Три орешка для дикой белки (18+)

Ликсу они ничего о произошедшем между ними не сказали. Рано утром Джисон отвёз недовольного Чонина в отель для омег на оставшийся перед экзаменом день. — У меня нет на это денег, — решительно попытался воспротивиться Нини. — А у меня есть кое-какие сбережения и нет ни сил, ни желания отбивать тебя у своего опекуна, который почует течного омегу и придёт. В прошлый раз меня наш старший сразу в отель отвёз, как рычание муженька услышал: понял, что экономить в этом случае себе дороже. Так что сам понимаешь... — Тогда я домой... — Сам-то понял, что сказал? Это к трём братишкам в комнату? Хочешь им моральную травму нанести, показав, как умеешь себе... — Всё, всё!! Я понял... Я отдам тебе всё потом.. Хён, я... Отдам... — Отвали. Собирайся, быстро. В общем, всё более-менее тогда обошлось. А учитывая то, что они все трое не просто отлично сдали экзамен, а ещё и были все в первых пятёрках в своих группах, так и вообще можно было считать, что лето началось шикарно. Опекуны Джисона и Феликса удивились таким переменам, старший омега даже пирог испек в честь такого их успеха: ещё бы, теперь можно было ими хвастаться. Правда, потом выяснилось, что придётся покупать дорогую форму, но шустрый "папаша" подсуетился и раздобыл ношеные форменные вещи, а также несколько нашивок, которые могли превратить отдельные элементы одежды в школьные. Так, например, Феликс гордо пришил герб школы "Кон-Мёндо" на голубой свитер Джисона, замену разорванному когда-то старшим в порыве неправедного гнева. Ликс связал ему ещё один точно такой же, и Джисон носил его постоянно и с огромным удовольствием. И всё бы было ничего, если бы старший альфа не решил отправить своих приёмных сыновей на месяц в лагерь, чтобы те "отдохнули и дали отдохнуть родителям от себя". Феликс обрадовался, а вот у Джисона в груди завозилось нехорошее предчувствие. И оно оправдалось. Нет, сначала всё было очень даже ничего. И ребята в отряде были нормальными, приняли его за альфу с нестойким, пока не развившимся запахом (блокаторы у Джисона ещё были, хотя он уже судорожно искал варианты, где взять денег на новый запас) и неплохо начали общаться. Кормили не очень, так как лагерь был сильно средней руки, но Джисон был уже весьма непривередлив. И море было тёплым, и занятия музыкального кружка, куда он сразу записался, понравились. Джисон обнаружил у себя внезапно большое желание петь, которое раньше почти не появлялось. Да, он любил музыку, у него были любимые группы, он чётко полдня проводил в наушниках, как и большинство его сверстников, но петь... А весёлый и милый бета Ким Сончон, преподаватель в клубе, быстро разглядел в суровом и постоянно хмурящемся Джисоне перспективу. И раскрутил его на "давай попробуем". А потом долго стоял в восхищении, прижав ладони к груди, и молчал, слушая, как "пробует" Джисон. То одно напевает, то другое... Попробовать выучить песню популярной группы "Stray kids" "Secret secret" ему предложил выучить именно руководитель Ким. Музыкальной грамоты Джисон не знал, так что учил песню с голоса: учитель Ким пел фразу, и Джисон старательно её повторял, запоминал. Он проникся текстом сразу и полностью: каждый раз, пропевая эти фразы, Джисон поддавался ощущению, что это именно его слова, что это именно он делится со всеми своей болью, своими сомнениями, своими несбыточными желаниями. Он пел с каждым разом все свободнее, Ким почти не делал ему замечаний, просто слушал и поправлял, если Джисон пел неровно или скачки были не очень точными. Они вдохновенно работали над ней две недели, Джисон постоянно думал о ней, о своём голосе, о том, как учитель Ким его хвалит, как восхищается им: такого у него в жизни было так мало, что волновало невольно до глубины души. — Ты так это поёшь, Джи... — сказал он как-то Хану. — Наверно, так и сами авторы её не поют... Так искренне. Ты прекрасен, когда вот так... поёшь. — Он смутился и даже покраснел, но в глаза Джисону смотрел твёрдо и даже головой кивнул, как бы подтверждая, что говорит вполне серьёзно. Эти слова смутили Джисона и... привели в восторг. Поддавшись этим похвалам, он согласился спеть эту песню на вечернем мероприятии — номером в общем концерте от своего отряда. Это стало его тотальной ошибкой. Нет, спел он прекрасно, ему аплодировали, свистели от восторга, а ребята его собственного отряда чуть не на руках его качали: с этим номером их отряд завоевал симпатии половины лагеря и им отдали первое место в рейтинге — впервые за две недели подняв так высоко. Но — увы — это выступление сделало Хан Джисона крайне известной личностью. А к таким всегда пристальное внимание — и, к сожалению, не всегда положительное. Омеги, друзья Феликса, стали просто его сталкерить и визжать при его приближении, что ему льстило, хотя он чувствовал мучительное смущение от того, что вроде как обманывал их ожидание. Дело в том, что к этому времени он уже полностью в себе разобрался: после поцелуя с Феликсом он задумался по поводу своей ориентации, но, поразмыслив и кое-что попробовав, он с определённой печалью выяснил, что ему нравятся только альфы. Альфы, которые все как один считают его альфой. Потому что он по-прежнему не был готов отдавать себя полностью открытым на их суд — со всеми своими эмоциями в запахе, который не мог контролировать. И вот здесь, в лагере... Пак Сонхва был не просто альфой — он был супергероем снов большинства омег этого лагеря, а может, и парочки вожатых-омег. Он был в старшем отряде, то есть на год старше Джисона. Они не так часто и встречались, лишь на общих репетициях перед этим самым концертом. И Сонхва никогда особо не обращал внимания на Джисона: вокруг него всегда было полно народа, его манящие вытянутые глаза всегда были обращены на кого-то — то слушая, то поощряя, то смеясь, то злясь. Джисон втайне следил за ним — с восхищением и ... не только. Он всегда старался быть очень честным с собой, и то, что Пак Сонхва, альфа их старшего отряда, первый красавец лагеря, был ему не просто симпатичен — в этом он признался себе сразу. И выпил ещё одну дозу блокаторов — на всякий случай. Сонхва был танцором, и Джисон, впервые на генеральной репетиции увидев его танец, понял, что влюбился. Страстно и — безнадёжно. Потому что Сонхва видел в нём альфу: здороваясь, когда их познакомились, так крепко сжал его руку, что Джисон, тихо кончившийся только что как независимый омежка — чуть не помер от боли, ахнул и широко открытыми глазами уставился в тут же тревожно распахнувшиеся и засветившиеся сожалением глаза альфы. Сонхва охнул, подхватил Джисона за локоть и сказал, виновато улыбнувшись: — Прости, прости, бро. Кажется, я не подрассчитал, да? Джисон только и смог что пролепетать: — Ничего, ничего... нормально. В общем — всё. На этом общение с Сонхва у него и закончилось. Дальше был танец — чувственный, яркий, полный эмоций, с плавными кошачьими движениями и опасностью, сквозящей в каждом движении гибкого и очень сильного тела. И — полная капитуляция Джисона. — Он мне безумно нравится, Ликс, — шептал он брату, когда они, как обычно, вечером откровенничали в своей любимой беседке около кострового места, где в этот час после отбоя никого не было. — Ну, так, может... Сказать ему? — шёпотом воскликнул воодушевлённый Ликс, как всегда, очень переживавший за любимого старшего. — Нет... нет... Я же для него альфа... — Да брось, ну! Вожатые знают, что ты омега. Ты в последнее время стал пахнуть нежнее... Ты, знаешь... даже как-то мягче стал лицом, — улыбался Ликс. — Ты же никому не говорил, что альфа? — Ликс, я в комнате с альфами живу. Правда, у нас там путаница была, так что.... Вожатые не очень-то разбирались. Да и разницы пока никакой. У нас из ранних только двое, и, знаешь... Бедные они бедные! Их у нас просто рвут. — Джисон поморщился. — В смысле?! — возмутился Ликс. — А вожатые? — Да нет... не в этом смысле. Просто прохода не дают. То полапают, то сально пошутят, то прижмут. В трусы, конечно, не лезут, но... я рад, что меня тут за альфу посчитали. — Ну, а... Пак Сонхва? — робко спросил Ликс. — А что? — печально вздохнул Джисон. — Кто я и где он. Я совсем его не знаю. А он меня и знать, скорее всего, не захочет. Альфа... И так бы и было, и так было бы лучше. Но Джисон спел. Он сорвал овации и рёв восторга — и стал популярным. Стал получать записочки от омежек помладше, таинственные взгляды и улыбки в столовой и на танцах. И, к сожалению, симпатию двоих альф из старших. Они подошли к нему на дискотеке и предложили выйти и поговорить — как альфе с альфами. Джисон за собой никаких грехов не чувствовал, так что просто спокойно пошёл, думая, что у ребят какие-то вопросы возникли к нему по поводу тех самых омежек-воздыхателей. Он собирался объяснить, что ни на кого не претендует, так что говорить не о чём. Идиот. Они зажали его в беседке около своего корпуса и жадно склонились к его шее с двух сторон. Один крепко сжал его задницу, а второй мягко стал наглаживать член. Причём — сразу, без объяснений, без предупреждения — толкнули в центр беседки, сдавили своими телами спереди и сзади — и стали лапать, а потом почти одновременно засосали кожу на шее с двух сторон. Они были оба здоровыми, кулаки Джисона, которыми он, опоздав на несколько секунд от неожиданности стал их бить, как будто и не наносили им никакого вреда. Он лишь успел резко вдохнуть, чтобы позвать на помощь, как жёсткая рука заткнула его, а острые зубы впились в шею, оставляя нешуточный след. Джисон трепыхался между ними пойманной рыбкой, задыхаясь и с ужасом понимая, что сейчас его стошнит — настолько противны ему были их жадные пошлые прикосновения. В голове сразу всплыла картина мучающих Нини близнецов, и он взмолился о спасителе, потому что уже чувствовал и задницей, и пахом крепкие члены своих мучителей и понимал, что они скоро перейдут к более активным действиям: первый уже пролез руками в его брюки и толкался пальцами между крепко сжимаемыми половинками, ему мешал не только отчаянно зажавшийся Джисон, но и его напарник по насилию, который прижимал как раз там Джисона и, крепко сжимая одну ладонь на его рту, второй пытался ему дрочить, периодически задевая рукой первого и заставляя того утробно взрыкивать. Они молчали — и это было страшно, потому что никакой надежды не было. И лишь несколько минут спустя, налапавшись, второй склонился к уху почти бессознательного Джисона и прошептал: — Ты нас всех хотел наебать, Сонни? Малыш — омежка, да? Нам вожатый сказал... Пахнешь ты странно... — Но нам нравится, — прошипел первый и всосал мочку, жадно и мокро начиная вылизывать его ухо. И вот этого Джисон уже не выдержал: рвотные позывы заставили всё его тело содрогнуться, он мёртвой хваткой вцепился в руки своих мучителей, и они едва успели его отпустить и оттолкнуть, как его вывернуло. От того, как это было сильно и мучительно, он упал на четвереньки, потому что ноги его не держали — и его вырвало снова. Он краем глаза видел, что альфы стоят и не уходят, наблюдая за тем, как он выплёвывет свои внутренности, и чуть перешёптываясь. — Помогите... — Ему хотелось закричать, но получилось только зашептать. И рядом с ним тут же появилось лицо — разозлённое, с жестоким прищуром. — Ну, раз пытаешься кричать, то очнулся, да? Его подхватили крепкие руки и потащили куда-то, дальше по дорожке, к корпусу старшего отряда. Он отбивался, выгибался, но ему закрывала рот неприятно отдающая чем-то кислым ладонь, а силы оставляли его катастрофически быстро. Его притащили в умывальню и сунули его голову насильно под струю холодной воды, грубая рука умыла его и жёстко ухватила за волосы. — Рот прополощи! — потребовал хриплый голос. — Не хочу, чтобы твоими внутренностями у меня от члена воняло. Ну, омежка! Быстро! Мы научим тебя, как наёбывать людей! Ты у нас полюбишь своё омежье нутро... когда мы его тебе вылижем на двоих, оттрахаем, а потом снова вылижем. А потом снова оттрахаем, а потом снова... — Оставили его, живо, уроды! Голос, произнёсший это, показался Джисону гласом божьим, и у него мелькнула мысль, что у него галлюцинации, потому что он и впрямь был в пограничном состоянии — почти без сознания от ужаса и отвращения. — Шли бы вы отсюда, Хва, — отозвался злобный голос прямо над ухом Джисона. — Мы трахнем, потом можем вас позвать: этого пиздабола на всех нас хватит. Джисон, соображая с трудом, всё же собрал все свои силы и простонал: — Помогите! Умо... умоляю.... После этого он почувствовал как его резко отпустили и оттолкнули. Он отлетел к стене туалета, инстинктивно вжался в холодный кафель, зажмурился и прикрыл голову руками, зажимаясь в комок. Потасовка была бурной, но короткой. И судя по удаляющемуся рычанию, а потом по лёгкому шёпоту в нескольких шагах от него, победили те, кто заступился за него. Улыбчивый голос весело хмыкнул и сказал: — Ну, удачи, братишка. — И дверь снова хлопнула. Рядом с Джисоном кто-то был. И хотя ему хотелось одного: зарыться в нору и чтобы никого не был рядом, он понимал, что это, скорее всего, его спаситель, так что надо было хотя бы спасибо сказать. Однако сказать он ничего не смог: когда он разлепил залитые слезами глаза, то натолкнулся на пристальный сочувственный взгляд невероятных глаз Пак Сонхва, который присел рядом с ним на корточки и пытался заглянуть ему в лицо. Как только он увидел, что Джисон распахнул глаза, он тут же ласково улыбнулся: — Эй... Всё в порядке, Джисон? — Дождался, пока младший отомрёт и сможет заставить себя кивнуть, и тут же заботливо нахмурился: — Эти два урода... Они ведь не успели?... Джисон хлюпнул носом и быстро вытер глаза ладонью. — Нет, — выдавил он из себя. — Не успели. Спасибо тебе... Сонхва. Тот тут же просиял улыбкой и встал, подавая руку: — Поднимайся, нечего здесь беседы вести. И Джисон заворожённо глядя на него, принял предложенную ладонь. Вот только он не рассчитывал, что Сонхва действительно решит ему помочь и потянет на себя. Поэтому, торопливо пытаясь подняться, он оттолкнулся в полную силу, из-за чего он практически налетел на чуть отклонившегося назад альфу и тот невольно вынужден был схватить его в свои объятия, а потом — чтобы предотвратить падение назад, по инерции подался вперёд, сжал омегу и уткнулся ему в щёку влажными приоткрытыми губами. Почувствовав, как руки альфы сжали его плечи, ощутив на щеке влажный след, Джисон понял, что его сейчас снова стошнит — от этих объятий, чужих, обжигающе противных, от чужих, незнакомых губ на коже. Он из всех сил оттолкнул Сонхва, растерянно извиняющегося, и ломанул в кабинку, где тут же запер замок — и его снова вывернуло, мучительно и жёстко, потому что было уже нечем. Сонхва жалобно спрашивал, как он, просил простить, если напугал. А Джисон сидел возле унитаза, сжимая яростно дрожащие руки, и с ужасом думал о том, что и здесь у него всё не в порядке: на мгновение его омега сравнял двух насильников и парня, которым он грезил почти с начала смены. Чужие. Ненавистные. До тошноты мерзкие. Чужие. — Прости, Сонхва, — срывающимся голосом всё же смог выдавить из себя Джисон. — Всё у меня будет нормально. Прости, но... можно ты пойдёшь? Я хочу один... остаться один. — Прости, прости меня, малыш, — тихо сказал Сонхва, и Джисон услышал, как дверь за ним закрылась, оставляя Джисона в одиночестве — один на один с его демонами. "Я не смогу, — с ужасом думал Хан, пробираясь в свой корпус окружным путём и дрожа всем телом. — Я ни с одним из них не смогу! Я вообще ни с кем не смогу... Я буду всегда один... У меня нет и не может быть истинного — ведь я не смогу больше с альфами... Ни с кем не смогу..." Он не помнил, как запнулся и свалился без сознания в траву. Когда он очнулся в медпункте, фельдшер рассказал, что его принёс учитель Ким, который был дежурным и пошёл проверить дальние дорожки, чтобы разогнать влюблённые парочки. Он и нашёл омегу. — И что ты там делал? — ворчал фельдшер, пожилой и добродушный бета. — Один, валялся на земле сколько? А ну — заболеешь? И как только вы вылезаете из этих своих корпусов... Беда. Его навестил Феликс, примчавшийся, как только узнал о случившемся, встрёпанный, с заплаканными глазами и дрожащими руками, которыми тут же начал тискать Джисона, несмотря на ворчание фельдшера и испуганный вскрик самого Хана: он было подумал, что от этих объятий его начнёт тошнить. Но нет. Тепло, уютно, приятно — всё как обычно, всё, что он и раньше чувствовал в руках милого Ликса. И он так обрадовался этому, что разревелся на плече у братишки, как последний предтечный омежка, напугав того до безумия, потому что плач перемежался со смехом и невнятным шёпотом и вскриками. Выпив успокоительное, принесённое доктором, Джисон пригрелся под ласковыми поглаживаниями Ликса и забылся беспокойным сном. Фельдшер оставил Джисона ещё на два дня в медпункте, так как у того к вечеру поднималась небольшая температура. И Джисон был не против: в этой спокойной и уютной комнатке он был готов вообще пробыть до закрытия смены — лишь бы ни с кем не объясняться, ведь его мучители, от мысли о которых у Джисона мурашки ужаса ползли по коже, наверняка всем разболтали, что он омега. Лишь бы к нему пускали Ликса — а там пожалуйста. Хотя нет, ещё он очень жалел, что пропускает занятия в музыкальном клубе. Они с преподавателем Кимом начали учить ещё две новые песни, которые Джисон сам нашёл в Интернете и попросился выучить. Но что поделаешь. Интересно, а учитель Ким кем его считает? Альфой? Омегой? От этой мысли Джисон невольно улыбнулся, вспоминая добрые и восторженные глаза Кима - он был очень молодым, только после педвуза, стеснялся этого, но Джисон находил его достаточно взрослым, чтобы заслужить уважение такого сурового человека, каким был он сам, ведь именно Ким рассмотрел в нём талант. Занятый мыслями об этом, он не сразу увидел тёмный силуэт в дверях: к нему пришёл Сонхва. Он смущённо мялся у входа, не решаясь приблизиться, в руках у него было три апельсина. Когда Джисон всё же увидел его, то даже приподнялся от радости и открыл было рот, чтобы начать извиняться, как Сонхва сам, чуть улыбнувшись, заговорил: — Вот, — он приподнял руки с апельсинами, — принёс заболевшему... Прости, омега, я не должен был бросать тебя в том чёртовом туалете... — И он поник, опустив взгляд. — Ты меня прости! — горячо ответил Джисон. — Проходи, пожалуйста! Сонхва подходить не стал, присел на край стула, стоявшего в нескольких шагах от постели Джисона. Они поговорили о том, о сём, но разговор не клеился: они слишком мало друг друга знали, чтобы забить неловкость чем-то общим, а темы для оживлённой беседы всё как-то не находились. Да и смущение, и чувство вины — это всё стопорило их, и в конце концов, неловко попрощавшись, Сонхва вышел. И Джисон почувствовал облегчение. "Кажется, действительно, это конец, — как-то отстранённо подумал он. — Один буду. Раз не смог даже с ним - ни с кем не смогу..." Вечером, уже после отбоя, к нему заглянул преподаватель Ким. Джисон обрадовался, подскочил на постели, смущённо глядя на большую коробку конфет у него в руках. — Ну, что вы, Ким Сончон-ши, не стоило. — Я уезжаю завтра, Джисон, — грустно улыбнулся бета, кладя коробку на столик у постели Джисона. — Пришёл попрощаться. Джисон охнул, его брови сошлись домиком на переносице, и он протянул: — Почему-у-у... Ещё же пять дней до конца смены! — Меня ждут мои ученики в студии в Пусане, — доверительно ответил старший. — У нас на начало сентября запланировано три выступления на конкурсах, так что... Джисон опустил голову. Он почувствовал, как слёзы опять набегают на его глаза, и закусил губу до боли, чтобы не зареветь. — Эй-эй, малыш, — неожиданно испуганно-нежно сказал преподаватель Ким, и не успел Джисон ничего предпринять, чтобы его остановить, как он уже переместился на край постели и обнял омегу, а потом внезапно порывисто прижал к себе. Джисон замер в ужасе, ожидая "тошнотворной" реакции своего организма на эти объятия чужого человека, но почувствовал только невыразимое тепло и... радость. Он вцепился в плечи беты и прижался к нему в ответ, не веря себе. Ким начал мягко поглаживать его по спине, уговаривая не волноваться, уверяя, что он сможет заниматься музыкой в Сеуле столько, сколько захочет, ведь уж там-то точно... "Простите, учитель, — между тем подумал Джисон, — но я должен проверить... Простите..." И он решительно отстранился от старшего, заглянул ему в лицо, медленно перевёл взгляд на замирающие под этим его взглядом удивлённо приоткрытые губы учителя. А потом напал на него — неагрессивно, но настойчиво целуя и с замиранием сердца ожидая реакции. Было сладко. И приятно. И то, что Сончон в ответ не оттолкнул, а тоже прижал его, было приятно вдвойне. И — да — он ответил на поцелуй, мягко перехватив инициативу и не дав Джисону пролезть языком в его рот — только облизал его губы, чуть покусал и засосал нижнюю — и отпрянул. Джисон совершал свою диверсию с зажмуренными от стыда глазами и так и не решился их открыть. Тогда Ким притянул его к себе снова и уложил головой на своё плечо. — Что тут тебе дают такое, мой милый омежка, что тебя так развезло? — чуть хрипловато спросил он через какое-то время, когда дыхание Джисона выровнялось, а сердце перестало бешено рваться из груди. — Простите, — прошептал он в ответ. — Простите меня... Мне это очень было нужно. — Я так и понял, — усмехнулся старший. Что он понял, почему не оттолкнул, как на самом деле относился к Джисону — этого ничего омега так и не узнал. Он заснул на плече Кима, а когда проснулся, в окна било утреннее солнце, а учитель, как ему сказали, уже уехал. Больше они не виделись. Но Джисон, благодаря ему, не только понял, что неплохо поёт и любит петь, но и осознал, что он может обниматься и целоваться, получая при этом большое удовольствие, но только с теми, кто ему хорошо знаком, кто вызывает не только симпатию — кому он доверяет. Уже было думавший, что ему придётся смириться с собственной обречённостью на одиночество, он был готов сказать спасибо уже хотя бы за это.