Три орешка для дикой белки (18+)

Не предавай меня... Я знаю, что я не достоин тебя, что я мерзавец. Что на моей совести столько слёз, что меня столько раз умоляли быть добрее, быть милосерднее, простить и не губить — как я умоляю сейчас тебя. Я знаю. Что не был добр. Что не был милосерден. Что бил без жалости. Что унижал без сожаления. Что возненавидел весь мир и лишь себя читал правым — знаю. Знаю. Знаю. И всё же. Не предавай меня! Сейчас, когда в голове шум и я не могу подняться, потому что слабеют ноги и жуткая, солёная, тошнотворная муть накатывает изнутри, как только я пытаюсь встать, держась за стену, всё, что я вижу, — твои глаза. Только они пока и держат меня на плаву. Они смотрят на моего врага изумлённо и недоверчиво, они ищут что-то в его лице. И я знаю: если найдут, то мне незачем больше будет оставаться в этом мире. Не бросай меня!.. Умоляю... Когда он сегодня позвонил в мою дверь, я не сразу услышал: был в наушниках, слушал лекцию по физике, так как скоро надо будет возвращаться в школу, а я столько пропустил! Ты так стараешься, ты учишься так усердно, потому что думаешь, что только на себя сможешь положиться, а я... Я хотел стать тебе всем, и опорой тоже. Мне в основном учёба давалась всегда слишком легко: и сам не дурак, и всегда есть, у кого списать... — но сейчас я начал переживать и решил готовиться. Я не знал, кто звонит в мою дверь, мне было лишь горько, что это не ты пришёл. Рано, да и не звонишь ты уже, знаешь мой код. И я подошёл к двери ещё Хвасаном. Твоим альфой. Тем, в кого ты меня превратил за эти десять дней — самые сумасшедшие и, наверно, счастливые (если не считать то лето с дедом) за мою жизнь. Но как только я вдохнул — там, у двери, — я перестал им быть. Я стал собой, тем, от которого не убежать, от которого есть только одно убежище — твои объятия. А без тебя... Хван Хёнджин. Нелюбимый сын. Ненавистный брат. Никому не нужный... нет, всем противный, лишний человек — вот кем я стал, почувствовав его проклятый миндальный ликёр. Кто бы знал, как ненавижу я эту выворачивающую с души приторную жижу. Братец. Приехал всё-таки. Отец ещё в том месяце что-то такое говорил, предупреждал — именно предупреждал: приедет Ансон, в доме должны быть мир и порядок. Мне было глубоко похуй, потому что тогда я и думать уже забыл, что хотел убить его. Ну, хотя бы покалечить. Как он меня. Хотел, чтобы вот так же, как я, он полежал на вытяжке, когда всё тело ноет, нестерпимо зудит от необходимости двигаться — а тебе нельзя. И это как гниение заживо — когда ты чувствуешь смерть, ты видишь её у своего лица, но она не касается, и только дышит тебе в глаза — постоянно, жутко, мерзко. Как же я его ненавидел! Самый мой страшный кошмар. Самый ненавистный мне человек. Именно он сломал меня. Вернее, так я думал — до встречи с тобой. С тобой, моё солнышко, с тобой, мой омежка... Ликси, Ликси... Посмотри на меня... Прошу, хотя бы взгляд — один взгляд... почему ты смотришь только на него? Он щерится тебе своими губами — о, я постарался и разбил их на славу! Бил так отчаянно, но не за себя! Нет, не в этот раз! Я пытался спасти нас... нас с тобой... Я как будто чувствовал. Или чувствовал? Не убивай меня! Прошу, Ликс! Отойди, отойди от него, нет! Нет. Он не драться пришёл. Его прислал мой отец выяснить, где я в конце концов. Десять дней. Меня не было дома десять дней — и только это заставило их вспомнить, что я ведь был. И если бы я эти десять дней валялся где-нибудь в сточной канаве (а если бы не ты, мой омега, так бы и было, наверно) — они бы тоже хватились меня только сейчас! Он изменился. Он стал огромным альфачом. И был-то мощным, а сейчас так и вообще. И мне сразу — сразу! — не понравилось, как зашевелились его ноздри, когда он быстро прошёл в квартиру, воспользовавшись моим онемением, и сразу зарысил глазами по сторонам, ища... тебя. Теперь я знаю, почему он тебя учуял! А я не готов был его сейчас встречать, не готов! Я слишком был полон нежности к тебе, она сделала и меня мягким! А ведь я так мечтал об этой встрече с ним. Но разве Вселенная хоть раз может сделать хоть что-нибудь для такого мерзавца, как я? Нет, нет! Нет, вру ... Она дала мне тебя, Ликси, мой Ликси... Посмотри же на меня, прошу! Истинный... Но ведь это я тебя люблю! Я! Что тебе истинный! Он никогда не оценит тебя — как самое большое сокровище! Как бесценную драгоценность, ведь ты меня спас! Ты меня остановил на краю! Ты мне крылья мои ломаные-переломаные дыханием своим перевязал! Я готов на коленях, я... Кто так кричит — далеко-далеко, в моей голове? Прости меня, прости! За всё прости. За сегодня прости. Я ... я виноват... Прошу. Мне нужен... мне страшно нужен твой истинный, понимаешь? Ты спросил сегодня, что со мной, так вот: он со мной, понимаешь? Да, да! Вот они — слова! Правильные! Я так понимаю теперь их! Я виноват? Пусть! Виноват! Но ты мне страшно нужен! Неважно, чей ты истинный! Я умру без тебя! Я люблю! Просто очень сильно тебя люблю! Ликс! Не бросай меня, не надо! Не... надо... Ликси... почему же так сияют твои глаза, когда ты смотришь на него... Ты же обещал быть со мной... Что же ты делаешь... Нет... нет!... Ты обещал никогда не бросать... Ликс... Ликс... Ли...

***

Феликс смотрел — и не мог поверить. Как? Неужели вот именно сейчас, здесь перед ним его истинный? Тот, о ком он стеснительно мечтал, засыпая в своей постели совсем юным. Тот, с кем он хотел разделить все радости и прелести жизни? Тот, кого он представлял себе рядом через десять, через двадцать — через сто лет? Тот, в кого, как он думал, влюблён будет заочно, стоит только подрасти! Ведь Вселенная должна же будет подарить ему лучшего, самого доброго, самого сильного, мужественного и заботливого принца! Того, кого он полюбит. Того, кто сразу и безоговорочно полюбит его! Это он... да, он. Тот, кого он звал, тихо и шёпотом, когда ему было грустно. Когда ему было плохо. Тот, кого он мысленно молил защитить, спасти его тогда, когда по нему шарили жирные, мокрые и вонючие губы той ночью — везде, не давая продохнуть, не позволяя ни на секунду впасть в благословенное забытье — тогда он взмолился о том, чтобы истинный помог, пришёл и убил эту проклятую гадину, которая так больно и страшно совала свои пальцы туда, где Ликс не хотел, не мог даже представить себе кого-то, кроме него — истинного. Вот... этого? Альфа... Хван Ансон был очень красив. Какой-то полувосточной, горячей, жгучей красотой. Пронзительные чёрные глаза, дикие и раскосые — такими Феликс представлял себе жестоких кочевников. Да... Пожалуй, больше всего Хван Ансон был похож на вот такого вот вождя орды. И эти глаза — горячие, знойные, оценивающе скользящие по нему, и эта улыбка, хищная, страстная, и то, как альфа невольно поводил сильными плечами, как будто разминая их для новой схватки, — все это было просто идеально, его истинный был прекрасен! Но... Почему же ничего, совсем ничего не дрогнуло в душе Феликса? Восхищение... Только восхищение — и ни тепла, ни нежности. Почему?... И Ликс упорно продолжал смотреть. Он понимал, что в этом вопросе — вопросе судьбы, красной нити Вселенной — есть два человека. И его чувства — какими бы они ни были — заденут и того, другого, который перед ним ни в чём не виноват, которому тоже только что судьба выкинула его шанс, не спросив, а нужен ли он ему, а вовремя ли, а ...? И в этот момент он страстно захотел, чтобы Ансон сейчас посмотрел на него так, как смотрели до недавнего времени его одноклассники-омеги: с презрением, может, с брезгливостью. "Пожалуйста... — металось в голове, — пусть я тебе не понравлюсь... Не знаю, не могу понять, но именно этого я хочу сейчас! Я не хочу обижать тебя! Я не хочу ранить тебя... Ммм... Голова... голова кружится... Странно... Всё как-то странно... О, альфа... Мой истинный альфа... Ты так красив, ты такой сильный, ты так мужественно улыбаешься, ты похож на восточного принца... Но... Боже, боже... Эти глаза — они так прекрасны! Да, да, я видел в своих снах тебя! Я так мечтал встретить тебя... Но... У тебя такие сильные руки... Ты... ты такой сла... сладкий... Боже... Как хорошо... Хорошо в твоих руках... Но... Хорошо... Но... Не надо... Не... Нет. Подожди... Подожди..." Ликс очнулся тогда, когда Ансон уже прижимал его к стене в коридоре, куда вынес, приникнув горячими губами к его и оглушив лошадиной дозой феромонов. Когда он только напал на него и начал целовать, Ликс попытался вырваться, но его руки заскользили по плечам и шее, а глаза невольно закатились от удовольствия, когда он вдохнул резко и слишком много: смесь запахов истинного и другого альфы — возбуждёных дракой, яростно ярких — почти лишила его чувств. Когда же Ансон вытащил его в коридор, также теряя себя из-за сильного омежьего аромата, который Ликс невольно выпустил, пытаясь позвать своего альфу и защитить его от другого, а потом, не дотащив до спальни, стал, прижав к стене, яростно кусать и лапать, пытаясь прямо там стянуть с него одежду и дотянуться до обнажённого тела, Ликс пришёл в себя: в кухне было открыто окно и запах вытягивало. Первое, что он почувствовал — зубы на своей шее. "Нет! — яростно застонало что-то внутри. — Не ты! Не тот! Нет!" И Ликс, собрав свои силы, попытался оттолкнуть альфу. Конечно, это не удалось: альфа взял его практически в драке, как добычу, и теперь желал получить своё. — Нет, нет, нет! Пусти меня! Немедленно пусти! — задыхаясь от страха и возбуждения, застонал Ликс, начиная выдираться изо всех сил, отталкивая, щипая, кусаясь в ответ, изгибаясь всем телом и ужом пытаясь выскользнуть из рук альфы. Тот грозно зарычал, но Ликс исхитрился пнуть его ногой в живот — и тот отпустил. Вряд ли от боли, скорее, от удивления. Они стояли, тяжело дыша, и смотрели друг на друга. Ликс скалил зубы, зло и отчаянно рычал и пытался придумать, что бы такое сказать, чтобы альфа не напал снова, Ансон же медленно моргал глазами, а потом потряс головой, явно пытаясь прийти в себя. Внезапно он выпрямился и несколько раз ударил себя по щекам. Ликс испуганно вскрикнул: удары были и по звуку и на вид весьма ощутимыми, и омега внутри жалобно заскулил: альфе больно... нашему альфе больно... надо утешить, надо... успокоить! Но Ликс только сжал зубы и кулаки: этот альфа только что засовывал ему в рот свой язык, ему, кого он вообще не знал! Какой там "наш"! Омега ощерился в ответ и обиженно утих. — Ты... Не бойся меня, — внезапно, зажмурившись, тихо сказал альфа. — Я не причиню вреда... Это всё запах, проклятый запах! Думал, что научился с ним ладить, но... Опять всё по новой... — В его голосе было столько тоски и отчаянного раскаяния, что Ликс тут же почувствовал, что его отпустило. Он не мог сердиться на того, кому было так стыдно. — Ладно, — тихо ответил он. — Только не трогай меня больше! — Прости... Прости, омежка... — прошептал Ансон, мучительно сглатывая и так и не открывая глаз. — Скажи хоть, как тебя зовут ... истинный. — Феликс Ли, — торопливо ответил Ликс. — Я не сержусь, я и сам... - И тут из комнаты, которую они оставили, донёсся мучительный стон, который острой болью ударил Ликса прямо в сердце. — Джинни! Он рванул в комнату, подлетел к Хёнджину, который, видимо, придя в себя на какое-то время, снова лежал без сознания у стены. Феликс заревел в голос, он дрожащей рукой отвёл волосы со лба Хёнджина и увидел на нём глубокую царапину. Он попробовал легкими касаниями ощупать тело альфы, чтобы понять, нет ли переломов, но понял, что не может, так как боится, безумно боится сделать Хёнджину больно. Он завыл ещё сильнее и попробовал трясущимися пальцами стереть кровь с его губ, но лишь размазал её. Ликс совершенно потерялся, не знал, что делать. "Надо привести в сознание... но как.. как...Джинни! Джинни! Очнись! Не бросай меня!" Тяжёлый запах снова начал сводить его с ума, рождая невыносимое желание прижаться к Хёнджину, встряхнуть его, закричать, чтобы посмотрел на него, но он точно знал: нельзя! Трогать его сейчас нельзя! Внезапно он почувствовал, как холодный поток свежего воздуха из только что распахнутого в зале окна окутал его, даря облегчение и успокоение. — Чёрт, — услышал Ликс над собой встревоженный и испуганный голос. — Кажется, я перестарался... Ликс поднял на Ансона залитые слезами глаза и прохрипел: — Альфа... Умоляю.. Помоги ему! Он мой... Помоги ему! Он сжимал руку Хёнджина, и именно на неё, не отрывая взгляда, уставился Ансон. — Вы.. Ты с ним... Вы .. вместе? — тихо спросил он. — Альфа, — Ликс сжал руку Хёнджина и поднёс её к губам, закрывая глаза, из которых ту же хлынул поток слёз. — Помоги ему... Помоги, прошу! Ансон осторожно отодвинул его и подхватил тут же мучительно замычавшего Хёнджина на руки. — Куда? — коротко спросил он, и Ликс рванулся показывать ему дорогу в спальню. Они уложили Хёнджина на постель, и Ансон спросил: — Есть нашатырь? Он давно без сознания? Чёрт.. Мы вообще давно тут... возимся? — Он посмотрел на Ликса, но тот был не в силах ничего отвечать, он, тихо плача, пытался стереть с лица своего альфы кровь и привести в себя, тихо называя его имя. И слова Ансона он понял с запозданием, только когда тот принёс в плошке холодной воды и чистое кухонное полотенце. Ликс вчера купил этот набор из трёх белоснежных полотенец, а Хван поднял его на смех, сказав, что странно такую белизну использовать на кухне. Ликс обиделся, а альфа потом нежными объятиями пытался добиться прощения. Вспомнив это при взгляде на полотенце, Ликс заплакал ещё сильнее, схватил его и, смочив водой, стал нежно и бережно вытирать лицо Хёнджина. Ансон покачал головой и снова его отодвинул. Он набрал пригоршню воды и побрызгал брату в лицо. Потом ещё раз. Лицо Хёнджина исказилось страдальческой гримасой. Тогда Ансон мокрой рукой провёл по щекам и лбу брата. И Хёнджин заворочался, заворчал, застонал и схватился за висок. — Голова... Голова болит... — Надо врача, — дрожащими губами признёс Ликс. – У него, может, сотрясение. — Эй, альфа, — громко сказал Ансон и мягко сжал плечо брата. — Как тебя зовут? Ты помнишь, как тебя зовут? — Хён... джин... — с трудом через придыхание произнёс парень и мучительно сглотнул: — Пить... Дай пить...

***

Они сидели у моей постели и говорили вполголоса. Истинные. Они думали, что я сплю. Я же отвернулся к стене и готовился принять правду. Что же. Десять дней. У меня были эти десять дней. Его я завоевал за эти десять дней. Почему его истинному не сделать это за два часа? Вселенная на их стороне. Они так мило помогали друг другу, заботясь обо мне. Интересно, не так ли? Я невольно стал причиной их объединения. Они всего-то перебрасывались какими-то странными фразами, я их не видел: старался не открывать глаза. У меня и так перед глазами стояла картинка их поцелуя, когда мой ненавистный братец склонился над моим любимым, а тот покорно прикрыл глаза и подставил ему свои губы, а потом Ансон так его зажал, что он просто исчез в его объятиях. Тут Вселенная сжалилась и надо мной: я потерял сознание. Ликс... Ликс... Значит, показалось мне, что я понравился тебе достаточно, чтобы ты остался со мной... Ликс... Мой мальчик, мой омежка... Твои пальцы сейчас так нежно касаются моего лица, стараясь смыть с него кровь. Я слышу, что ты плачешь, но не потому ли, что понимаешь, что и ты меня бросишь? Конечно, бросишь, малыш, конечно. Это ведь твой истинный... А ты хороший мальчик. Ты не станешь делать ему так больно, как сделал мне твой братишка.. Ансона я ненавижу, но надо признать, что глушить запахом, хватать, валить и трахать — идея лучше, чем толкать жуткие высокомерные речи о том, что мне нахуй не нужен ни истинный, ни истинность... А потом грозить сексом так, как будто это что-то ужасное... Молодец, Ансон, молодец.... Я убью тебя, когда приду в себя, убью, убью!... Только... смысл? Ликса я так не верну, а просто так ... Просто так я уже морду тебе набил. Поистине бесценным было выражение твоего лица, когда я двинул тебе первый раз — после того как ты спросил, кого это я такого сладкого трахаю в этой квартире и почему, если есть на это силы, не возвращаюсь домой под крыло любимого папочки, который наконец-то вернулся, выгнанный, наконец-то своим любовничком и уже примерно выдранный нашим отцом. Ты ведь еле очухался, да? Жаль, что очухался. И нет, ты же понимаешь, на папочку мне насрать. Просто я уже тогда вспомнил, что акация — твой любимый запах. Я ведь сказал тебе, чтобы ты валил, да? Чего было мяться? В морду получил, понял, что я не вернусь, — зачем было говорить мне о том, что тебе жаль? Что ты хочешь попробовать всё исправить? И при этом облизываться так, что мне на секунду показалось, что ты меня завалить хочешь! А потом ещё и тупо улыбаться, предлагая мне поделиться сладким, что здесь оставил этот запах? На что ты рассчитывал? Что я приму это как шутку, наверно. Как не умел шутить, так и не умеешь. Может, мне теперь пошутить так же и предложить тебе поделиться истинным со мной? Боже, боже... Ликс... Не плачь, не плачь милый... Твои слёзы на моих щеках — это перебор, правда! Не жалей меня, не надо. Я тут такое о тебе думаю, малыш... Прости меня... Прости... Я открыл глаза и мягко обнял лежащего у меня на груди мальчика, который прижимался ко мне так отчаянно. Малыш прощался со мной, это понятно, но мне было так хреново, что я даже сказать ему ничего не мог. Ликс... Ликс... — Чшш... — прошептал я. — Не надо... Голос не слушался, я лишь трясущимися руками попробовал погладить омежку, но он вырвался и заглянул мне в глаза. — Ты как? Ты пришёл в себя? Хёнджин! Хёнджин, как тебя зовут? Как зовут? — Хёнджина по-прежнему зовут Хёнджин, — услышал я ненавистный голос. Только теперь он был таким благодушным, таким мягким, что меня затошнило. Доволен, да, тварь? Ненавижу... Как же я тебя ненавижу... Ты отнял у меня ещё и это... Я снова закрыл глаза, и даже жидкое противное нечто, которое принёс Ансон, а Ликс умолял меня выпить, я выпил, практически не открывая их. Не мог. Не мог просто видеть их рядом. Выпил, буркнул "Спать хочу" и отвернулся к стене. Пусть валят. Пусть... Что же... пусть будут счастливы. Я зажмурился сильнее. Блять, это было больно. Эта мысль доставила практически физическую боль. И к горлу снова подкатила горечь, а в сердце что-то завозилось железнобоким ежом. "Мне бы сейчас тот голос... — с тоской подумал я. — Тот, который говорил мне, что я мразь, что я должен быть мразью до конца... Только вот почему-то когда он нужен, его нет, блять... Пусть будут счастливы? Я так подумал? Правда? Бред, сука! Ну, бред! Я! Я заслуживаю счастья! Я должен его получить! Почему не я? Почему опять не я?!" — У всего есть своя цена, — тихо опустилось мне... откуда-то, хер его знает, откуда такие мысли появляются. — И быть хорошим — это очень дорого, Хван Хёнджин. "Тогда я не хочу! — снова завыло, плеснулось что-то во мне, что-то покрытое шрамами ненависти, жестоко обожжённое болью от предательства — мой альфа... Мой несчастный, постоянно унижаемый Вселенной альфа... — Верни мне меня-плохого! Я хотя бы ощущал справедливость этой боли: мразь платила по счетам. Но сейчас! Сейчас ты отнял у меня то, что держало меня". — Разве ты ничего не получил взамен? — как свежо... боже, как свежо и чисто это звучало... Ликс... Его чистый смех... Его сердито нахмуренные бровки... Его руки, которые он снова и снова всплёскивает и тащит меня на себе — вместо того чтобы нахуй послать, как я этого заслуживал. Ликс... Его низкий, возбуждённый голос... "Ты против?" Боже... Тогда я тоже еле удержался от того, чтобы не наброситься на него... Дерзкий цыплёнок! Как он меня лапал, бесстыдник... да ни от одного минета ни одной шлюхи я не получал такого удовольствия, как тогда — от нежных рук на своей заднице! Мял... мял, мой маленький развратник, так мял... Ликс.. И его поцелуи... Мои поцелуи. Его губы, покорно открытые. Его глаза, которые закатывались от наслаждения, когда я вылизывал ему щёки и шею... Но я остановился, да, остановился... — Потому что ему могло быть больно, да? Да! Я не хочу, чтобы ему было больно! Только не это! Это солнышко заслужило только счастье! — Заслужил? Он заслужил быть счастливым? Да! Пусть будет! Ведь я никогда и ни с кем не был так счастлив, как с ним! Если не он — кто вообще заслуживает счастья? — Даже если не с тобой? Даже если с Ансоном?.. Я чувствую, как снова горькие рыдания рвутся наружу, но я не могу так поступить с Ликсом, который сидит рядом и гладит меня по спине. Утешает? Успокаивает? Чего он хочет? Чтобы мне не было больно, я знаю... Он всегда заботился именно об том: чтобы не сдалать мне больно! Никто и никогда так ко мне больше не относился. Всем было насрать, а многим хотелось, чтобы мне именно было больно. Только не Ликс. Только не... "Да... — шепчу я про себя. — Пусть он будет счастлив. Со своим истинным. Без меня. Пусть он просто будет счастлив..." В комнату вошёл Ансон: вонь миндального ликёра, хотя и глушённая нейтрализами и гелем для душа никуда было не деть. — Феликс, — тихо позвал он. — Тшш, — испуганно прошептал мой цыплёночек. — Тише, прошу... Он так беспокойно спит... Он плачет во сне... Прошу... — Не думаю, — спокойно ответил братец. — Он всегда спал очень крепко. Мне... Нам надо поговорить... — Я не уйду отсюда. — Голосок у моего солнышка дрожит. — Что ты хотел? — Феликс... Как мы... Как мы теперь будем... с тобой? Я так понимаю, что вы с Хёнджином... Ансон замолчал, предоставляя Ликсу самому продолжить. Моё сердце заколотилось так, что на секунду я подумал, что они умолки, поражённые его стуком. — Да, — почти шёпотом ответил Феликс. — Я встречаюсь с твоим братом. У меня перехватило дыхание, и я невольно пошевелился, Ликс тут же прошептал, склонившись надо мной: "Тшш... Джинни... тшш... я рядом..." — а я уже не в силах был сдерживать рыдания: слёзы лились из глаз, но тут же пропадали в подушке, в которую я уткнулся лицом, в которую вцепился зубами, чтобы не застонать — от боли и счастья. — Кажется, ему плохо, — озадаченно сказал Ансон, звучно принюхиваясь. — Или наоборот... Чёрт его разберёт, никогда не понимал его коньяк. — Он тревожен, — мягко ответил Ликс своим этим божественным низким голосом. — Но, кажется, ему действительно снится что-то хорошее. — Ликс... — Голос Ансона зазвучал ближе, кажется, он подошёл к моей постели и присел перед Ликсом на корточки. — Я не тороплю тебя. Я буду ждать, понимаешь? Он тебе нравится — мой брат. Я вижу это. Но... Я ведь твой истинный. И мне ты тоже нравишься. Мы с Хёнджином, как показал сегодняшний опыт, вряд ли сможем помириться. Я ведь хотел... Пришёл сегодня прощения попросить. Ты... Ты знаешь, что у нас было? — Молчание, а потом грустно: — Я чуть не убил его. Ненавидел за то, что из-за него мои родители развелись. Знаю, знаю, — поспешно добавил он. — Знаю, он не виноват, но тогда, в восемнадцать... Тогда мне казалось, что если бы его папаша не залетел, я был бы по-прежнему счастлив. А так... Мой папа улетел в Испанию, а меня оставил здесь, отцу, который на меня не обращал никакого внимания. А там у папы появилась новая семья. И я чувствовал себя брошенным всеми. И преданным — всеми. Из-за него. Из-за Хёнджина. Потому что только он хоть как-то на меня реагировал. И было слишком просто взять и свалить всё на него. И однажды... Я просто чуть его не убил. Был пьян, как свинья, что-то так ему наговорил, что он мне надерзил. А если я выпью, у меня запах с ума сходит — и сводит меня. Я напал на него и избил почти до смерти. Его еле спасли. Ансон тяжело вздохнул и умолк. Я выслушал это его откровение, не проникнувшись им совершенно. Но оно и не на меня было рассчитано. Только... Что-то внутри... Наверно, мне будет трудно убить его. Теперь. Пальцы Ликса между тем гладили меня всё нежнее, он как будто пытался уберечь меня от чего-то. Он придвинулся ко мне, я чувствовал его горячий бок своей спиной. Он мне сочувствовал. Его акация мягко нежила мне горло и нёбо, влилась в мою грудь елеем. Мой малыш хотел быть ближе и укрыть меня своим запахом, уберечь меня от боли, которую я уже пережил. Самое бесполезное из всех действий, которые могут доказать чью-то лю... небезразличие... — Он ведь не простил тебя? — тихо спросил Ликс. — И не простит. Я хотел попросить прощения, только чтобы он знал, что я мучаюсь. Что мне плохо от осознания того, что я с ним сделал. Но теперь... — Он умолк. — Нет, — негромко сказал Ликс. — Я не дам тебе шанс. Он у меня ревнивый, как чёрт. Он так боится, что я его брошу, что мне больно смотреть на это, а он это чувствует. Нет, Хван Ансон-ши. Мы не сможем быть даже просто хорошими знакомыми. Не то что друзьями. — Мы будем родственниками, — горестно ответил Ансон. Я почувствовал, как в его миндале зажглась горячим по венам боль. — Если у него всё выгорит, ты станешь моим зятем! Именно эти слова, наконец-то достучались до моего сознания. До этого я только слушал и жадно впитывал интонацию, журчание любимого голоса, его твёрдость и звонкость, я только чувствовал, на уровне ощущений понимал, что Ликс не собирается быть с истинным. Он... кажется, он прямо сейчас выбирал меня... Я гнал, гнал от себя эту испуганную льстивую мысль, но после этих слов Ансона это стало невозможным. Я почувствовал, как медленно, упруго и сладко разливается по моим жилам счастье... Торопливое, тревожное, трепетное... Ликс сказал, что будет... моим?

***

— Я останусь с ним, пока буду ему нужен, — проговорил Ликс. — Он ни разу не сказал, что я ему даже нравлюсь, о чём-то ещё... и речи не было. — Но если! — Ансон умоляюще посмотрел на него. — Если у вас не выйдет ничего... — У нас выйдет, — покачал головой Ликс. — Я всё для этого сделаю. Он пропадёт без меня. Он не сможет один теперь. Он мой, Ансон. — А ты? — Ансон заглянул ему в глаза. — Ты — его? — Только его! — Как долго вы знакомы, Ликс? — печально спросил альфа. — У вас.... давно? Просто отец сказал, что Хёнджин ничуть не изменился, что он по-прежнему гуляет и ничего не хочет всерьёз делать. Правда, что-то там по поводу борьбы говорил. Но я сегодня и понял, что он ... видимо, готовился к нашей встрече. Просто я застал его врасплох... Однако ты уверен, что для него это серьёзно? Ликс хотел было сразу ответить — но остановился. "Десять дней? — муркнуло в голове. — Десять дней? Что можно успеть за десять дней? " — Мы с ним достаточно давно, чтобы я понял, насколько сильно вы его недолюбили. Насколько сильно обидели, как сильно искалечили и поломали его душу. Мне хватило этого времени, — ответил Ликс. — А значит, мы вместе достаточно долго. — Сколько тебе лет, Ликси? — удивлённо спросил Ансон, глядя на него с искренним восхищеним — и тоской, глухой и тупой тоской. — Скоро восемнадцать. — Ликс улыбнулся. — Но ведь любить людей можно в любом возрасте? Особенно хороших... — Он замялся и опустил глаза. — Прости меня, Ансон-ши. Понимаю, что ты вряд ли простишь, но я ... хочу, чтобы ты знал: мне больно за тебя. Мне очень жаль, что так получилось. Но я ... прости, но я ничего не хотел бы менять. — Знаешь, это странно, — тихо сказал Ансон, поднимаясь на ноги и чуть нависая над постелью. И Ликс интуитивно двинулся вперёд, прислоняясь к Хёнджину и чуть заслоняя его от чужого, незнакомого ему альфы, которому он не совсем доверял. Ансон, уловив этот жест, горько усмехнулся. — Не бойся. Не трону я его. Он, правда, только что отнял у меня последнее, что у меня оставалось — надежду быть любимым своим истинным... Но, кажется, я уже ничего не смогу с этим сделать? — Прости, — прошептал Ликс. — Только это не последнее. Знаешь, истинный Хёнджина вот точно так же.. полюбил другого. Причём — его друга. И всё же... посмотри. У него появился я. Может, и ты, если не отчаешься, найдёшь того, кому будешь так же безумно нужен, как мне нужен Хёнджин. — От него отказался истинный? —удивился Ансон. — От нашего Джинни? — Всё в прошлом, — поспешно сказал Ликс и нахмурился: почему-то мысль о том, что у Хвана есть истинный, царапнула сердце. — Теперь у него есть я. — Ладно... — Ансон неопределённо покачал головой. — Когда он проснётся, скажи, что отец требует, чтобы он возвращался домой. У него там какие-то грандиозные планы на него. — Альфа помолчал, пристально вглядываясь в лицо Ликса, который склонился над Хёнджином и, хмурясь, рассматривал царапину на его шее. — Ликс, — позвал он. — Если... Если вдруг вам нужна будет моя помощь... Просто скажи мне... Может, у меня тоже появится шанс хоть как-то доказать Вселенной, что я не потерян для неё...

***

Когда Ликс вернулся в комнату, закрыв за Ансоном входную дверь, Хёнджин по-прежнему лежал, отвернувшись к стене. Ликс присел на край постели и осторожно положил руку ему на плечо. — Можешь перестать притворяться, я ведь... Договорить он не успел. Хёнджин резко ухватил его за руку. Потянул на себя, одновременно поворачиваясь, и Ликс быстро оказался у него на груди, в его крепких и страстных объятиях. Его голова была прямо напротив лица Хёнджина, и тот времени терять не стал: он приник к губам омеги своими, со стоном, со всхлипом, облизывая эти податливые, послушные губы, кусая их, медленно и тягуче впиваясь в его рот своим жарким языком. Он пил Ликса, насыщался его порывистым дыханием, он упоительно сладко порыкивал, когда проводил языком по языку Ликса, а когда омега сам нырнул ему в рот своим язычком, застонал и сжал его крепче. Одна его рука переместилась и стала страстно сжимать половинки Ликса. Хёнджин явно дурел, но Ликс не мог его остановить: его рука давно мяла задницу альфы, бесстыдно забравшись в его боксеры. И это было просто нереально, невероятно, зверски приятно. Обоим.