12.
12 декабря 2021 г., 11:52
Он настроил камеру и направил её чётко на постель, где, раскинувшись звёздочкой, лежал безмятежный, так легко дышащий вкусной акацией омега. Омега, которого он сейчас будет так трахать, как никогда и никого не трахал, потому что сомнофилией Хван не увлекался, но сейчас хотелось до звёзд — так привлекателен и желанен был этот омега на постели. Подстёгивало и то, что потом эту запись увидит его ёбаный истинный, который оценит красоту мести, конечно, оценит. Он отнял у Хвана надежду на счастье, на любовь, на признание? Он забрал себе его друга? Он отнял у Хвана мир, в котором он жил и был спокойно несчастен в той мере, которую мог вынести? Что же, кажется, и Хёнджин может теперь кое-что забрать у милейшего Хан Джисона, у проклятой белки, которую где-то сейчас вот так же, наверно, трахает бывший его друг Ким Сынмин.
Он присел на постель и уже было потянулся к мирно сопящему Феликсу, но тут ему на глаза попался телефон, который торчал у омежки из кармана. Хёнджин провёл по тонкой ноге сладкого цыплёнка и улыбнулся: приятно. А когда он сдерёт с него эту мешающую ему одежду и закинет эти ножки себе на плечи, так и вообще будет прекрасно. Но пока... Он огладил по дороге мягкий пах омежки и с удовольствием отметил, как слегка дёрнулось там навстречу его руке. Малыш был восхитительно отзывчив. Может, и не стоило усыплять, может, опыта хватило бы и чтобы соблазнить вживую... Может быть. Но уже поздно. Откровенно поздно.
Он взял телефон. Заблокирован отпечатком пальца. Усмехнувшись, Хёнджин поднял безвольную руку омеги, рассматривая маленькие тонкие пальчики. Он поднёс их к носу и вдохнул запах у запястья. Божественно... Просто божественно. Глаза невольно хищно метнулись к шее, влажной и блестящей под светом небольшого бра, которое Хёнджин включил, чтобы на записи было видно всё-всё, что могло доставить удовольствие братцу нежной акации. Потом... Чуть позже. Он получит всё. Он будет полностью отмщён. Навсегда запомнит его ненавистный истинный. Пусть попробует наслаждаться членом Сынмина, помня, какую цену заплатил за его предательство его братишка.
"Я тебе как спец по ранам говорю: надо сразу залечивать, а то потом может нарвать, будет больно", — так, кажется, сказал этот милаха сегодня?
Наивный, он полагал, что Хёнджин этого не знает? Хван сам — один большой вот такой нарыв. Так что со своими нравоучениями ты опоздал, Феликс Ли.
Он приник губами к запястью юноши, а потом прикусил его пальцы, чувствуя, как проникает в него дух акации. И то, что он хочет наполниться ею до краёв... пусть она утопит его в себе, пусть возьмёт его себе полностью! Ликси, Ликси... Такой невинный, такой сладкий... Не повезло тебе с братцем, да? Вот и мне не повезло.
Он притронулся пальцем Ликса к телефону, и блокировка исчезла. Хвану нужна была переписка, один конкретный диалог. И он быстро нашёл его. "Любимый хён"... Ну, ещё бы. Только вот последнее сообщение, где младший братишка говорит о том, что задержится с каким-то там Лиюном, даже не прочитано.
— Увы, малыш, твой братишка занят более важными, чем ты, делами. Что же... Когда не смотришь за своим курятником, кто-то обязательно утащит самого красивого цыплёночка, Хани...
Он пролистал переписку и, уловив стиль, напечатал: "Хён, останусь ночевать у Лиюна. Макет отнесём завтра в школу вместе. Он вышел отличным! Как и не ломался! Не переживай за меня, родители у Лиюна очень добрые!" — и отправил. Подождал пару минут, но сообщение так и не прочитали.
— Окей, окей, ребята, — злобно прошипел он. — Простите, что беспокою, трахайтесь дальше. У меня тоже есть тут, чем заняться.
Он закрыл какао — и замер. С заставки на Хёнджина смотрели трое счастливых юношей. Широкие улыбки, блестящие глаза, растрёпанные волосы — видимо, ветер... Румяные щёчки и круглые глаза его истинного были невероятно симпатичными, второй парнишка — с широкими скулами и лисьими глазами — тоже был невероятно мил, но Хёнджин замер, только когда взглянул на третьего.
Ликс... В его огромных глазах стояла чистая, беспримесная радость. Кнопочка ровненького носика сияла от блика солнца, а на щеках... Веснушки... Да, конечно, Хёнджин видел их, он залип на них сразу, ещё там, в коридоре, когда сбил мальчишку, но здесь, на этом фото... Они были похожи на брызги солнца, они сияли, они просто кричали о том, что их владелец — это ходячее, настоящее счастье. И улыбка. Широкая, счастливая, белозубая... Мальчик... Такой свежий, такой невинный, такой наивный... Пошёл за злобным альфачом, который с первых же минут попробовал оглушить его запахом... ну, кто ж так делает? Это же агрессия в чистом виде, а он?
"Твой запах божественно прекрасен, но очень сильный. Он, кажется, сводит меня с ума"...
Глупый омежка... Эти слова могут лишь разжечь желание альфы, а уж никак не погасить его. Хотя, надо признать, что такая искренность поистине уникальна, и слова эти смутили Хвана... Чистый, светлый, добрый...
— Плевать! — зло прервал себя Хёнджин и досадливо мотнул головой, чувствуя, как начинает возиться в нём колючий комок каких-то сомнений. — Не отступлю!
Он отшвырнул телефон и повернул голову, впиваясь взглядом в Феликса.
Омега лежал, чуть запрокинув голову с подушки назад, его молочная шея слишком хорошо была видна и так и манила прикоснуться к ней зубами и оставить след. Расслабленное тело смотрелось очень хрупким и стройным на огромной постели и лежало прямо на изображении большого алого цветка, вызвав у Хёнджина какую-то болезенно-странную асоциацию. Ликс был похож на мотылька. Раскинувший руки и ноги, в своей светло-розовой рубашке, с тёмными волосами вокруг невыразимо очаровательного лица, он был прекрасен и очень соблазнителен.
Не сводя с него глаз, Хёнджин стал нетерпеливо расстёгивать свою рубашку, а потом рывками стянул её, обнажив сильный торс. Плавным движением он подобрался к своей жертве и склонился над Ликсом. Ресницы у омеги были длинными, пушистыми и прямыми, под глазами залегли лёгкие тени и образовались небольшие мешочки. Ликс внезапно дрогнул ноздрями, втянул воздух и ... улыбнулся, чмокнув губами. Он потянулся подбородком вверх, мягко и глубоко вдыхая, а потом облизнулся и снова замер с приоткрытым ртом.
Хёнджин пытки не выдержал и приник к этим губам. Горячие, сладкие, они были невероятно нежными и плотными, целовать их было очень приятно. Альфа прикусил нижнюю губу и повёл рукой по бедру, а потом животу и груди омеги. И поймал себя на мысли, что ему нужно, очень нужно, чтобы под этой его рукой Ликс выгнулся и простонал от наслаждения. Но омега никак не ответил на поцелуй. Зато когда Хёнджин всё же смог оторваться, сжимая его плечо, от губ Ликса и прильнуть ртом к его душистой и влажной шее, омежка коротко и хрипло простонал, а потом обнял альфу руками и ногами и прижал к себе:
— Хён... — всхлипнул он. — Так вкусно... Хён...
Хёнджин приподнял голову и заглянул с изумлением в лицо Ликса: на нём было разлито блаженство, брови сведены, рот приоткрыт, дыхание омеги было рваным, он сжимал альфу всё крепче, а внизу... Хёнджин неверяще опустил руку на пах и почувствовал невероятно приятную твёрдость. Он смог возбудить своего мальчика во сне... Только вот кого он видит там, в этом сне?
Хёнджин нахмурился и стал нежно оглаживать член омеги скозь ткань, пристально наблюдая за лицом юноши. Феликс завозился, но альфа не дал ему дёргаться, прижимая к себе. На лице Ликса забродили тени, он чуть выгнулся, задышал чаще, его ресницы задрожали, а губы нетерпеливо задвигались, вышёптывая что-то невнятное. Хёнджин быстро расстегнул его ширинку и одним движением сдёрнул штаны вместе с бельём на бёдра, освобождая уже стоящий достаточно плотно член. Он несколько секунд смотрел на него, борясь с неистовым желанием повернуть омегу на живот и добраться до того, чего хотелось сейчас до боли в ноющем естестве. Но не сделал этого. Он позволил себе лишь опуститься лицом на низ живота юноши, нырнуть в тёмные мягкие волосы и вдохнуть там божественный, невероятно сильный и такой ласковый и манящий запах.
Потом он стал страстно целовать Ликса, вылизывать и с наслаждением уловил его сладкий стон — такой жалобный, такой высокий, что томящая нежность залила альфу, и он, перехватив член рукой, сам приник к приоткрытым и таким обворожительно беспомощным губам спящего омеги.
"Хочу, чтобы ты меня слышал... — лихорадочно думал он, двигая ладонью по длине Ликса. — Хочу, чтобы видел, чтобы смотрел на меня и закатывал глаза от наслаждения... Хочу, чтобы ты дал мне сам... Чтобы покорно повернулся и отдал себя, признавая меня... Хочу... О, как же я хочу тебя, омежка..."
Ликс простонал несколько раз резко и испуганно, вздрогнул всем телом в объятиях Хёнджина — и кончил, чуть подняв попку и толкаясь в руку, ласкающую его. Он всхлипнул несколько раз, глотнул воздуха и мягко протянул своим низким и бархатным голосом:
— Хва... хён...
Хёнджин и сам не ожидал, что может так вздрогнуть, услышав это дурацкое имя, пришедшее ему тогда в голову первым, когда он чуть не выдал себя. Он растерялся и остановился, сжимая Ликса и беспокойно окидывая взглядом его влажное от пота лицо. "Меня... — смятённо подумал он. — Он видит меня во сне. Он меня... хочет..."
И тут же привычный гнусавый внутренний голос затянул свою обычную песню:
— Тебя ли? Не дури. Он тебя знает меньше суток. Мало ли тех, кого он может назвать Хва? А может, он вообще твоего истинного видит? Кажется, именно его он хёном-то называл?
"Нет, нет, — как-то даже испуганно ответил он. — Нет! Он меня... я знаю... Он так смотрел сегодня..."
— Как? — В голосе язвительная усмешка. — Ты просто трусишь, да? Третий раз трусишь. Боишься пойти до конца? Дал ему шанс убежать, умотав на час в магазин и нарезая круги вокруг дома. Надеялся ведь, что сбежит? Всё поймёт, найдёт что-нибудь в этой пустой квартире о тебе — и уйдёт? И не придётся мстить? Препарат в сахар всыпал, да? Он ведь мог отказаться от него или всыпать меньше, не допить — и тогда всё, ничего бы не вышло.
"Я не трус... Просто..."
— Просто что? Джисон не побоялся в лицо тебе сказать, что ты ему нахуй не нужен, истинный. А ты боишься трахнуть глупенького омежку, который сам пошёл к тебе в лапы, да ещё и братец этого уёбка, который тебе жизнь сломал? Думаешь, он другой? Они все такие! Все! Бросают. Ненавидят. Говорят, что ты лишний, что противный! Папаша твой что, не такой же? Разве с этим может быть как-то иначе?!
"Нет, нет! — Хёнджин снова сжимает тело омеги в руках и прижимается к шее, дыша торопливо её сладостью. — Нет же... Ликс... Ты же не такой, малыш? Ты же не бросишь меня? Ты же... Тебе же хорошо со мной?"
— Да кому ты нужен? — И вот голос обретает очень знакомые и такие ненавистные черты. — Самый ненужный и бесполезный человек на свете! Мразь, разрушившая мою семью! Ты же только горе всем приносишь! Ты никого и никогда не сможешь удержать рядом с собой! И этот сладкий найдёт своего истинного и бросит тебя, ведь ты не смог удержать даже своего истинного!
"Чего ты хочешь от меня? — обессиленно шепчет Хёнджин. — Почему мучаешь? Чего тебе от меня надо?"
— Трахни его! Пожестче! Грязно, грубо, разве тебе не так нравится? Ты — дрянь. Ты — тварь, не заслуживающая любви и уважения! И этот лопушок быстро это поймёт! Так опереди его! Трахни и выброси! Сделай ему так больно, как только можно, чтобы у него не хватило сил сделать больно тебе!
Хёнджин переводит взгляд на пах Ликса. Там всё ещё влажно после всего того, что с ним сделал Хван. Рука Хёнджина гладит нежно и мягко, грея и с наслаждением чувствуя эту сладкую влажность.
— Ну же, сопляк! Слабак! Он в конце концов получил удовольствие! Твоя очередь, давай! Ты же так этого хотел! Смотрел, как этот глупышка склоняется над своей игрушкой, и представлял как раскроешь его и вдолбишься, чтобы до звёзд, чтобы до сладкого нытья. Вот же он – давай! Докажи и ему, что ты мразь! И что нельзя доверять первым встречным!
"Ты добрый. Ты очень добрый, хён ... Ты такой красивый и сильный..."
"Но он не считает меня мразью... Для него я не дрянь, я ... хён?"
— А давно ли хёном считается тот, кто усыпил и трахнул, пусть и рукой, но — трахнул ведь?
"Я слаб... — Хёнджин жмурится и сжимает Ликса крепче. — Но я не отдам его. Никому не отдам!"
— Это от тебя надо его беречь, о чём ты! — Голос брата Ансона становится всё более яростным, из него исчезает насмешка, там звучит только ненависть. — Выеби его! Докажи, что хотя бы на это способен, хотя бы в этом лучший — в амплуа последней мрази, образцовой мрази, которая насилует тупых омег, не умеющих за себя постоять! И не прощает обращения с собой как с ненужной тряпкой!
"Нет... нет... нет.. малыш, — Хёнджин, дрожа всем телом, утыкается носом в мокрую шею. — Не бойся, малыш, не бойся меня!"
Ликс завозился в его объятиях, повернулся набок в руках замершего Хёнджина и обнял его. Он попытался закинуть на альфу ногу, но приспущенные штаны сковывали его, так что он недовольно хныкнул и просто прижался к груди Хёнджина, как будто и в самом деле просил у него прибежища.
— Ложь! — взвыло сотней голосов Недоверие.
— Ты не удержишь его! — перекликаясь с ним, прошипела Ненависть.
— Ты же дрянь, и сам это знаешь! — захохотал Страх. — Дрянью быть легче всего!
— Может, хватит выбирать постоянно себя-плохого? — тихо шепнули ему на ухо.
И Хёнджину показалось, что это Ликс шепнул. Он испуганно прислушался и услышал лишь мягкое и спокойное дыхание и доверчивое сопение у себя на плече.
"Он и тебя полюбит... он же хороших людей чует за милю!.."
"Я устал выбирать постоянно себя-плохого, — кивнул он непонятно кому. — Я больше не хочу бояться быть хорошим. Жаль, что ты не останешься со мной, малыш. Но всё равно — спасибо."
Он осторожно дотянулся губами до лба Ликса и оставил на нём нежный и целомудренный поцелуй. Потом аккуратно выпростался из объятий начавшего хныкать омеги. Невольно Хёнджин улыбнулся: наверно, Ликсу снится, что у него забирают любимого большого плюшевого медведя. Наверно. Правда, может, у него и нет такой игрушки, судя по тому, что он про себя рассказывал, никто его не баловал.
Хёнджин надел найденный поспешно в шкафу лёгкий свитерок, пошатываясь, прошёл в ванну, намочил полотенце и осторожно обтёр Феликса, постаравшись скрыть следы своего преступления с его телом. Он не был уверен, что получится, но точно знал, что не хочет, чтобы завтра Ликс очнулся в следах собственной спермы и с полным непониманием того, что произошло. Он, конечно, убежит, он, конечно, испугается и, может, даже поймёт, что его опоили... Хотя тот препарат, которым воспользовался Хёнджин и который он купил сегодня, пряча стыдливо глаза от аптекаря, как будто тот мог знать, что собирается делать Хван, — он обещал сон без побочки. Но всё же...
Он натянул на Ликса брюки и аккуратно их застегнул. Укрыл сверху вторым пледом и, выключив бра и приоткрыв окна, чтобы вытянуло из комнаты тяжёлый дух секса, вышел.
И только тогда вспомнил о телефоне.
Запись получилась отличной. Всё было шикарно видно. Палец дрогнул над значком корзины. Дрогнул и отступил. Нет, на это моральных сил у него уже не хватило. "Для себя, — с мольбой подумал Хёнджин. — Пусть будет для меня.. Мне же как-то ещё гон без долбаного истинного теперь переживать... Пусть хоть это..."
Он пошёл на кухню, чтобы налить себе воды, и увидел так и недоделанный макет. Несколько секунд он боролся с внезапным приступом ярости. Если бы не эта чёртова игрушка, ничего бы сейчас не было! Он бы тихо сдыхал где-нибудь в клубешнике, трахая какого-нибудь очередного, а может, и двух! А не сидел с огромным грузом на душе из-за того, что сделал с маленьким цыплёнком, ни в чём по сути не виноватым, кроме того что не повезло ему с братом.
Вернее... Хёнджин прикусил губу, напряжённо всматриваясь в белые и чёрные башенки. Вернее, его брату не повезло с истинным. Хван прикрыл глаза, когда память услужливо напомнила ему их первую встречу с Джисоном.
Как он ему тогда сказал?
"...это ничего не значит для меня, не переживай! Ты мне тоже даром не нужен: кто я — и кто — ты…"
"...хочется поиметь тебя именно таким — ещё уверенным, что ты имеешь здесь на что-то право...."
"...ненавидеть тебя — слишком много чести такому отбросу общества, как ты, нищий нахлебник. Мою ненависть ещё заслужить надо, Хани. А такого, как ты, ненавидеть — это себя не уважать..."
Наверно, он всегда именно это мечтал услышать от своего истинного при первой встрече, не так ли, Хван Хёнджин? "Плевать! — с отчаянием крикнул себе Хван. — Хватит! Я расплачусь сейчас с этой семейкой и больше никогда ни к кому из них не подойду!"
И он сел за стол и стал доделывать макет. Начинал нехотя, зло щурясь, только потому, что осознал, что должен, но работа увлекла. Мысли, которые, казалось, надолго, а может, и навсегда, в его голове, как-то рассеялись. И в голове были только улыбка Феликса. Хрустальный смех Феликса. Нежный стон Феликса... И его мягкие и тёплые губы. Хорошо всё-таки, что у него теперь есть хотя бы эти воспоминания.
Закончил он около четырёх утра. Аккуратно поставил на столик в прихожей, чтобы, убегая в ужасе из его проклятой квартиры, Феликс не дай бог не забыл его. Малыш не должен пострадать, на четвёртом уроке он должен утереть нос своим тупым одноклассникам.
Он не хотел заходить в спальню, правда. Но там было постельное. А совсем уж даже без подушки на диване в зале он не заснёт. Спать и не хотелось. Но хотя бы лечь нормально. Всё же завтра в школу. И надо завести Ликсу будильник. На пораньше, чтобы он успел собраться и бросить Хвана... ну то есть убежать.
Ликс лежал на боку, подтянув ногу к животу и уткнувшись в подушку своей невозможной мордашкой. Пальцы правой руки сжали подушку, напряжённые и такие очаровательно маленькие. Хёнджин склонился и прикоснулся к ним губами. "Мой прощальный поцелуй на редкость выхолощен, — горько усмехнулся он с собственной сентиментальности. — Прощай, малыш".
К горлу подступили слёзы, потяжелело нехорошо в груди, он поспешно вышел и рванул на балкон. Там набрал полные лёгкие обжигающего морозного воздуха — и заскулил, завыл, зажимая себе рот кулаком и разбивая второй в кровь о железные перила. "Глупо... глупо... так глупо... если бы по-другому... если бы как-то... малыш, малыш, как же я без тебя? " — вилось навязчиво и неотступно в голове, и он рыдал беззвучно и страшно, глотая яростно холодный воздух и пытаясь разодрать вязку свитера на груди, потому что внезапно показалось, что именно он мешает дышать ещё глубже, чтобы достало до живота, до сердца, до души, задыхавшейся от горя. Он сполз по стенке на холодный пол балкона и склонил голову на сведённые на коленях руки. Замер, пытаясь понять, что делать дальше. Но в голове не было ничего после истерики. Пус. То. Та.
Кажется, он задремал. И проснулся от того, что дико замёрз. Тело содрогнулось, пытаясь привести его в чувства, и он поднял голову, ощущая, что всё затекло, а спина и ноги в домашних тапочках заледенели. Дрожа, он встал, кое-как добрался до дивана в комнате, стянул с него покрывало, дрожа всем телом, нырнул под него и тут же провалился в мутный и тяжёлый, как чугунный шар, сон.
