Три орешка для дикой белки (18+)

Некрасиво? — Да. Подло? — Да, наверно. Совершенно неприемлемо ни с какой точки зрения? — Да. Сделает он это? — Да. Да! Сделает. Потому что никогда ему ещё так страстно не хотелось жить. А жить можно было только рядом с ним — с этим омегой. Как будто он вынырнул из болота и начал жадно глотать живительный воздух, отказаться от которого он уже не сможет, несмотря на то, что этот воздух чужой, принадлежит другому. Принадлежит его другу. Но Сынмин не может без него, не может без Хана. Увы. В этом Ким убедился слишком быстро. Всё было как-то слишком быстро — и безоговорочно.

***

Найти парнишку в "Кон-Мёндо" её королю было, как выяснилось, раз плюнуть. Хана не знал одного из основных законов школы — по поводу того, что соваться на крышу, когда там открыта дверь, нельзя ни при каких условиях. Он не просто пренебрёг этим правилом — он не посчитал его хоть сколько-нибудь обязательным для себя. Так поступить мог только или полный идиот, ищущий смерти, или новичок, который представления не имел о Сынмине. Так, впрочем, Хана и сказал по поводу того, кто обычно "занимал" открытую крышу: "какой-то гоблин", кажется. Даже наводящего ужас на всех нормальных учеников этой чёртовой школы имени Ким Сынмина — и то, видимо, не запомнил. Такое может быть только в том случае, если он совсем недавно в школе, видимо, с начала учебного года, после которого всего-то и прошло полмесяца. Он не малыш, старшая школа точно. Шесть классов. Пара авансов секретарю Квону, шоколадка и многообещающий взгляд старосте второго класса — и вот он, сидящий в столовой у окна в отдалении, чтобы был хорошо виден, но не заметил наблюдения, чудесный юноша в очень неновой одёжке, чуть растрёпанный, злой, о чем-то говорит с миленьким цыплёнком, явно младше себя. Братишка. Ли Феликс. А у старшего, видимо, опять неприятности, о которых откровенно рассказал Киму тот самый староста его класса, охарактеризовавший эту чудесную белку как нормального, но очень уж беспокойного, постоянно влипающего в какие-то неприятности из-за своих двоих братишек парня. Или там один братишка — этот милаха? Неважно. Важно, что бельчонку приходилось несладко. Бельчонку... Его, Сынмина, бельчонку. Только Хана пока об этом не знал — что его. Почти всё о нём Сынмин узнал за три дня. Долгих три дня — потому что он решил, что должен ещё и учиться. Почему-то захотелось подумать о будущем, которое до этого его не волновало абсолютно. Мучительные три дня, когда он, несмотря на это решение, ни на минуту не мог отвязаться от мысли о следующем шаге в своём поиске, а после уроков мчался на крышу в слабой надежде, что, несмотря ни на что, Хана... то есть ученик второго класса Хан Джисон придёт туда. Зачем? Сынмину неважно было. Он хотел не только мерить его из-за угла страстным взглядом — он хотел говорить с ним. Петь с ним. Чувствовать его интерес. Почему? Сынмину бы и самому хотелось понять, только никак. Когда староста второго класса назвал ему имя новенького — а в этом году на всю старшую школу новеньких и было всего трое, по госпрограмме — Сынмину оно показалось знакомым. Но тогда его отвлекло то, что староста с уверенностью говорил о нём как об альфе. Сынмин удивлённо открыл рот, чтобы переспросить, но тут же его захлопнул. Зачем? Пусть думает, что альфа. Это правильно и... безопасно. Только почему? Потом уже он понял, что никто не чувствует запах Хана. Все думают, что он поздний альфа, у которого запах прорежется годам к двадцати, так бывает, редко, но общеизвестный факт. Проблема только в том, что у Сынмина было стойкое ощущение, что он чувствовал запах Хана. Тогда он не отдал себе отчёта в этом, но чем больше он думал, тем больше был уверен: у омеги был запах, но... Но... какой? А потом ещё кое-что вспомнил. Не сразу, но вспомнил. Именно о нем, о Хана, то есть о своём однокласснике, ужасном Хан Джисоне что-то там лепетал во время их последней встречи его кузен Чхве Усон, омега, который разве что не прыгал на Сынмина откровенно, а уж глазки строил постоянно, так что альфа старательно избегал этого навязчивого и слащавого парня, который коллекционировал королей школы. Так, по крайней мере, когда-то пошутил Минхо, к которому Усон прыгнул в постель первому. Потом был Хёнджин, сказавший Сынмину: — Будешь его трахать, возьми затычки для ушей: орёт громко и так пиздецки ненатурально, что я аж в себе усомнился. Сынмин по традиции послал его, уверенный, что уж к нему-то братишка не полезет. Просчитался. Весь конец того года пришлось косить под тупого, пытаясь отвязаться от навязчивого и совершенно бесстыжего омеги, которого хотелось избить и трахнуть больно, чтобы, сука, выл, чтобы запомнил, как фамилию и семью позорить, подбивая клинья к брату. Но держался: родители Усона были неприятными и опасными людьми, и папа когда-то в приказном порядке потребовал от него дружить с этим блядовитым парнем. И о Джисоне эта дрянь высказалась однозначно в капризно-приказном характере: его надо поставить на место, потому что лично Усону он не нравится. Именно поэтому Сынмин и не стал даже интересоваться, что там за госпрограммник такой и что там нынче в школе за помоечники. Не дай бог братец подумает, что Сынмин может быть его личным сатрапом, палачом, готовым по щелчку его длинных наманикюренных пальчиков крушить и уничтножать. Нахуй пошёл? А вот теперь, поняв, что Хана и есть тот самый Хан Джисон, Сынмин почувствовал облегчение и даже что-то типа благодарности к своему шлюховатому родственничку: если бы не он, то, уж конечно, мимо Сынмина бесплатники точно бы не прошли. Хотя... Ким ведь, откровенно говоря, ни разу с начала года и не вспомнил о своей традиции выбирать новую жертву для развлечений. Не до того было. Но если бы... Да, это точно был бы Хана. То есть Джисон. Хана он никогда бы не тронул — Сынмин уверен, отчаянно и очень нерационально. Только не чудесного певуна с крыши. Он вспоминал, что он делал со своими жертвами последние три года, и его мороз продирал по коже. Нет, нет, нет! Никогда бы с Хана он так не поступил. Вон он какой — хмурится, чем-то недоволен, о чём-то спорит со своим младшим, но подкладывает ему кусочки поаппетитнее из своей и без того скудной тарелки. Воды налил, потому что у цыплёнка почему-то трясутся руки. Салфеткой губы ему вытер. Боже, взрослый же уже, неужели сам не может за собой поухаживать? Сынмин почувствовал ревнивое раздражение: почему столько внимания этому непонятному лохматышу в растянутой жилетке? Ему — а не... а не... А. Нет. Пока нет, погоди, всё равно будешь моим! Только вот разберусь с твоим истинным... Кстати, вот это ещё. Сынмин теперь был занят тем, чтобы прикрывать отсутствие Хёнджина и Минхо. Причём по поводу второго он узнал на следующий же день, да и общались они регулярно, не столько чтобы по школе поговорить, сколько чтобы Минхо мог рассказать Сынмину о том, насколько чудесный омежка ему достался. А Сынмин — сказать в ответ очередную гадость по поводу несправедливости Вселенной. А вот куда слился Хёндж, с которым Сынмину очень, вот прямо до смерти надо было поговорить, он не знал. Ловил его два дня у дома, но он там до ночи не появлялся. Пару раз почти поймал, когда тот выходил на стоянке из своей машины, но тот ловко сворачивал куда-то к забору — и Сынмин его терял, потому что невольно отвлекался, пытаясь не пропустить и своего Хана. В конце концов, это его выбесило, так что он просто плюнул: "Ну и хер с тобой, Хёндж. Хотел честно предупредить, что забираю себе твоего истинного, раз ты ни мычишь, ни телишься, но раз так — нахуй ёбаное джентльменство. Он будет моим, а ты вали за свой забор". Сынмин никогда ни за кем не сталкерил, а это оказалось весьма увлекательным занятием. Три дня он чувствовал себя грёбаным Бондом, сливаясь с местностью и аккуратно собирая сведения о своём Хана. Он называл его про себя только так — Хана. Джисоном он был для Хван Хёнджина. А Сынмин ловит в сети именно и только Хана. Он ненавязчиво поговорил с братьями Ким, которые доставали братишку омеги, и намекнул, что так хорошие мальчики не поступают. Вытирая кровь из разбитых носов, они, кажется, смотрели на него ещё более тупыми глазами. А потом один восторженно сказал: — Прости, прости Ким Сынмин-ши, мы так и думали, что этот сладкий привлечёт внимание самих королей! Уж очень он... Ну, ты понимаешь! Мы и собирались его вам представить по полной программе! Только хотели немного привести в товарный вид: уж очень брыкается! Сынмин понял, что всё будет, как всегда, очень легко. Он посмотрел максимально отстранённо и холодно и сказал: — Не надо. Не трогайте. Всё, что знаете о нём, напишите и на почту, будет время — почитаю. Но вообще омег мы привыкли обихаживать сами, так что чтобы не смели ручонки протягивать. Не только к Ликсу. Вообще никого из них не трогайте. И его брата особенно. Этого, как его? Хан Джисона. С этим... ммм... я буду играться лично. Но и младшего тоже. Им заинтересовался... — Он замялся, потому что вспомнил последнее восторженное голосовое от Минхо по поводу ресниц его истинного, и не нашёл ничего лучше, чем сказать: — Хёндж им заинтересовался. Ну... Заинтересуется. Так что уёбывайте, если хотите жить. Знаете же, что он со своими соперниками делает. На тупых рожах этих великовозрастных дитять появилось выражение ужаса: — Нет, нет, какие мы соперники! Если сам господин Хван! Мы напишем! Мы всё о нём знаем! Поверьте, Сынмин-ши, такую инфу вам сольём, что он у вас в лапах соловьём запоёт, послушным будет, как шлю... — Взгляд Сынмина вроде как ничего и не выразил, но старший Ким, который всё это говорил, подавился под ним и торопливо сглотонул. — Всё будет в лучшем виде! — Только... насчёт его братца... — робко встрял второй, пришепётывая раскромсанной губой. — Он, конечно, весь такой тощий и неказистый на вид, но гордый и умеет драться. Так что если хотите поразвлечься... Как обычно... Мы хотим помочь... Мы в первых рядах, помни, Ким Сынмин-ши! У Сынмина всё заныло в груди. Да, и такое было. Он "делил" своих жертв вот с такими вот уродами, позволяя "добивать" раздавленных и униженных альф и... трахать уничтоженных морально омег, которых он сам уже поимел. Правда, такое было только пару раз... Но было, и, видимо, люди этого не забыли. И не забудут никогда. А второй Ким между тем, захлёбываясь слюной, продолжил, не видя возражений со стороны Сынмина: — Вы не бойтесь, он гордый, но такие ломаются быстро. У меня личный счётец к этому оборвышу Хан Джисону! — Он осторожно потрогал синяк под глазом. — Так что я после вас с удовольствием его... поимею по... Мерзавец не успел договорить: тяжёлый удар Сынмина отправил его в дальний угол класса. — Не смейте даже думать о них! Узнаю, что подошли и что-нибудь ляпнули, — убью. Особенно к Джисону. Вы мне всё веселье испортите, твари похотливые, — прошипел Сынмин и быстро вышел, боясь, что на нём останется их тошнотворный запах — ужаса, тупого восторга и унижения. Пару дней, мучимый своими мыслями и больной своей совестью, он пытался не думать о Хана. Но тот ему теперь, когда он узнал, как тот выглядит, ещё и снился. Да, хмурый и несчастный, он глядел на Сынмина и молчал. — Я хочу тебе помочь, — тихо пытался убедить его Сынмин. — Не беги от меня. Поверь мне.. — Какой-то гоблин — ты сможешь мне помочь? — печально качал бельчонок головой и исчезал, медленно таял в воздухе, оставляя за собой лёгкий и невинный какой-то аромат — что-то... что-то такое прекрасное, знакомое... Непонятное. На крышу тогда он пошёл от отчаяния – когда понял, что просто, по-нормальному, подойти не может. Вот не может — и всё. Вокруг него всегда были они — эти взгляды. Испуганные, восхищённые, выжидательные. Он был постоянно под наблюдением — король школы, единственный на данный момент. И как, сопровождаемый ими, он подойдёт к омежке... Нет, невозможно! Они, эти жуткие взгляды, расскажут Хана все о нем ещё до того, как сам Сынмин это сможет сделать! Поэтому он просто следил, страстно, жарким взглядом окидывая стройную фигурку в нелепо порой сидящей одежде. И времени прошло всего-то несколько дней, а он просто изнемог. Нет, нет. Он не испытывал того обычного для себя тёмного и мрачного желания прижать к стене и отыметь, чтобы снять горячку в штанах. Тогда ему обычно было всё равно, кого трахать. Он даже не о поцелуях на этих нежных, чуть приоткрытых часто губах думал. Его мысли метались, путаной вороньей стаей кружась вокруг образа желанного омеги. Вообще непонятно, на самом деле, как Хана хоть кто-то мог принять за альфу — такого тонкого, нежного, ранимого... Нет, Сынмин видел пару раз, как он разбирается с альфами из класса брата, которые то ли смеялись над Феликсом, то ли что-то у него там забрали... И — да, это было круто: грубо, жёстко, с отборным матом, всё, как мы любим. Но у Сынмина и в этот момент он вызывал только одно желание: ухватить покрепче, затащить во тьму и сидеть, прижав к себе, ласково гладя по спине и всегда чуть встрёпанной голове. И чтобы не рыпался. Чтобы доверился. Чтобы отдался на милость. Ведь Сынмин не подведёт, ведь он точно знает, что сделает всё, чтобы весь такой отважный и независимый, такой мужественнный бельчонок был в безопасности и больше никогда не плакал — даже песней. Но кроме этого, Сынмин вдруг почувствовал, что он ему, такому вот Хана — и не нужен вовсе. Его мальчик со всем привык разбираться сам. Это было... горько. Хотелось, чтобы он доверчиво посмотрел снизу вверх и приоткрыл в восхищении свои очаровательные губы: защити меня, хён... Помоги мне.. Только вот хрен тебе, Ким Сынмин. Бельчонок сужал круглые глаза, злобно щерился и давал в нос так, что Ким и сам ему завидовал. От этого отчаяния он и сбежал. На крышу. Он там не был несколько дней, пока отслеживал своего Хана. А теперь... Снова с ноги раскрытая дверь, любимый угол — чтобы от всего мира. И рык — на этот самый весь мир. Отчаянный, злобный. Второй омега — и снова он ему не будет нужен. У того был героин, а у этого... Увы, у этого есть он сам. А Сынмин ему снова не... —Привет, парень с крыши... — Хана... — Он задохнулся, закашлялся и вскочил на ноги, за малым удержал себя от того, чтобы рвануться туда, где возился, видимо, поудобнее устраиваясь, ОН. Сынмин жадно втянул носом: он должен был понять, чем пах его омега. Его! Только его... — Прости, — застенчиво сказал юноша. — Я обещал, что приду... Ты не думай, я не испугался тогда. Просто убежал, потому что показалось, что лишнее сказал, но... Видимо, ничего страшного, да? — Лишнее? — яростно стараясь унять дрожь, спросил Сынмн. – А что ты сказал? Хана помолчал. — Ничего, — неуверенно ответил он. — Ты... Как ты? Может... Хочешь, споём? Сынмин нервно засмеялся. — Прости, прости.. Хана. Но, боюсь, сегодня я не в голосе. — Жаль, — грустным шелестом прозвучало в ответ. — Я бы спел... Мне очень уж хреново... — Что случилось, малыш? – вырвалось у Сынмина слишком тревожно. — Эй! — тут же возмутился омега. — Сам ты малыш! Я вообще-то... — Он осёкся, видимо, еле удержав лишнее. — Я не малыш! — Прости, Хана, — грустно ответил Сынмин, мысленно проклиная себя. — Конечно, нет. Это просто выражение такое. Я готов выслушать тебя. Ну... Хочешь? Давай споём, если тебе это поможет. — Давай, — радостно согласился Хана. — А что? — Ты начинай, — пригласил, замирая сердцем, Сынмин. Он мечтал услышать этот голос слишком долго, слишком... — Начни, ма... Хана. А я подхвачу, если знаю. Давай? Они пели. Вместе не так много, но Сынмин задыхался, когда слышал голос своего Хана, поэтому он иногда и не пел, просто чтобы наслаждаться, подставляя своё лицо, как под лучи солнца, под этот голос — звонкий, чистый, резковатый и остро-свежий, как струя ледяной воды в летний день — прямо в пылающую огнём боли душу, успокаивая, нежа, разливая мягкое тепло паром по сердцу. — Ты придёшь завтра? — отчаянно замирая, спросил Сынмин. — Хочешь — приду, — неуверенно сказал Хана. — Очень хочу. Буду ждать. Только у меня завтра факультатив по физике. — Ого, — с уважением сказал омега. — Рубишься? — Весьма, — засмеялся Сынмин. — А ты? — Не очень, — признался Джисон... То есть Хана, конечно. Здесь и сейчас — только Хана. — Могу помочь, — пытаясь быть как можно более равнодушным, предложил Сынмин. — Нет, — решительно ответил Хана. — Здесь хочу душой отдыхать от всей этой мути со школой. Кстати, я выяснил, как зовут того крокодила, который здесь иногда заседает. Сердце Сынмина ухнуло в желудок, и он даже не смог ничего сказать, но Хана это и не было нужно, он продолжил весело, хотя в голосе и звучало напряжение: — Ким Сынмин. Знаешь такого? — Кто же не знает? — тихо ответил Сынмин. "Неужели... Неужели знает? Издевался всё это время? Пришёл именно поиздеваться?" — Мысли одна злее другой кусали его сознание, и он, болезненно нахмурившись, ждал, что скажет Хана дальше. — Ну, вот. А я не знал. Я его всё хочу увидеть, этого Сынмина. Знаешь, мне сказали, что он теперь мой личный враг... — Сынмин изумлённо распахнул глаза, но Хана продолжил без паузы. — Говорят, эта сволочь выбирает себе жертву. То ли на год, то ли на семестр.. То ли на четверть. Как кто держится. И третирует. А в этом году выбрал меня. Я вроде как его братцу дорогу перешёл. — Он замолчал, явно что-то обдумывая, а может, ожидая хоть какой-то реакции со стороны сжавшегося от боли Сынмина, неуверенного, что это не изощрённая форма унижения — вот так вот ему о нём рассказывать в третьем лице. Хана помолчал и удивлённо спросил: — Ты меня слушаешь? Или, может, заснул? Я много треплюсь? — Нет, нет, — хрипло ответил Сынмин. — Конечно, нет, я слушаю. — А, — коротко вздохнул Хана. — А нечего слушать. Я его не видел. Он, кажется, не очень спешит познакомиться со своей жертвой. — А ты? — хмуро спросил Сынмин. — А я здесь с тобой — неожиданно солнечно ответил ему омега. — И ничего не боюсь. И наплевать, что это его место и нельзя, когда открыто. Пусть попробует полезть, мы же с тобой ему не уступим? Нет? Эй... Эй, парень с крыши, ты чего сегодня такой молчаливый? Сынмин и рад был бы ответить, но он пока только и мог, что, тяжело дыша, успокаивать своё бедное сердце, которое только что умирало, еле стуча, а теперь колотилось бешеным зайцем в барабан грудной клетки и пело соловьём: "Не знает! Не злится! Не издевается!" — Странно, — между тем сказал Хана. — Ты чувствуешь? Приятный запах... Как будто весной. А ведь осень. Эй, ты будешь мне отвечать, или я уже пошёл? — Нет, нет, прошу, — торопливо прохрипел Сынмин. — Ты расскажи, как у тебя дела. С этим... С крокодилом мы справимся, клянусь. Обещаю, Хана, меньше всего на свете тебе стоит его бояться! — Это ты мне сейчас своё покровительство обещаешь? — явно улыбаясь, спросил Хана. — А ты думай, как хочешь. Просто ничего не бойся и не переживай. Никто тебя не тронет. Знаешь, иногда крокодилы очень даже ничего такой народ. И люди гораздо хуже, чем они. — Пафосно, но правильно, — ответил омега. — Но я уже рассказал. Давай ты. Расскажи, как у тебя. Что делал, пока меня не было? Приходил сюда? Пел? — Он явно улыбался, его бельчонок. Ему было легко. Ему было весело. Он стрекотал весёлым беззаботным кузнечиком, а душа Сынмина мирно цвела: омега, дорогой ей, был счастлив и рядом. О чём он мог рассказать? Что было такого в жизни альфы Ким Сынмина, чтобы вот так — рассказать самому прекрасном омеге на свете и не спугнуть его, не убить в нём так странно и нелепо, но точно зародившееся доверие? Может, даже дружественное чувство? Сынмин не знал. Поэтому он просто делился своими переживаниями по поводу нелюбви к нему историка (хрен он, конечно, переживал, но для полноты картины было полезно), говорил о физике и почему она интересна, рассказывал, какая музыка нравится... У них было их пять — таких встреч. Каждый день. И на пятый день Сынмин пропустил физику, чтобы попасть на крышу раньше. Потому что не мог ни о чём больше думать. Все эти пять дней кончались для него одинаково: он пытался позвонить Хван Хёнджину. Чтобы умолять. Чтобы требовать. Чтобы заклинать. И каждый раз убирал палец, замерший над значком вызова, выключал телефон и утыкался с воем в подушку. А если нет? Да, они не виделись всё это время, но может, Хана знает, где чёртов Хёндж, и ждёт его? Нет, омега ни слова не сказал о своём истинном. Как-то вильнул разговор в эту сторону — так он с такой горечью сказал, что истинность — это бред, что Сынмин, болезненно сморщившись, свернул с этой скользкой тропы, отвлекая омегу якобы пришедшим в голову анекдотом. И пару раз он сам заводил мимоходом разговор о королях, о Хёндже как примере типичного любимчика омег или образцово-показательного мучителя всея школы, но Хана съёживался и умолкал. — Почему ты называешь его Хёндж? — спросил он во второй раз. — Не боишься, что он узнает, что кто-то так его презрительно зовёт? — Почему презрительно? — удивился Сынмин. — Я всегда его так называл... — Он умолк и прикусил язык, чуть не сказав: "...и он не обижался никогда". — Странно, — протянул Хана. — А вот все остальные только господин Хван или Красавчик Хван. Никогда не слышал, чтобы ещё кто-то так фамильярно его называл. — А что он мне сделает? — насмешливо спросил Сынмин и добавил уже злее: – Или ты думаешь, что он всеведущий у... — И проглотил проклятое "тебя". — Нет, конечно. Да впрочем, плевать. Называй, как хочешь. Его здесь нет, и некому ему рассказать, верно? — Точно, — усмехнулся Сынмин, с облегчением осознавая, что Хана не заступается за истинного, а просто получает информацию для размышления. Сынмину тоже нужна была информация. Более того: ему нужна была определённость, потому что он собирался признаваться Хана. Он хотел видеть его. Тем более, что его неотступную слежку — это только Хана думал, что они мило прощаются на крыше, а для Сынмина самое сложное только начиналось — омега, кажется, начал замечать. Он стал нервным и дёрганым. Особенно в последние два дня. Он оглядывался, что-то бормотал сквозь свои сахарные зубки и тёр затылок – то самое место, куда так любил смотреть Сынмин, потому что там волосы чуть поднимались и пушились. И Сынмин с наслаждением думал, как будет гладить этот затылок. Как уткнётся туда носом, в эту пуховую мягкость, как ухватит за него, чтобы опробовать зубами губы омеги, особенно верхнюю, так забавно приподнимавшуюся, когда он задумывался в библиотеке за книгой. В общем, к концу пятого дня Сынмин понял, что надо что-то делать. И он принял странное решение: сходить к Минхо. У кошака там любовь-морковь, он спец в вопросах с омегами, он в принципе неплохо настроен к Сынмину — надо признаться ему. Пусть скажет, что делать. Да, была вероятность, что на волне своей внезапной привязанности к истинному он назовёт Сынмина ненормальным и предателем, но... Минхо всё же более безопасный вариант, чем Хёндж. Чем закончится разговор с этим больным порой на голову альфой, Сынмин точно знал: ему набьют морду, он набьёт морду, и они разойдутся, так ничего и не выяснив. Мордобоя хотелось избежать. Может, Минхо подскажет как. Минхо было не до него от слова "идите все нахуй, я люблюсь с этим милахой, как не в себя, мне не до вас". И Сынмин, истекая желчью зависти, ничего ему не сказал. И был разумен и ироничен, как хороший друг. И пообещал позвонить Хёнджу. Теперь у него был повод позвонить своему сопернику и ничего ему не сказать, выведав, как он там вообще и не сдох ли уже... Сынмину и самому было тяжело от этих мыслей, но в последние пару дней он думал о Хёнджине иключительно в этом ключе — и не мог ничего с собой поделать. Не мог, но собирался. Они всё же были друзьями. И Сынмин не был готов скатываться в пропасть сволочизма так быстро. Он позвонил. Услышал. Понял, что не отдаст этому нервному и надменному ушлёпку своего Хана никогда. И решил, что признается завтра же утром. Найдёт омегу, затащит куда-нибудь в тихое место – и повинится. Умолять будет. Клясться во всём, что тот захочет. Он ведь и на самом деле был готов отдать Хана всего себя: всю душу свою чёрную, прожжённую, в чёрных дырах боли и язвах ненависти к этому миру. Всё сердце своё — еле дышащее, битое-преребитое, пропитанное ядом ненависти. То ещё богатство, Ким Сынмин. То ещё приданое. Но... Но Хана его не бросит. Почему-то Сынмин, болезненно кусая губы утром по дороге в школу, — а он решил пройтись, а не ехать, как обычно, — был уверен, что Хана не бросит его. И от этого жуткого наследия прошлой жизни Сынмина не откажется. Посмотрит своими чудесными тёмно-шоколадными глазами, прищурится и — погладит. Сынмин видел, как позавчера вечером, возвращаясь из новой библиотеки около школы, куда Хана записался на той неделе с подачи своего хорошего друга — парня с крыши (так было удобнее за ним следить, обзор зала там был отменный) — омега остановился около большого бродячего пса, сидящего понуро у какого-то забора. У псины были большие, грустные и очень милые глаза. И язык набок. И Хана его стал гладить. Сначала Сынмин чуть из укрытия своего не выскочил — так страшно ему стало. Но потом... Пёс прижмурил печальные глаза и положил морду на подставленную Хана небольшую крепкую ладонь. И Сынмин чуть сам не заскулил — от зависти к этой собачатине. Он тоже! Он тоже так хочет. И не кто-то, не любой, которых была куча, — только он, этот омега. Только Хана... Только он. Поймать Хана оказалось делом нелёгким. Он как будто чувствовал слежку Сынмина. Он пошёл быстрее, стоило Сынмину пристроиться позади в попытке понять, куда идёт омега. Тонкий запах ореха — горьковатый, тревожный, Сынмин почувствовал сразу: Хана нервничал, ему... кажется, ему было страшновато, но... Но всё же было что-то такое тревожное, нежное, очень тонкое, сладковатое.... Кажется, омеге было ... приятно? Почему? Он "довёл" Хана до курилки на пятом этаже, а потом тот исчез. Просто вот так: растворился, как в воздухе. Сынмин пометался туда-сюда и в тоске зашёл в курилку. А через пять минут туда ввалился Хван Хёнджин собственной персоной. И тоже всё носом поводил, глазами бегал. Сынмин понял: он тоже пришёл сюда на запах омеги. Своего омеги. Нет! Нет... Сынминова омеги. Вот только как ему сказать об этом? Почему он взбесился в столовой? Взбесился он гораздо раньше. Когда понял, что не может находиться рядом с Хваном, потому что каждое движение, каждое слово альфы его раздражало. Ведь этому насмешливому и злому хлыщу должен принадлежать Хана. Его Хана! И когда он в столовой посмел сказать, что Сынмин ничего не понимает в истинности — это Сынмин-то! который своего омегу спасти пытался! в отличие от тебя, тварь высокомерная, которой на всё наплевать! — он не выдержал. Как ещё в морду-то не дал, непонятно. Он понёсся на крышу. Он так долбанул дверь, что она чуть с петель не вылетела. Он закричал в отчаянии так, что эхом ему, кажется, весь город ответил. Он засмеялся и зарыдал — одновременно. Больно. Ему было так больно! Это он-то не знает об истинности?! Как можно не знать о том, что вывернуло тебя наизнанку, намотав твои кишки на твоё средце — и удушив его ими?! Это ты ничего не знаешь об истинности, чёртов Хван Хёнджин! Это у тебя, кроме выпивки и шлюх, ничего ценного и нет! Разве ты можешь его любить? Разве ты сможешь дать ему счастье? Его... Его! Его на руках надо носить! Его надо беречь и, умирая, слышать его смех! А ты! Ты! Ты... Ты... Ты счастливчик, Хван Хёнджин... И Вселенная тебя наградила этим омегой... Ты его, наверно, заслужил. А вот Ким Сынмин не заслужил. Но это ничего не значит, Хёндж. Ничего не значит. Ты уступишь. Ты отдашь. Я умолять буду, я ... Я всё отдам, что имею. Но ты мне отдашь его — омегу. Моего омегу. Моего Хана... Он выбежал с крыши в намерении найти Хвана и умолять о прощении. Он хотел просить. Но когда почуял его запах — с призвуком страстного возбуждения, горечи и ярости, а потом отуда же — из долбаного туалета — полный горечи ужаса густой запах ореховой пасты – да, вот что это было! ореховая паста! — у него основательно снесло крышу. И он еле очнулся, заглядывая в полные животного бешенства глаза Хёнджа. — Я его истинный... — Я знаю, — больно, так больно! — И мне наплевать. Этот омега... Не смей его трогать! Он ... Он мой! — Что... Что ты мелешь, придурок... Ким, мы теперь не друзья... Так что отвали, сука, по-хорошему... Схера ли твой-то? — Хёндж... Прошу, — послушай! просто услышь меня! — Отдай мне его... Он тебя не ... Он мне нужен! Я сдохну без него ... — Хёндж... — Нежный вздох за спиной. — Хёндж... Ты... Ты парень с крыши?... И ты ... Ким Сынмин?! ... — Я всё тот же, — о, эти прекрасные глаза! Они не должны плыть такой тоской! Нет, нет, бельчонок, не бойся меня! Я же твой! — Это я, Хана. Кем бы я ни оказался — это всё ещё я! — Да что в конце концов здесь происходит?! Что за хуйню ты творишь, Ким Сынмин?! О, если бы он сам знал! Только он и сам уже ничего не понимал, осталось только одно желание, только одна мысль... — Хёндж... Прости меня, прости! За всё прости. За сегодня прости. Я ... я виноват... Прошу. Мне нужен... мне страшно нужен твой истинный, понимаешь? Ты спросил сегодня, что со мной, так вот: он со мной, понимаешь? Со мной случился он, твой ... Хана. Хёнджин посмотрел на него, как на ненормального. Он зашипел, как будто обжёгся, и глаза его, до этого полные бешеного недоумения, начали заливаться смертельной болью. Сынмин впервые видел его таким — с такой болью. — Даже не надейся, — тихо сказал Хёнджин. — Он мой. Заткнись! — крикнул он, глядя за спину Сынмина, пытающегося унять зуд в руках и желание убить. — Заткнись, омега! Ты мой! И я никуда, слышишь? — никуда тебя не отпущу! — Он дышал тяжело, его грудь ходила ходуном, но Сынмин видел на дне тьмы, что затопила его глаза, — страх. Страх и неуверенность. Он не верил в то, что говорил. Значит, у Сынмина был шанс. — Хёндж... — тихо сказал он. — Я люблю его. Прости меня. Я просто очень его люблю. За спиной снова раздалось тихое всхлипывание и почти стон — беспомощный и ужасно трогательный. Но Сынмин не мог повернуться, он увидел, как в ярости заметался взгляд Хвана — но и задрожавшие его губы, и сжатые от отчаяния кулаки – это он тоже увидел. Хищным взглядом он окинул соперника и понял: тот ни в чём не уверен. Между ним и его истинным – ничего. Вообще. Несмотря на то, в каком положении он их застал. Хана невинен и по-прежнему чист. Это было неважно, но альфа внутри взвыл гордо и гневно. Сынмин не отступит. И не уступит. И не отдаст. — Ты не можешь со мной так поступить, — внезапно тихо и горько сказал Хван, опять глядя не на Сынмина, а за него. — Неужели... Неужели я тебе настолько противен, а он... А он — нет? Разве и его я хуже? Сынмин медленно повернулся, ожидая ответа Хана как приговора. — Нет, нет! — тонко крикнул тот. — Ты мне не противен! Прости меня! — слёзы лились у него из глаз, он тяжело опирался на стену и еле стоял, прижимая руками на груди разодранную рубашку. — Прости, слышишь? Я тогда не то сказал! Не то! Ты не противен! Это всё неправда! Хёнджин! Прости за те слова! Не то сказал! Не то хотел! Хёнджин прикрыл глаза, на губах появилась язвительная усмешка. — Не то сказал? Значит... Ты меня признаёшь? Значит, будешь моим? Сынмин сжал зубы и зажмурился. Вот и всё... — Прости меня... Умоляю... Но я не чувствую тебя. А его... Я чувствую его запах... Ты ... Просто... О, Хана... Мой Хана... Хёнджин полностью поднялся на ноги, опустив голову, и молча вышел за дверь. Сынмин, широко раскрыв глаза, смотрел на Хана. Тот проводил глазами своего истинного и перевёл полный боли взгляд на Сынмина. — Я не знаю тебя, — дрожащим голосом сказал он. — Почему тогда? Почему я тебя чувствую?! — Хана... Разве ты не знаешь меня? — прошептал Сынмин, делая к нему шаг и тут же замирая от того, как испуганно дёрнулся юноша. Он выставил руки и тут же опустил глаза: — Хана... я не трону тебя, клянусь! Я просто хотел помочь... Ты еле стоишь... — Что с ним будет? — перебил его омега, снова в тоской глядя на дверь. — Что я сделал с ним? — Не знаю, — прошептал Сынмин и, не спуская глаз с него, чуть двинулся к нему. — Но Хана... Ты был честен, да ведь? — Ещё немного.... Ещё пара метров... — Ты ведь не мог наврать и дать ложную надежду... — Мы истинные, — тоскливо произнёс Хана, кажется, не замечая, что Сынмин был уже рядом. Альфа протянул руки и обнял несопротивляющегося омегу, который уткнулся ему носом в шею — и вдруг зарыдал. Горько, по-детски всхлипывая, так печально и обиженно, что Сынмин почувствовал, как горячая влага обожгла и его глаза, не знавшие слёз, наверно, сто лет. Было дело: выл, кричал, кидался на других, в ненависти глотал горькие комы в горле, но вот так... горячо, искренне и сладко — так сладко! — не было давно. Он сжимал в руках тело своего омеги — такого сильного, такого слабого, такого смелого, такого уязвимого — и плакал. Плакал от счастья. Этот выбрал его. И он не отдаст его никому — того, кто впервые в жизни Сынмина из всех и вся выбрал его.