён. Только ... у тебя запах такой... я бы не сказал, что он чисто омежий. Терпкий, маслянистый... — Ореховая паста, — уверенно кивнул Джисон и на удивлённый взгляд младшего ответил: — Я знаю. — Это очень приятный запах, — поспешно сказал Феликс, боясь, что обидел. — Но ... в нём не так много сладости, как обычно у нас. — Как у тебя, акация ты моя сладкая? — нежно улыбнулся Джисон и снова мягко потрепал Феликса по голове. Тот мурлыкнул и свернулся клубочком рядом, положив голову на колени Джисона. — Да, — ответил он, прикрывая от удовольствия глаза, когда Джисон стал его гладить, — моя акация типична, мне уже... прилетает от ... альф... — Что?!... — грозно зарычал Джисон. — Что?! Кто?! — Ух ты! — восхищённо воскликнул Ликс, поднимая на него блестящие глаза. — Прямо как альфа умеешь! Джисон засмеялся, но тут же грозно сказал: — Если кто полезет — сразу говори. Поубиваю сволочей нахер! — Не ругайся, — попросил Ликс. — А ты... умеешь? Ну, драться? В секцию к тренеру Со Джисон не ходил уже полтора года — с тех пор, как умер папа. Он нахмурился и кивнул: — Я занимался... когда-то. Так что могу. — Расскажи? — попросил Ликс. И Джисон откровенно рассказал ему о секции, о чудесном тренере и о том, что очень полюбил борьбу и тоскует по тренировкам. — А ты сходи к нему, — предложил Ликс. — Это платная секция, Ликс, — грустно улыбнулся Джисон. — Тренеру Со тоже надо на что-то жить. — А... ну да,— печально откликнулся Феликс. — Но... зато ты теперь отлично учишься! — А это тут при чём? — засмеялся Джисон. Ликс оживился и сел, блестя своим красивыми глазками: — У меня в классе есть товарищ, Ян Чонин, ну, я тебе рассказывал, да? — Джисон попытался вспомнить, но лишь в сомнении покачал головой. — Ну, хён, вспоминай! Он из многодетной семьи, у него трое братьев-омег и двое — альф, а он старший, помнишь? Ну, такой, постоянно уставший, сонный. Они ему спать не дают: домик маленький, а у него отдельной комнаты нет. Он перед экзаменами уходит из дома в сауну и спит там, готовясь. А учится — лучше меня! Он настоящий талант! Гений! Ну же, хён, я рассказывал! — Эээ... — Джисон и вправду начал что-то вспоминать. — Это такой, который всё время в водолазках под подбородок и с длинными рукавами ходит? Который прикосновений боится? — Он не боится! — возмутился Феликс. — Поживи рядом с кучей сопливых и вечно болеющих детишек — я на тебя посмотрю! А он их любит! Только вот... прикосновений, да — не любит, это да. Особенно шея. Что-то типа аллергии на людей. — И как же он тебя выносит — такого прилипалу? — поддразнил Джисон, загребая младшего в объятия и трепля по макушке. — Ой, ну... эййй! Ещё кто тут прилипала! — засмеялся Феликс, отбиваясь. — Говорю же: я стараюсь шеи не касаться, а всё остальное — на меня у него аллергии нет. Ему на физкультуре только очень трудно, там же то баскетбол, то упражнения в паре... Я уж и так рядом всегда, когда можно, отбиваю его у всяких там... И потом ему просто очень неприятно, если чуть коснуться. Вот только у него, как и у меня, ранний запах, он уже невозможно приятно пахнет нарциссом, так что к нему альфы лезут. Им лишь бы полапать. Так что мы с ним... отбиваемся вместе. На этой почве и сблизились... — И почему я только сейчас об этом узнаю? — зло спросил Джисон и стиснул руку Феликса так сильно, что тот поморщился и ойкнул. — Я же просил обо всём мне говорить! — Но хён... — жалобно протянул Феликс, — я же вижу, как ты реагируешь, когда я это говорю... Ты чуть не грохнул на прошлой неделе идиота Суана, который полез ко мне со своими слюнями. Да, он противный, но ты... у тебя такое лицо было... Я сам испугался! Да и друзья Суана — а их вокруг пятеро стояло, хён! Они бы тебя порвали, начни они драку! — но они, кажется, тоже испугались тебя. А этот придурок мне потом сказал, чтобы я держал от него подальше своего бешеного братца-альфача. Это тебя, хён. А ведь ты это... омежка у меня. Не хочу, чтобы тебе сделали больно из-за меня... Джисон смотрел на него, напряжённо хмурясь и пытаясь осознать информацию. Снова. У него снова началось. И снова — в отношении Феликса. Именно младший пробудил в нём обе его несчастные способности: он чувствовал запах Ликса, когда тот был чему-то рад, и именно ради него он готов был броситься в любую, даже самую неразумную драку: он ведь альф, стоящих вокруг, тогда вообще не заметил... Джисон притянул к себе младшего и спрятал его голову у себя на груди. — Я готов на всё ради тебя, малыш, — прошептал он в розовое ухо. — Я никому не дам тебя в обиду, понимаешь? Прошу, говори мне обо всём. И об этом своём Чонине тоже. Раз он тебе дорог. — Вот, кстати! — Феликс радостно выдрался из объятий Джисона и снова уселся напротив него по-турецки. — Я же чего начал! Чонин мне позавчера рассказывал о госпрограмме по доступному образованию. Она даёт возможность детям из небогатых семей учиться в лучших школах их городов. Для того чтобы поучаствовать, надо сдать экзамен, один, общий, по одному из профилей. Первые двадцать мест по городу — и ты в шоколаде. И мы с ним хотим попробовать! В этом году на кону учёба в школе «Кон-Мёндо», представляешь? Мы, если пройдём, сможем там начать старшую, а ты... Давай с нами? Ты же у меня самый умный, мой прекрасный хён? Ты доучишься там в старшей! Это же так здорово! Джисон тяжело вздохнул и покачал головой. Он снова притянул к себе Феликса, который доверчиво улёгся на его грудь. — Послушай, братишка... — Джисон замялся, не зная, как сказать и не причинить боли своему любимому наивному мышонку. — Понимаешь... Учиться в "Кон-Мёндо" — это, конечно, прекрасная мечта, но поверь, никто... никто там таким, как мы, не будет рад. Там... Там таких называют нахлебниками, помоечниками, отбросами... Ликс вздрогнул и, отстранившись, изумлённо посмотрел в глаза Джисона. — Как это — помоечниками....? — пролепетал он. — За что?... — За то, что мы не платим! За то, что плохо одеты, что в столовой можем себе позволить только рис и немного рыбы, а всё остальное — не для нас... Понимаешь? Учёба — это ведь ещё не всё... — Ну хён! — воскликнул Феликс. — Это всё ерунда! Главное — образование, понимаешь? После "Кон-Мёндо" мы можем поступить, куда угодно! Я ведь в медицинский хочу, а в нашей школе... сам понимаешь! Да и Нини хочет с компами жизнь связать, а у нас не класс информатики, а ужас что! А там, говорят, всё оборудовано по последнему слову техники! — Ликси, птенчик, — Джисон мучительно подбирал слова, чувствуя, что пропадает. Он не переубедит его. Ликс пойдёт на этот чёртов экзамен — и пройдёт, Джисон был уверен. И там, в школе, где учатся одни высокомерные мажоры, где таких, каким будет для них Ликс, принято унижать, бить, а то и хуже... Там он сгинет — его Ликс, его наивный малыш. — Братишка... Понимаешь, всё это так, но ведь там ещё и выживать надо, чтобы тебе давали учиться... Ты становишься омегой в полном смысле этого слова, а там альфы — не то что у нас, не хамы, которые боятся за свою шкуру, поэтому и не лезут особо. Там... Там могут всё, что угодно сделать, а потом отмазаться адвокатами! Ты... Ты пойми... — Откуда ты всё это знаешь, хён? — удивлённо спросил Феликс, обиженно блестя на него недоверчивыми глазами. — Ну кто тебе такое.. — Да я учился в такой школе! — сердито выкрикнул Джисон. — Правда, в младшей и средней, но... Я видел, как там всё устроено! И в старшей к тем, чьи родители не платили, относились... Ужасно, Ликс! Просто отвратительно! — И ты... — прошептал Ликс. — И ты так... относился?... — Нет, конечно! — сердито ответил Джисон. — Глупостей не говори! Но я столько раз был бит, когда вступался за таких, что... Что поверь, я знаю, о чём говорю! — Тогда, хён, — торжественно сказал Феликс, беря ладонь Джисона и переплетая с ним своим пальцы, — ты просто обязан пройти этот экзамен и быть рядом, чтобы защищать меня и ... Нини! Всё просто! "Он просто не понимает, о чём просит, — обречённо подумал Джисон. — Это не эгоизм. Он же ничего о моих особенностях не знает. Что же... Помирать — так с музыкой... Одного я его всё равно не отпущу..." От одной мысли о том, что он должен будет каждый день разлучаться с Феликсом и отпускать его одного туда, где его могут обидеть... унизить... побить... — от одной этой мысли Джисона пробила крупная дрожь, и он снова крепко сжал Ликса в объятиях. Тело омеги в его руках было таким тонким, нежным, хрупким... Так невыносимо приятно пах в этот момент Ликс... Пах... Его малыш был счастлив в его руках... Джисон уткнулся в шею мальчика носом и повёл по его плечу, нырнув кончиком в волосы на затылке. И тут он почувствовал, как руки Ликса нежно начали гладить его спину, а потом одна скользнула на его затылок и чуть оттянула его за волосы. Он широко распахнул глаза, глядя в прикрытые от ... удовольствия?... глаза Ликса. Кто там первый коснулся чьих губ — Джисон не понял. Запомнил лишь, что губы у Ликса мягкие и влажные, сладковатые... Поцелуй вышел смазанным, торопливым, они отпрянули друг от друга через пару секунд, но... но потом Джисон снова наклонился, целуя уже осознанно, дольше прижимаясь к атласу омежьих губок. Это было... приятно. Это было в первый раз. Ликс жмурился, сжимал волосы на его затылке — но не отталкивал, хотя и инициативы не проявлял. Джисон отпрянул, оглядел щёки, окрашенные в красный, длинные ресницы, почти исчезнувшие в сильно сжатых веках, сморщенный носик... — Не бойся, глупый омежка, — прошептал он в розовое ухо. — Это всего лишь я... Ничего страшного не случилось... я тоже омега... Феликс глаз не открыл, но робко прошептал в ответ: — Мне... понравилось... хён... Ты нежный и ... приятный... Джисон засмеялся и укрыл дико смущённого Ликса у себя на груди. — Я никому тебя не отдам, малыш, — прошептал он. — Я пойду за тобой в эту чёртову школу, куда угодно пойду. Тебя никто не посмеет обидеть, клянусь.***
До того самого экзамена было ещё полгода. Они готовились, как проклятые. Собирались втроём у Джисона и Феликса в комнате (Нини вытребовал у своей семьи вечера для подготовки и разрешение ночевать у братьев, а Феликс добился разрешения у опекунов, которые относились к нему более доброжелательно, чем к Джисону, потому что он был ласковее) — и работали. Братья поделились с Нини, у которого, на самом деле, ситуация была куда более катастрофическая с деньгами, чем у них, своими принадлежностями для учёбы, кормили его половинами своих порций, так как он был постоянно голоден. Сначала к Джисону он отнёсся насторожённо, но уже через месяц совместных занятий (ну, то есть на одной территории, но готовились они, естественно, самостоятельно, каждый делал своё), Чонин проникся к старшему огромным уважением и теплом, потому что тот окружил Нини своей заботой как хён. Феликс был старше Нини на три месяца, и младший и его считал хёном, но по отношению к Джисону проявлял не просто дружественное уважение: со временем слово Джисона для Нини стало практически самым важным аргументом. Ведь Джисон мог не только едой поделиться, но и совет дельный дать, и в школе стал охранять его. Он набил, наконец-то, морду двум наглым братьям Хо, которые, не поделив Нини, решили, что трахнут его вдвоём, и зажимали омежку безбожно — когда догоняли, конечно. Потому что вечно полусонный, бегал тем не менее Нини просто отлично. За секунду скрывался в толпе — и ищи-свищи. Но эти сволочи подстерегли его, когда он дежурил, и затащили в подсобку, подняв на руки тонкое гибкое тело. Два амбала, второклассники старшей школы, — конечно, ничего им это не стоило. И они уже раздели его практически, на нем только боксеры оставались, вылизали, покрыв своей отвратительной слюной, не обращая внимания на то, что Нини практически тошнило от каждого их прикосновения. Один из них уже и член держал около накрепко сжатых губ Нини, чью голову зажал в своих ладонях второй урод... Джисон, который знакомый тревожный зуд по позвоночнику узнал сразу, когда проходил мимо двери в подсобку (он тогда тоже оказался дежурным), ворвался туда так быстро, так яростно отметелил полуголых и жутко растерянных альф, практически вырубив одного древком от швабры и переломав второго напополам болевым в локоть и колено, что Нини, который, трясясь и рыдая, отполз в угол, даже на какое-то мгновение забыл все свои печали и просто замер, наблюдая за этой жуткой бескровной расправой. Джисон, пока придурки-насильники приходили в себя, подскочил к Нини, взвалил его на плечо, видя, что тот не в силах даже встать, и смылся, донеся его до медпункта чуть ли не за пару минут. После этого Нини практически молился на своего хёна. И написал на двух своих обидчиков жалобу их классному руководителю. И на встрече у директора сказал, что даст показания в прокуратуре, если понадобится. И свидетель у него есть. Его оставили в покое, выплатив неофициально достаточно большую компенсацию, потому что родители двух придурков оказались владельцами небольшого, но успешного магазина, и клеймо семьи, воспитавшей насильников-альф, им вообще ни разу не нужно было. И вот уже за это Джисон в свою очередь зауважал младшего. Он терпеливо сносил его тараканов с требованием не касаться его вещей, его одежды, его самого... Только вот оказался не готов к тому, что однажды тёплым летним вечером, почти перед самим экзаменом, когда Ликс, измученный и нервный, уснул раньше них, Нини подойдёт к старшему, стоящему на балконе со стаканом воды в руках и лениво следящему за тем, как качается в высоком небе пара ярких звёзд, и обнимет со спины, прижимаясь тёплым носом в затылок. Почувствовав Яна, Джисон сначала улыбнулся, а потом замер, ощущая, как нежно и сладко запах воздух вокруг него сладким и таинственным нарциссом. "Нини... — мелькнуло изумлённо, — я чувствую Нини... И он такой... сильный..." — Нини, — испуганно прошептал Джисон, торопливо оставляя стакан. — У тебя... течка начинается? — Хён, — всхлипнул Чонин, — что... что это? Почему.. почему так... больно, а ты.. так пахнешь... хён... Что мне... помоги... мне... У самого Джисона уже была пара течек, но для Нини... было вроде как рановато... Хотя у каждого омеги тут было по-разному. В основном с семнадцати-восемнадцати, но... — Хён... Хё-ё-ён... Прошу... Таблетки нельзя... Это тогда на неделю растянется... Хён.. Помоги... Как альфа... помоги... Экзамен... он послезавтра... я не смогу тогда... Хён... Джисон в ужасе развернулся и уставился на залитые слезами и мутные от боли и ... самого настоящего, жадного желания глаза парня. — Нини.. Нини, тебе же шестна.. — Хён... Хён, прошу... что же делать ... я не могу так... подвести... Ликса... И он напал на Джисона, резко толкнув его на стенку балкона, прижав его своим горячим телом и впившись в его шею губами, в то время как руки начали судорожно стягивать с Джисона домашние шорты, пытаясь добраться до члена. Члена, вставшего предательски быстро от жара на горле и влажного шершавого языка на ключицах. Но Джисон сжал зубы и перехватил инициативу. Он быстро ухватил звереющего омежку за плечи, вжал в себя и перевернулся, прижимая и меняя их местами, а потом силой повернул шёпотом бредящего Нини, вжимая его грудью в прохладный бетон балконной стены. В комнату тащить его было нельзя: там был Ликс, так что... — Тише будь! — грозно рыкнул он в ухо Нини. — Не смей сопротивляться! Тихо! И омега покорно расслабился под ним и нежно, тихо застонал. Джисон быстро приспустил его мокрые от одуряюще чудесно пахнущей смазки шорты, выпрямился, вжимаясь лбом в его узкий затылок, взял в руку торчком стоящий член и осторожно сжал. Чонин закричал так, что Джисон от неожиданности выпустил возбуждение младшего из пальцев и испуганно зажал ему рот, вжимая омегу в своё плечо. — Больно что ли?... — жалобно прошептал он в ухо Нини, чувствуя, как внизу всё крепнет, как всё сильнее, мучительнее хочется вжать мальчишку в себя. — Чего орёшь-то? Нини помотал головой, а когда Джисон ослабил хватку на его губах, хрипло прошептал: — Ещё! Боже, хён... ещё... Прошу... Возьми... возьми меня... О, боже!.. Это... Так хорошо!... — Будешь орать — мы перебудим всех, — прошипел ему в ухо Джисон, помотав головой, чтобы хоть как-то отогнать собственное возбуждение, и снова осторожно берясь за подрагивающий член Нини. — Ликс... Он не должен знать... Понимаешь?.. Прошу... — Мхммм... — глухо застонал Нини, когда Джисон начал аккуратно двигать рукой по всей длине. — Рот... заткни мне рот... хён.. Сам... не смогу... Так... та-а-а-ахаахах... хорошо-о-о-оо... Джисон быстро стянул с себя тонкую футболку, шепнул в розовое ушко "Прости, лисёнок" и затолкал её частично в открытый в немом крике рот Нини. Он понимал, что просто дать бедному мальчишке кончить от чужой руки недостаточно, чтобы успокоить течку и сделать так, чтобы она прошла быстрее и не так болезненно. Нельзя было пускать альфу к шестнадцатилетнему омежке, поэтому все и всегда пользовались лекарствами, обезболами и ... порнухой. Но ситуация была пиковой. И чтобы у них всё получилось, этот первый, самый жуткий и жаркий период течки омега должен был провести... не один. Поэтому он осторожно погладил нежные мокрые половинки Нини, которые тот, мечась под ним и царапая ноготками стену, всё пытался пристроить к твердеющему от такой внешней активности члену Хана. Погладил — и нырнул пальцами в жаркую, густую, шелковистую узость, чуть приостанавливая руку на члене, чтобы не было перебора с ощущениями у бедного омежки: всё-таки у мальчика это было первый раз... Нини забился в его руках пойманной рыбкой, вытянулся струной, захрипел и сжал руками его предплечье, больно впиваясь в него ногтями. А сладкий нарцисс мгновенно стал приторным, безумно приятным, густым, как сироп. "Слава богу, не неприятно... Не больно... Это ему так... хорошо..." — выдохнул про себя Джисон, морщась от боли, и стал двигать обеими руками, выбивая из Нини глухие вопли и ощущая, как поддаёт он бёдрами, мечась между его руками. Кончил омежка быстро, много, кончал долго, подрагивая с каждой порцией сладко пахнущего семени, а потом обмяк на руках Джисона, выронил изо рта футболку и задышал жалко, всхлипывая, со слезами... — Что? Что, маленький? — Хан перевернул его лицом к себе и испуганно заглянул в огромные, полные влаги глаза. — Больно? Я... я больно сделал? — Хён... хён... — всхлипывал Чонин, цепляясь слабыми пальцами за плечи обнимающего его старшего. — Я теперь... теперь грязный?.. Мой истинный не захочет меня теперь? Да? — Фу, блин, напугал, — сердито выдохнул Джисон. Он подхватил тяжело дышащего мальчишку на руки и потащил в ванну. Втолкнул туда, сунул в руки полотенце и буркнул: — Твоему истинному достанешься целым и невредимым, Нини. Всё это ничего не значило. Обычное дело при течке. Только не сам, а... В общем, член свой я в штанах удержал, за что мне большое спасибо. Поэтому не парься, ты чист, как ангел, моя прелесть. Мойся и спать. Таблетки я сейчас принесу. Нини всхлипнул, схватил его за руку и заглянул в глаза: — Хён... ты просто лучший... Хён, я люблю тебя! Ты... Если нужно будет, я умру за тебя! Понимаешь? Спасибо! Джисон фыркнул и покачал головой. Но иронизировать в ответ на это искреннее и такое наивно-прекрасное заявление не стал. Кажется, он тоже любил Нини. И был готов умереть теперь и за него. Шансов выжить в школе "Кон-Мёндо" становилось всё меньше.
