8.
5 декабря 2021 г., 22:26
Минхо очнулся, ощущая себя лежащим на поле нарциссов. И это ощущение было невообразимо прекрасным. Боже... Разве может быть запах таким — животворящим, нежно-возбуждающим и стыдливым одновременно. Да и можно ли вообще что-то чувствовать, столь богатое и трудновыразимое, всего-то лишь глубоко дыша. Дыхание... А если бы не было рядом, вокруг — внутри — этого запаха, то Минхо не стоило бы и приходить в себя. Это он тоже очень даже хорошо и сразу понял.
Да, да, он очнулся только чтобы надышаться им, этим запахом. Он так ждал его. Он так звал его чёрными непроглядными ночами, когда призрак сурового и несчастного Чанбина захватывал его сны и делал их кошмарами. Теперь-то Минхо точно знает, что именно спасало его тогда — вот этот нежный цветок нарцисса — светлый, изящный, так прекрасно-знакомый и такой непонятный. С острыми скулами, пухлыми, приоткрытыми робко губами и таким огнём в узких, по-лисьи вырезанных глазах, что у Минхо захватило дыхание снова: он почувствовал себя в центре всей огромной и прекрасной Земли, целого мира — мира в этих глазах. Он был в центре. Он был главным. Он был единственным. Он царил там безраздельно — в этом абсолютно чужом и таком необходимом мире... Ему надо было позвать, ему надо было как-то назвать этот мир, но он не знал — как...
— Ты очнулся? — жалобно спросил мир. — Тебе плохо?
— Мне так хорошо... — прошептал он, боясь и на секунду оторвать глаза от горячего и жалостливого взгляда: ведь он мог снова исчезнуть, оставив Минхо его тьме. — Не уходи... Не бросай меня, лисёнок... Мой лисёнок...
— Очухался, кобелина, — произнёс откуда-то сбоку резкий и насмешливый голос, и омега, склонившийся над Минхо и дарящий ему божественный запах, чуть нахмурился. Но "голосу" было наплевать, он продолжил как ни в чём не бывало: — Отойди от него, Нини, иначе он захлебнётся твоим запахом. Мне и то уже начинает качать башню: так сладко ты пахнешь рядом с этим ... Минхо.
Минхо не чувствовал угрозы, не чувствовал другого альфы, в комнате был ещё один запах, но очень нежный, тонкий, едва уловимый — чего-то орехового, но точно не альфьего. И всё же слова того, кто сейчас насмешливо фыркал где-то за спиной его лисёнка, заставили его, еле живого, разбитого и слабого, зарычать, оскалиться и ловко ухватить подрагивающими слабыми пальцами плечо омеги, что тут же расширил свои невозможные глаза и тихонько вскрикнул. Но, скорее, радостно, чем протестующе.
— Мой, ты мой, — ревниво сказал ему Минхо, всё так же ныряя в свет его глаз. — Не пущу... больше не пущу...
— А Феликс? — вдруг обидчиво спросил его омега — и Минхо мог поклясться, что чудеснее, мягче и бархатнее голоса он не слышал. И он даже не понял, о чём сказал этот милый мальчик — просто услышал чужое имя и снова оскалился.
— Никаких Феликсов, — хрипло сказал он, хмурясь. — Ты мой. Только мой. О Феликсах забудь!
Лицо лисёнка расплылось в смехе — и это был самый звонкий и искренний смех из всех, что слышал Минхо. Он плотнее сжал пальцы на его плече, а потом, подумав, что малышу будет больно, отпустил и стал поглаживать его. Внезапно лисёнок перестал смеяться, его лицо приобрело растерянное выражение — на какое-то неуловимое мгновение — а потом его ресницы почти сомкнулись, а губы приоткрылись беспомощно, будто помимо его воли, — и он коротко, легко и нежно простонал. Простонал — и сам испугался этого. Тут же отпрянул от Минхо, с изумлением глядя на его замершую в воздухе руку со всё ещё шевелящимися в поглаживании пальцами.
— Н-не... н-надо... — прошептал он и чуть тряхнул головой, отстраняясь. — Не сейчас...
— Нини... — произнёс Минхо. — Нини? Могу я?..
— Его зовут Ян Чонин, — произнёс всё тот же голос назидательно, и над Минхо склонилось ещё одно лицо: чуть растрёпанные волосы, дерзкие, круглые тёмные глазищи и совершенно очаровательные щёчки.
Это же... это же... Минхо честно попытался понять, откуда он знает этого парня, который так пристально и недоверчиво рассматривал его сейчас.
— Ты кто? — шепнул он. — Ты... Ты альфа?
Почему-то мысль о том, что рядом с его Нини находится ещё один альфа, пусть и не пахнущий, как альфа, была Минхо до слёз обидна.
— Ну, морду ты мне бил именно как альфе, — недовольно хмыкнул парень, — и тащил я тебя почти на себе до выхода к скорой вместе с медбратьями вполне как альфа. Так что... — В это время Нини жалобно скуксился, и похожий на белку парень закатил глаза. — Ладно, ладно, я тоже тебе морду бил. Один — один, как говорится. И я рад, что ты пришёл в себя.
— Ты ... — дошло до Минхо. — Ты тот ... ненормальный, который на меня напал! — Он было нахмурился зло, но снова услышал жалобный хнык своего омеги — и тут же сердце нежно вострепетало, так что злиться стало совершенно невозможно. Они посмотрели с белкообразным друг на друга и поняли без слов.
— Что, альфа, — насмешливо сказал парень, — ты его совсем ещё не знаешь, а он уже тебя захомутал по полной, да?
— Он мой, — мягко и хрипло сказал Минхо, улыбаясь, — я всё для него.. сделаю. — Он перевёл взгляд на лисёнка и снова утонул в светящемся радостью и гордостью океане хитрых лисьих глаз.
Утонул навсегда. Потому что чем лучше знакомился с Нини, тем больше тонул.
Он был очень умным, его лисенок. Он был очень занят учёбой, и как бы Минхо со своими альфьими инстинктами ни мешал ему, он постоянно что-то читал, о чём-то заботился и переживал по поводу уроков.
— Мне надо выучиться и начать хорошо зарабатывать, чтобы помогать папе, — как-то гордо сказал он Минхо.
— Я с этим собрался тебе помочь, — осторожно ответил старший.
— Я могу сам, — насупился Нини. — Ещё и тебе смогу помогать, если стану тем, кем хочу!
Сказал дерзко, задиристо обнажив в улыбке клычки. И Минхо не стал сопротивляться, кивнул, и Нини довольно заурчал, утаскивая с его тарелки кусок рыбки.
Нини был очень гордым лисёнком. Поэтому сразу сказал, что его положение вообще не дело Минхо. И если ему не нужен бедный и малообеспеченный омега, то сразу пусть скажет, чтобы не тратить время очень занятого Ян Чонина, а глаза его при этом были такими несчастными и он так отчаянно кусал свои губы, что Минхо тут же запрятал невольно выползшую на губы ухмылку и заверил омежку, что он всегда ждал только его и ему поэтому абсолютно наплевать на то, сколько денег у его родителей. И Нини тут же расслабился, разулыбался и наивно рассказал обо всех своих бедах очень внимательно слушающему Минхо, который мягко гладил его по голове, а сам быстро набрасывал в голове план помощи своему мальчику.
Он также был очень решительным, его лисёнок. Он сразу сказал, что если Минхо будет приставать и лапать, то Нини уйдёт, потому что ненавидит касания. Вот тут Минхо возмутился (про себя, естественно) и решил, что это вызов.
Начал он приручать своего лисёнка мягкими, ненавязчивыми прикосновениями во время разговоров: когда удивлялся чему-то, о чём взахлёб рассказывал Нини, когда смеялся над шутками своего малыша, когда тот в ответ на шутки Минхо откидывал голову и чуть не падал, смеясь. Минхо его поддерживал, оглаживал плечи, легко проходился по спинке — и к концу первой недели выяснил, что каждое такое прикосновение дарит Нини невообразимое наслаждение. И омега именно этого и боится — выдать то, как зависим он от этих прикосновений.
Поэтому Минхо просто однажды, когда кормил своего лисёнка роллами, заказанными прямо в палату к приходу Нини после школы (а тот, робко и как-то сердито спросив разрешение и получив страстное и радостное согласие, приходил каждый день и оставался до закрытия больницы для посетителей) — потребовал право самому накормить якобы страшно уставшего омегу. Нини растерялся, как и всегда, когда речь шла об их взаимодействии, но Минхо так жалобно надул губы, что тот нерешительно кивнул.
А дальше — дело техники. Вроде как он не очень удачно подал на палочках вкусный кусочек, обмазал и губы, и подбородок сердито фырчащего Нини соусом и сначала стёр его пальцем с пухлых губок, а потом, когда омежка замер, растерянно хлопая глазами, наклонился и стал слизывать этот самый солёный соус с невозможно сладких губ. Сочетание снесло ему крышу, и он и сам не совсем понял, как тарелка оказалась на столике, а Нини — в его объятиях.
Омега не сопротивлялся, совсем. Он, зажатый руками так, чтобы блокировать возможные попытки оттолкнуть, лишь судорожно сжимал пальцами локти альфы и покорно целовал в ответ — неумело и так возбуждающе невинно, что Минхо зарычал от восторга. И в ответ ему сладким эхом раздался нежный стон его омеги, который уже лежал под ним на больничной постели с вылизанным подбородком, зацелованными щеками и подставлял свою длинную шею, дрожа всем телом — от очень явного и едва сдерживаемого возбуждения.
— Не надо, — горячечно шептал он тем не менее, прижимая Минхо к себе, — нечестно! Это нечестно... Прошу... Не надо... Не надо... Мне так хо... хорошо... Мне... не надо... прошу... Хорошо... ах... ещё... ещё... ещё...
Минхо потерялся в ощущениях. Он и не планировал заходить так далеко, понимая, что его омега — всего лишь семнадцатилетний мальчонка, которого нельзя трогать. Но он так стонал, он был таким отзывчивым, он звал и отталкивал одновременно — и Минхо, такой опытный, такой жаждущий, такой всегда за — не понимал, что делать. Он оторвался от нежной груди, которую уже обнажил, распахнув пиджачок и торопливо расстегнув пуговицы рубашки, и вылизывал с наслаждением и глухим рычанием. Розовые горошинки были плотными и влажными и маняще поблёскивали в тусклом больничном освещении. Нини лежал, чуть запрокинув голову за край подушки, подставив торс под жадные и горячие губы Минхо. Его руки безвольно скользили по простыне, сминая её и даже не пытаясь защитить своего хозяина. Наоборот, Минхо до сих пор как будто ощущал тонкий и цепкие пальчики у себя на затылке — вжимающие его в сладкое и желанное тело.
И только губы омеги, непослушные, дрожащие, всё шептали:
— Оста... остановись... Ми... Минхо... Умоляю... Не надо... Не надо... Слишком... рано... нельзя... Мне нель... зя...
И Минхо прислушался именно к ним, дав себе мысленно пару звонких пощёчин. Ведь он всего-то неделю знал своего мальчика! Омега даже близко не мог ему доверять! Поэтому он, ломая хребет своему альфе, который, рыча и бесчинствуя, рвал поводок и косил алым взглядом на вздыбленную ширинку мальчишки, осторожно прикоснулся к румяным приоткрытым губам своими сухими от жара и жажды и нежно прошептал на ухо рвано дышащему омежке:
— Я никогда не обижу тебя, мой Нини...
Чонин открыл глаза, мутные, расплывающиеся, и Минхо умилился тому, как яростно покраснел его мальчик, осознавая, в каком положении лежит перед своим альфой.
Он было подорвался бежать, но Минхо был к этому готов, он схватил омегу в свои объятия, сжал и зашептал на ухо:
— Всё хорошо, всё хорошо, мой милый, мой нежный, мой самый желанный. Тише... Тише... Не бойся... Ну же, не плачь. Нини, мой Нини... Ты такой чуткий, такой отзывчивый, я бы съел тебя прямо сейчас, я бы разложил тебя и любил долго и нежно — прямо сейчас, но ведь ты не хочешь этого, да? Вижу же, маленький ты мой... Такой невинный... Ты ни в чем не виноват, мой сладкий, не виноват, слышишь? Это всё я. Ты моё испытание. Вселенная даёт шанс, Нини, и я его не упущу, клянусь! Ради тебя, мой Нини, ради тебя — на всё!
— Хён... Хён... Хён... — задыхался в ответ мальчик у него в объятиях. — Не знаю, что со мной, не могу... Когда ты касаешься, я... я такой шлюха! Я недостоин тебя... пусти, пусти!
— Нини, Нини, мой глупенький маленький омежка, — рассмеялся Минхо, нежно целуя его макушку и легко снова укладывая его в свои руки, — не понял меня, да? Не услышал глупыш, не поверил. Не пущу никуда, никуда не дам деться снова. Ты мой, слышишь? Гладить буду, целовать буду, кусать буду. Многое могу, но там... не трону, слышишь? Пока не будешь готов — не трону, обещаю! Веришь мне? Омега, ты веришь мне?
— Да, да, — придушенно шептал Нини куда-то в шею, вжатый туда почти силой и жадно вдыхающий успокаивающие феромоны, которые Минхо выпустил, чтобы он перестал так отчаянно дрожать в руках своего альфы.
Больше они так не баловались. То есть теперь Нини практически не вылезал из объятий Минхо, он в них ел — практически у альфы с рук, — он в них читал учебники, когда делал уроки, он сидел, укрытый ими, делая презентацию к литературе, он в них ругался на домашнее задание по долбаному корейскому, который недолюбливал из-за скучности, а Минхо в это время хотелось быть великим специалистом в корейском, чтобы помогать омеге. Но альфа лишь гладил, иногда целовал или покусывал омежку, никогда не доводя до страсти. Как он справлялся потом, как и сколько раз ночами с именем Нини кончал — это другой вопрос. Для Нини не было места надёжнее и безопаснее, чем его руки. И Нини награждал его за это своим доверием — самым ценным что теперь было у Минхо.
Теперь он знал почти всё о нём: как только Нини уловил неподдельный интерес в глазах своего альфы, его стало не заткнуть. Он выложил ему всё: о своей семье, о своих младших, любимых, но таких надоедливых! О своих хёнах, их страшную историю (шёпотом и под большим секретом, потому что Джисон-хён убьёт, если узнает, что он выболтал всё Минхо), о том, как достают Феликса братья Ким и угрожают неведомым Хван Хёнджином, как боится Нини, что на Джисона начнёт нападать Сынмин, что, говорят, есть там ещё третий, его Нини не знает, но он, наверно, тоже какой-нибудь монстр.
На этом месте Минхо вытаращил на него глаза. Честно говоря, когда Нини стал говорить о Хёнджине и Сынмине, Минхо уже приготовился к упрёкам и осуждению с его стороны в отношении и третьего Короля школы "Кон-Мёндо" — его самого, но чем дальше, тем больше он убеждался, что Нини не знает о нём вообще ничего. И понял почему: Нини не интересует в школе ничего, кроме учёбы. У него нет друзей, нет круга общения, он заинтересован только в Феликсе и Джисоне.
И если столь любимого Нини Ликса Минхо помнил очень смутно — это именно его он схватил тогда вместо своего омеги, о чём Нини иногда вспоминал ему, обидчиво жмурясь, но в памяти у Минхо только — честно — огромные глаза, веснушки и запах акации, всё! И, возможно, этот самый Феликс тоже не в курсе о третьем короле. Но Джисон — о, Минхо очень хорошо это понял по дерзкому полупрезрительному взгляду этой дикой белки — вполне в курсе о положении Ли в этой школе.
Тогда почему он ничего не сказал Нини? Не может же он быть уж настолько благородным, чтобы решиться не тревожить младшего этой не очень приятной информацией о его истинном? Впрочем, Минхо был ему крайне благодарен за это: теперь он мог сказать Нини всё сам, показав свои честные намерения.
Он набрался решимости — и рассказал. Всё о себе рассказал. О семье, о тупом плане отца, о Чанбине... Только о своих чувствах к Чану умолчал — неизвестно почему. Ну, то есть он точно знал почему: его симпатия к этому бете была искренней и пылкой, пусть и минутной. Поэтому для Нини было лучше, чтобы Чан оставался исключительно возлюбленным несчастного жениха Минхо — короля школы "Кон-Мёндо".
Кстати, информацию о статусе Минхо омега воспринял достаточно спокойно, так же, как и невнятное признание в том, какой образ жизни вёл Минхо до него. После этого в палате несколько минут звучало только молчание. Потом Чонин тяжко вздохнул и буднично сказал:
— Изменишь мне — я уйду и никогда не прощу, хён. Такой я. Уж вот.
— Никогда, — помотал головой Минхо, не поднимая на него взгляд. — Я не могу тебе изменить, лисёнок. Просто не смогу. Ты всё для меня.
— Хён, хён, — покачал головой Чонин, — мы знакомы меньше двух недель! О чём ты вообще?
— Мы знакомы всю мою жизнь, Нини, — тихо и серьёзно ответил Минхо. Он снова забрал в свои объятия несопротивляющегося Нини, который во время признания чуть от него отстранился. — Потому что теперь мне на серьёзных щах кажется, что без тебя я и не жил вовсе. — Сказал и почувствовал, как повеяло жаром от явно загоревшейся довольным румянцем щеки смущённо захихикавшего Чонина у него на шее.
Минхо прикрыл глаза и подумал, что ради этого вынесет всё. Вообще — всё.
Это было хорошим временем. Но все заканчивается рано или поздно. И надо было возвращаться в реальность. И первой пташкой-вестником этой реальности был внезапно навестивший его Ким Сынмин — мрачная такая, как обычно, всем недовольная пташка. Он явно что-то хотел с ним обсудить, да только вот в палате был Нини...
Нини, кстати, смертельно его испугался, дёрнулся из рук Минхо. До этого они сидели на постели и альфа, гладя спинку мальчика, внимательно слушал будущий доклад Нини по экологии и задавал идиотские вопросы. Нини злился, а Минхо просто выносило от умиления: когда омежка бесился, его мордочка становилась невыносимо милой, а ещё он бил его своими кулаками в плечо, Минхо стонал и делал несчастное лицо, Нини вёлся и торопливо и робко зацеловывал побитое место, а альфа откровенно млел от ощущения нежных губ на своём теле. И когда вошёл Сынмин, Нини как раз целовал Минхо в плечо, которое до этого искусал, потому что Минхо десять минут до этого успешно троллил его по поводу необходимости слива отходов в океан: по типу, ну, он большой, что ему станется. И Нини снова повёлся. Искусал — и стал целовать.
Сынмин, конечно, постучал, но полностью отстраниться Нини не успел, так что их застукали практически на горячем, потому что руки Минхо в это время нежно оглаживали попку омеги — там и остались, когда он крикнул "Войдите!"
Нини рванул, но Минхо его ухватил — за эту самую попку — и заново притянул к себе. И лисёнок испуганно спрятал лицо у него на груди и замер в его руках. Он так и не двинулся всё время их разговора, смиренно позволяя Минхо поглаживать его, целовать притянутую к губам безвольную руку и зажимать сильнее и сильнее, потому как Сынмин был слегка возбуждён чем-то, после целого дня пах резковато, и Минхо просто не мог удержаться, всё метя и метя своего омегу собой.
— Да не заберу я твоего парня, — в конце концов сказал ему Сынмин, чуть сердито. — Хватит его лизать! Совесть имей! Эй, Нини, вылезай, я не трону тебя, не бойся!
Нини было пискнул и попытался выбраться из рук Минхо, но тот быстро ревниво прижал его и сурово нахмурил брови:
— Тебе чего? Мой. Пусть сидит, где сидит. А ты в следующий раз душ прими и побрызгайся блоками, чтобы не пробуждать во мне души ужасные порывы.
Сынмин расхохотался и покачал головой в полном изумлении:
— Ну, вы, ребята, даёте... А папашка твой знает?
— Узнает, — буркнул Минхо. — Лучше скажи, как вы? Как Хёнджин?
— А чёрт его знает, — пожал плечами Сынмин, почему-то вдруг снова раздражаясь. — Тоскует он где-то, как обычно — что год начался и надо в школу ходить. Носу не кажет. — Он зло нахмурился и пробормотал, будто про себя: — Оно, может, и лучше так-то.
Минхо изумлённо посмотрел на него и растерянно сказал:
— Я пытался с ним связаться, но он пропал. Я волнуюсь. Если сможешь, скажи ему. Я соскучился.
— А по мне? — насмешливо спросил Сынмин.
— Ты меня каждый день нахуй шлёшь, когда я тебе спокойной ночки желаю, — насмешливо напомнил Минхо, предварительно заботливо закрыв ушки Нини, который с любопытством блестел глазами откуда-то у него из-под мышки, прислушиваясь к их разговору.
Тот обиженно заворчал и заворочался, пытаясь отстраниться, но Минхо на него шикнул — и он снова уткнулся в его рёбра обиженным носом и в отместку прикусил их сквозь ткань.
Сынмин закатил глаза:
— Ну вы, конечно, даёте. Сделал он тебя по полной, да, Минхо-я?
— А хоть бы и так, — беспечно качнул головой Минхо и блаженно улыбнулся, ощущая, как зубы Нини прошлись по его ладони, которой он пытался оторвать его от своих рёбер: было щекотно.
— Блять, мне пора, — мотнул головой Сынмин и встал, поглядывая на Нини нерешительно. Помялся и сказал чуть тише: — Мне бы поговорить... Но ладно. Может, потом. Насчёт как раз Хёнджа и его... Мм... Ладно, я попробую дозвониться ему. — Он, как будто приняв решение, тряхнул головой и посмотрел на них светлым взглядом: — А вы тут это... не съешьте друг друга.
Он вышел, а Минхо посмотрел на озорно блестящего глазами Нини и облизнулся:
— Моя очередь кусать, да, лисёнок?
Однако отомстить Нини по полной программе ему не дали. Буквально минут через пятнадцать они снова услышали аккуратный стук в дверь. Минхо едва успел слезть с Нини, которого зажал под собой и самозабвенно щекотал, ловя нереальный кайф от того, как звенит рассыпающимся серебром по комнате хохот его омеги, а потом хоть чуть-чуть восстановить дыхание. И когда стук повторился, он вполне мирно крикнул: "Войдите!" — не спуская глаз с Нини, который быстро приводил свою одежду в порядок, сидя с ногами на кресле напротив постели. Правда, взлохмаченные волосы и несколько очевидных следов на шее было никуда не деть, но хоть что-то.
Аромат орехов появился в комнате за несколько секунд до своего владельца, и Минхо почему-то трусливо подумал, что слава богу, что отпустил омегу, так как при Джисоне зажимать Нини казалось ему абсолютно провальной затеей. Тем более, что он уже понял, что Джисон — что бы там ни пытался втереть ему по этому поводу Нини — омега. С очень нестойким и нетипичным запахом, боевитый и шикарно бьющий в морду — но омега. И бояться его конкуренции не стоило. А вот его активности в желании оберегать младшего ото всех и вся — стоило даже очень. В чём они тут же убедились.
Джисон был насупленным и каким-то тревожным, он сердито посмотрел на Нини — и сразу стало понятно, что цель его визита вовсе не выяснить, как здоровье драгоценного Ли Минхо.
— Почему ты трубу не берёшь? — вместо приветствия рявкнул он на младшего. — Мы с Ликсом места себе не находим! В школе из кабинета не выходишь, в столовую не ходишь, после школы тебя не догнать! В чём дело?!
Нини испуганно моргал глазами и виновато жался в кресле: видимо, он сейчас очень жалел, что не остался в постели Минхо, где можно было бы спрятаться за широкую спину альфы. Он кинул на замершего с широко раскрытыми глазами старшего умоляющий взгляд, и тот отморозился.
— Эээ... Прости его, пожалуйста, Джисон-щи, — торопливо сказал Минхо. — Это всё моя вина! Только моя!
Джисон нехотя перевёл на него суровый взгляд и приподнял насмешливо бровь.
— Всё настолько плохо? — сердито спросил он. — Он тебе нужен двадцать четыре на семь для выздоровления?
— Нн-н-н... Да, да, — закивал Минхо, снова поймав умоляющий взгляд своего омеги. — Прости! Он больше так не будет! Я проведу с ним беседу — и он снова будет на связи! Клянусь!
Джисон закатил глаза, а потом принюхался.
— Действительно, запах у тебя приятный, — сказал он, глянув прямо в глаза смутившемуся Минхо. — Только вот не бумага, конечно. Что-то древесное, солнечное. Странно, что... Что?
Нини вытаращил на него глаза, да и Минхо удивился. Комната была наполнена смешением ароматов Нини и его, а то, что уловил Джисон, — остаточный запах Сынмина — было лёгким и не вполне ясным, так что это было странно.
— Хён, — пискнул Нини торопливо, как-то странно поглядывая на приподнявшего бровь Минхо. — А как там Ликс?
Джисон тяжело вздохнул и сказал:
— Держится. Его вроде как в покое оставили, но продолжают угрожать. — И он бросил выразительный взгляд на Минхо. — Кое-чьими дружками угрожать.
Минхо почувствовал ярую необходимость восстановить справедливость. Он поднял руку и покачал пальцем:
— Я вот как раз хотел по этому поводу с тобой поговорить, Джисон.
Он умолк, собираясь с мыслями и дожидаясь, пока Джисон, вздохнув, не присядет на стул в ногах кровати.
— Только обещай, что то, что я тебе скажу, останется между нами и ты никогда никому не скажешь, что я тебе об этом рассказал, — твёрдо продолжил он и, поймав в тут же ставшем растерянным взгляде младшего согласие, начал: — Королями школы просто так никто не становится. Это не счастье — это диагноз. Это значит, что у богатых парней что-то не так в жизни, раз они хотят быть вот такими. Такими, какими стали мы. И я не буду говорить о себе: это неважно. Деньги — вещь неплохая, но она сносит башню.
Он нахмурился и сжал на секунду губы, но потом тряхнул головой и продолжил:
— Вашему Ликсу угрожают Хёнджином... — Он удивлённо посмотрел на крупно вздрогнувшего Джисона. — Что? — Но тот только зябко повёл плечами и, покраснев, опустил глаза и качнул головой: мол, продолжай. — Так вот. Хёнджин... Несчастнее, чем он, я никого не знаю на свете — и это учитывая то, что я знаю ваши истории.
И он прямо посмотрел в глаза встрепенувшегося Джисона, который гневно глянул на замершего от ужаса Нини и блеснул недобро глазами. Но Минхо не растерялся, он твёрдо сказал:
— Да, у нас с твоим братишкой — а я знаю, что ты любишь его, как брата, и это взаимно — у нас нет секретов. Он всё знает обо мне, я — о нём и обо всех, кто ему дорог. Скажи, что это плохо, — и я разочаруюсь в тебе как в лицемере.
Он умолк, вопросительно глядя на сверлящего его взглядом Джисона. Но тот ничего не сказал, только опустил глаза и кивнул, разрешая продолжить.
— Так вот. Хёнджин, хоть и не терял ни отца, ни папу — никогда в жизни, при них при живых, не знал ни любви, ни ласки. Более того, они оба давали ему постоянно понять — по своим причинам, но разве это важно? — что он им не нужен, что он лишний, а иногда — и то, что он им противен до глубины души! И это — его родные люди! Да что такое? — удивлённо спросил он, увидев, как снова вздрогнул Джисон, как затряслись его руки, которыми он вцепился в стул, как побледнел он и судорожно сглотнул. Минхо быстро спрыгнул с постели и склонился над ним вместе с Нини: — Тебе плохо? Эй, Джи... Джисон?
— Нет, нет... прошу, — пробормотал Джисон, отстраняясь от них и отводя глаза. — Прошу, продолжи...
— А что ещё сказать? — покачал головой Минхо, снова садясь на постель. — Его папа — нелюбимый муж его отца. У него два сводных брата, и они так его ненавидят, что один чуть не убил его, сказав перед этим, что Хёнджин — никто и поэтому его никто и никогда не сможет полюбить. Вот он и живёт так, в полной уверенности, что так думает весь мир, а раз так — пусть так и будет. И это — его цена за право быть холодным, равнодушным и всесильным королём школы. Только он не обидит твоего Феликса, потому что к омегам испытывает невольный трепет, если они чисты, искренни и невинны. А ваш Ликс, как я понял, именно таков.
Нини отчаянно закивал головой:
— Да, да, хён, Ликси... Он такой! Несмотря ни на что — он ангел!
— В отличие от меня, — внезапно горько прошептал Джисон и поднял на Минхо полный боли взгляд. И альфа уже хотел было всё же выяснить, что вообще происходит, но Джисон отвлёк его, спросив: — А второй? Сынмин?
— Тут... — Минхо покрутил головой. — Тут трудно сказать однозначно. Этим летом у него что-то случилось... а до этого он и впрямь был злым, жестоким. Вот он... Он может и обидеть, и унизить, и ударить — это правда... И я ... я не вправе ничего о нём тебе рассказать, о таком не говорят всем... А я ему всё же друг... Просто... Если тебе будет действительно плохо, скажи мне. Я сам с ним разберусь. Прошу, — добавил он, видя протест в зажёгшихся неприязнью глазах омеги. — Прошу, Джисон. Позволь мне что-то сделать для хёна моего омеги.
И они оба посмотрели на Нини. И засмеялись от того, как счастливо надулся от важности их лисёнок.
Когда Нини — нацелованный, нализанный, накусанный — ушёл домой, а Минхо уже почти засыпал, ему позвонил Хёнджин. Видимо, Сынмин ему всё же дозвонился. И по его голосу, по тому, как и что он говорил, Минхо понял, что его друг в глубокой депрессии. Он позвал его к себе, в больницу, ему захотелось хоть что-нибудь сделать для него. И Хёнджин пообещал, что придёт. И Минхо заснул после этого насыщенного дня почти самым счастливым человеком на Земле.
***
Жизнь напомнила ему, что счастье мимолётно буквально на следующий день — визитом отца, который до этого ни разу у него не был, ограничивался только короткими звонками с вопросами сугубо деловыми и сухими. Папа был в отъезде, Минхо с ним разговаривал больше и чаще, но ничего и ему о переменах в своей жизни не рассказал: почему-то боялся сглазить. Чанбин позвонил ему как раз перед высоким визитом отца: на деньги, которые ему передал недавно Минхо, он тайно, через какого-то там одноклассника купил себе телефон. Судя по голосу, он был счастлив: видимо, Чан его радовал регулярно, уже чем и как — непонятно, рисковать и интересоваться этой стороной их жизни у ревнивого и подозрительного "жениха" Минхо не стал. Но вот ему он рассказал всё: о том, что у него на самом деле за болячка, что он встретил истинного, что он безумно, страстно, невероятно счастлив. И именно Чанбин, откровенно облегчённо вздохнувший, деловито поздравил его и тут же спросил: — А как отреагировал отец? — Вот почему ты всё портишь? — недовольно спросил Минхо, потягиваясь и посматривая на часы: он ждал Нини, хотя умом и понимал, что у того уроки в самом разгаре, десять утра. — И вообще, почему ты не в школе? — Папочка волнуется за своего жениха-детку? — хохотнул Чанбин, а потом спокойно добавил: — Я сбежал. — Что? — подскочил на постели Минхо. — Спятил? Под домашний арест захотел? — А пусть попробует. Я ему вчера сказал, что если он посмеет ещё раз меня запереть или ограничить хоть в чём-то, я в СМИ пойду. И всё расскажу. — И — что? — с замиранием сердце спросил Минхо. — И — вот. Схлопотал по морде. Но смотри, с тобой разговариваю. А охранник, который меня пасти должен, мнётся у входа кафешки и не решается войти. А сейчас я буду Чану звонить. У него в 12.30 перерыв на обед. Так что вот. — Смотри, — с сомнением сказал Минхо. — Как бы чего не это... — Насрать, — отрезал Чанбин. — Что мне терять, кроме своих цепей? Надоело бояться. Надоело скрываться. Тем более теперь, когда у тебя есть истинный и мне официально ничего не светит в этом нашем недобраке. Так что — бай-бай, любимый, я буду помнить только хорошее. Минхо засмеялся, они тепло попрощались — и очень вовремя, потому что буквально через несколько минут дверь открылась — без стука, естественно, — и в комнату вошёл его отец. Вошёл — и сразу повёл носом, сморщился и презрительно поджал губы: — Что за цветочки? — Нарцисс, отец, — ответил Минхо, поднимаясь на постели и садясь ровно. — Зришь в корень, как всегда. На лице у Ли-старшего появилось озлобленное выражение. — Истинный, что ли? — подозрительно процедил он. — Не может быть... — Может, — кивнул Минхо. — И я драться за него буду. Зубами рвать, если ты... — Кто?... — отрывисто выдохнул отец, отметая пренебрежительным жестом захлёбывания младшего. — Кто твой истинный? — Лучший омега на свете, — осторожно ответил Минхо, пытаясь с ходу сообразить, стоит ли рассказывать отцу о Нини, и если да, то что. — Ты же понимаешь, что выяснить мне — раз плюнуть? — холодно спросил отец, усаживаясь на кресло у стены. — И выяснить, и устранить с пути. У Минхо перехватило дыхание, но внезапно что-то тихо овеяло его душу: тепло лисьих глаз. "Я с тобой, — улыбнулись они. — Мой альфа, я всегда с тобой". И он закрыл глаза и чуть улыбнулся — им в ответ. — Ты меня услышал? — нетерпеливо спросил отец, явно удивлённый его реакцией. — Можешь — выясни, — ответил Минхо, не открывая глаз и продолжая улыбаться лисёнку — там, в глубине души. — Хочешь — попробуй устрани. Только сразу нас обоих. По одному не получится. Я за ним. Только за ним. — Истинность — бред на потеху толпе, — раздражённо и чуть громче, чем надо бы, сказал отец. — Я помню, что обещал, но ситуация изменилась! Нам нужен этот брак с семьёй Со! Сейчас как никогда! Я об этом и пришёл поговорить! Тебе срочно надо привести в чувства своего жениха, потому что Со Джису жалуется, что ты не уделяешь ему внимания и он снова начал бунтовать! Мы уже было успокоились, когда ты у него три ночи провёл в его болезни, а тут вы снова... Теперь-то я понимаю: истинный тебе башку задурил, но ты помни, кто тебя содержит! — А ты не хочешь узнать, как я себя чувствую? — задумчиво спросил Минхо, внимательно всматриваясь в раздражённое лицо обычно такого холодного и уверенного в себе отца. — Ну, там... Я ж в больничке... Уже десять дней... Нет? — Я всё о тебе знаю, — раздражённо пожал плечами отец. — С врачом я переговорил, он сказал, что ещё пять дней — и ты закончишь курс лечения и сможешь спокойно поехать домой. И вот об этом я и пришёл поговорить. — Он насупился, что-то напряжённо обдумывая, а потом вдруг спросил — резко и сердито: — Ты его трахал? Своего этого? Минхо молчал, отупело глядя на старшего: серьёзно? Вот — так? Отец молчал и хмурился, так что парень всё-таки вынужден был спросить: — Кого? Истинного? — Мне наплевать на твоего истинного! — раздражённо закатил глаза отец. — Он появился не вовремя, мне жаль, очень жаль, но мы тебя не отпустим к нему, ты нужен семье — той самой, которой обязан всем. Так что развлекись с ним напоследок — я же чувствую, что он здесь бывает частенько — отведи душу и прогони. Ничего, он явно молодой, пару течек помучается — и смирится. Такое бывает. Никто не помер. А ты едешь после больнички не домой. Мы вам с Бинни сняли домик. На Чеджу. Хороший, с высоким и крепким забором и отличной звукоизоляцией. Там ты должен его ... — Отец нахмурился и быстро закончил сквозь зубы: — ... привести к послушанию. Любыми средствами. И сделать так, чтобы он забыл навсегда о своём этом... австралийце. Минхо поймал дежавю: ощущение, что у него глюк с участием отца второй раз. — Ты... — Он даже остановился, чувствуя, как внутри него застывает огромной чёрной лавой ненависть. — Ты спятил? Ты хочешь, чтобы я его... изнасиловал, что ли? Отец жёстко посмотрел прямо ему в глаза и приподнял бровь: — А у тебя с этим проблемы? Надо будет — родители его не против. Делай всё, что надо. Он полностью будет в твоей власти, ты его жених, будешь во всём прав. Мечта, не так ли? Только зачем же насиловать? Тебе-то? О твоих похождениях знает весь свет. Кстати, а знает ли о них твой истинный? — Знает, — холодно кивнул Минхо, безуспешно пытаясь уложить в голове то, что ему только что сказал отец. — В подробностях. Я слишком хорошо знаю, с кем живу, чтобы надеяться, что он не узнает от вас об этом. А папа... Мой папа знает, что ты требуешь от меня это? Отец фыркнул, но было видно, что этот вопрос его не на шутку взбесил. — А его мнение кого-то интересует? — тихо и злобно спросил он. — Хочешь пожаловаться? Валяй. С его слабым сердцем только этой информации ему и не хватает для счастья. Минхо поник. Это было правдой. Папа и уехал-то сейчас лечить сердце в Швейцарию. Между тем отец по-прежнему выглядел уязвлённым и слегка расстроенным потерей козыря с истинным. Но через пару секунд он уже продолжил в том же тоне: — Ну и чёрт с ним, с твоим парнишкой. Ты должен влюбить в себя чёртова Чанбина. Он бета, понимаешь? — В голосе отца было явно пренебрежение. — Беты — это шалтаи-болтаи. Им можно и туда и оттуда. Они сами решают, кто они. Но их можно и переубедить — стоит только хорошенько оттрахать, чтобы забыл, каково это — самому иметь этого своего кенгуру. Согласен, аппетитный паренёк, но ты-то в любом случае краше. Так что сколько бы они ни вязались сейчас по телефону — ты рядом и выебешь его так, чтобы он или боялся на тебя глаза поднять — или ему так понравилось, чтобы он забыл своего рыженького обаяшку. У Минхо глаза на лоб полезли: его отец никогда не матерился, никогда! И это сказало ему о серьёзности ситуации гораздо больше, чем всё остальное. Отец был на грани. Отец был в отчаянном положении. И главное — он абсолютно всё знал о Чанбине и Бан Чане. Это была катастрофа. Ах, Бинни, Бинни... Дорого Минхо обойдётся твоё свободолюбие... Да и тебе тоже непоздоровится, если у старших всё выгорит. — Не трогайте Бан Чана и моего истинного, — тихо сказал Минхо. — Посмеете хотя бы посмотреть в их сторону — и вы потеряете нас обоих навсегда. — Он посмотрел выразительно в холодные и злые глаза отца, полные какого-то нехорошего тумана. — Совсем навсегда. И я не угрожаю. Я предупреждаю. — Я не трону твоего зайку, если ты согласишься сделать так, как я сказал, — ответил отец. — Я сделаю всё, как надо, — ответил Минхо. — Но ты моему омеге ничего не скажешь. И даже не покажешься на глаза. Я всё сделаю сам, ясно? — Рад, что мы поняли друг друга, — усмехнулся отец и внезапно облизнулся. — Интересный запах у твоего истинного. Приятный. Жаль, что нельзя будет познакомиться с ним поближе... Если ты всё сделаешь правильно... — И он прямо и откровенно посмотрел в глаза сжавшемуся от ужаса Минхо. — Такой вкусный... наверно, красивый омежка, да, Минхо? — И совсем тихо добил: — Теперь у тебя есть маленькая сладкая слабость, сынок, верно? Это прекрасно... Просто прекрасно...
