18.
26 декабря 2021 г., 19:42
Если бы кто-то раньше сказал Минхо, что он будет искренне и всей душой ненавидеть своего отца, он бы никогда не поверил. Ну, да, они утратили с некоторых пор способность понимать друг друга. Хотя, если честно, были всегда сомнения у Минхо, что они вообще с отцом способны понять друг друга: уж слишком по-разному они относились к жизни.
Минхо недолюбливал отца, это правда: его алчность и развратность претили юноше. Он, конечно, и сам не отличался строгостью нрава, обожал трахаться, менял омег, как перчатки, но, несмотря на уговор с Сынмином — а может, именно из-за него — всегда в глубине души знал, что тому, кого назовёт однажды своим навсегда, тем более, если это будет его истинный, он будет хранить верность: просто не сможет изменить. Поэтому-то и встречу с ним хотелось бы оттянуть, чтобы не лишаться свободы. Ведь почему-то он так и знал, что тому, кто станет его судьбой, будет очень важна эта самая верность. Так что он даже не удивился категоричности своего обожаемого лисёнка в этом вопросе. И сейчас он точно знал: он никогда не изменит своему Нини.
А вот отцу было наплевать на свой брак. И он не боялся, что странно, ни огласки, ни осуждения. Просто делал всё, чтобы никто ничего не смог — если не заметить, то точно – доказать. Даже над его запахом работали знающие люди, особенно перед публичными мероприятиями, раутами и интервью. И Минхо это знал. И точно знал, зачем это надо отцу: Ли-старший гулял от своего мужа направо и налево. И Минхо это было противно. И обидно за папу.
Да, противно, да обидно, да, уважать своего отца он давно не мог. Но вот такую ненависть — искреннюю, чистую, до омерзения — он вообще почувствовал к человеку впервые в жизни. Как уже говорилось, он любил любить. Но, оказывается, стоило кому-то облизнуться в сторону его омеги, обратная сторона любви, до которой, как известно, один шаг, обрушилась на него во всей полноте ощущений. И то, что этим кем-то был его собственный отец, только добавляло к ненависти интенсивности.
— Это твой отец, Минхо, — холодно осадил его Сынмин, когда он при нём начал плеваться ядом, вспоминая похотливое выражение на лице старшего, когда тот говорил о Нини. - Перестань скалиться. Злоба лишь мешает, это я тебе как профессионал говорю. Мой Хана... Джисон то есть, предложил дело. — На лице Кима появилась самодовольная улыбка, как будто это именно он придумал, как выручить обожаемого Минхо лисёнка из лап его гадской семейки и когтей старшего Ли одновременно.
— Да, — мстительно сказал Минхо, — твой Джисон — голова.
— Да, — кивнул Сынмин и расплылся в совершенно идиотской, по мнению взвинченного до крайности Минхо, улыбке. — Он такой.
— И не забудь своему папе передать мою огромную благодарность.
Ну, не мог Минхо удержаться, хотя и понимал, что это тупо — так рисковать настроением того, от кого столько всего теперь зависит.
Улыбка увяла на губах Сынмина, и на его лице появилось обычное угрюмое выражение.
— Сам и передашь, — буркнул он.
— Сынмо... — Минхо цокнул от досады на самого себя и, прикрыв глаза, дал себе мысленную пощёчину. — Прости меня... Я идиот. Прости. Твой папа... Ты ведь знаешь, как я к нему отношусь...
— Мне наплевать, — угрюмо ответил Сынмин. — Ты тоже знаешь всё обо мне и о ... нём.
— Он тебе помогает помочь мне — по одному твоему слову... Только чтобы ты был им доволен, Сынмин, — печально покачал головой Минхо. — Ни мне, ни Хёнджину так с родителями не повезло... Мой папа... Абсолютно безволен и болен... Он самоустранился и дал отцу возможность всё это творить. О Хёнджине ты всё знаешь. — Он многозначительно умолк и внимательно посмотрел на Сынмина.
Друг рассказал уже Минхо всё-всё о них с Хёнджином, Джисоном и том, как они поступили друг с другом. Так что Минхо знал, на что давить. И Сынмин поддался: он кивнул и отвёл глаза в сторону. Тогда Минхо продолжил:
— А твой папа... Ты ведь знаешь, что он не виноват в смерти твоего отца. Нет, стой! Я давно хотел тебе сказать, но ты всё время меня затыкаешь. А я ... — Минхо тяжело вздохнул. — А мне надо это сказать. Я о многом тут, в больничке, передумал. И о нас, и о нашем отношении к родным... И о том, что Вселенная все же бесконечно добра к нам. А мы... Сынмин, отрекаясь от папы, выдумывая причины, чтобы быть дальше от него, ты отказываешься от тепла и любви. Нельзя этого делать. Никогда нельзя! Это пиздец как ценить надо, понимаешь? Я твоего папу всего-то и встречал пару раз, но даже я, левый в вашей жизни, понял, что он хороший человек!
Сынмин насмешливо посмотрел на Минхо и зло спросил:
— Чего тебе колют тут такое, что тебя на просвещение и психологию потянуло?
— У меня избыток лишнего времени и жуткий недотрах, — кивнул головой, легко улыбаясь, Минхо. — Именно так и становятся мыслителями. Так что слушай меня, я сейчас очень мудрый.
Сынмин фыркнул, нахмурился, но промолчал, а Минхо продолжил:
— Ты и сам мне говорил, что твой папа обожал твоего отца. Ты прекрасно знаешь, что втянул во всё то, чем сейчас он занимается, его именно твой отец — ведь он не хотел продолжать бизнес своей семьи. И твой папа просто спасал его, взяв на себя эту роль. Ты не лялька, должен понимать, что просто так твоего отца на лёгкий выпас легального бизнеса семья бы не отпустила. И я не понимаю, почему этого не видишь ты.
— Это не твоё дело, психотерапевт недоделанный! — запальчиво ответил Сынмин, но ... раньше он всегда вскакивал и убегал, хлопая дверью и не желая слушать Минхо, если тот смел заговаривать на эту тему. А сейчас ... Он всё ещё сидел на кресле напротив больничной постели Ли.
И тот воспользовался этим, продолжив:
— Это не моё дело. Но я могу ведь высказаться, я всё-таки твой друг. Я историю эту знаю по твоим рассказам, да по газетам, да по тому, о чём как-то несколько раз обмолвился за ужинами мой отец. Твой папа ведь ни с кем после смерти твоего отца и не сошёлся... А ведь он у тебя такой красивый...
— Пусть только попробует! — зло ответил Сынмин, у которого лицо перекосилось от самой мысли об этом.
— Посмотри на себя, — тихо сказал Минхо. — Ведёшь себя как ревнивый детсадовец. Собакой на сене сидишь. Мучаешь его. А он отличный мужик — твой папа. Десять лет прошло, Сынмо. Десять лет... Ты ненавидишь человека, который ценит тебя больше всех на свете, десять лет. Ты обвинил его во всем, до чего смог дотянуться, даже в смерти любимого им человека. И в том, деньги от чего идут на тебя же...
— А мне нахрен ничего из этого не надо! — проскрипел в бешенстве Сынмин, которого от каждого слова Минхо явно выворачивало, он так сжимал подлокотник, что они поскрипывали. — Я и сам могу добыть себе денег!
— Снова наркоту попробуешь толкать? — тихо спросил Минхо. — Он отмазал тебя в прошлый раз, но ты же помнишь... Его слово... Он его сдержит.
— Без соплей твоих знаю, — отчаянно зло кинул Сынмин. — Чего тебе надо от меня? Хочешь, чтобы я ушёл? Если бы не он... Отец был бы жив.
— Твой отец схватил шальную пулю, — печально, но твёрдо сказал Минхо. — Его никто не собирался убивать: это было плохо для всех, кто тогда в конфликте из-за этого чёртова завода столкнулся. Отец говорил, что все в ужасе от смерти твоего отца.
— Его убил Ким Ёги, а ты знаешь, почему они конфликтовали! — скрипнул зубами Сынмин.
— Его убили люди этого урода. И то, что он был влюблён в твоего папу, там было ни при чём! И ты ведь это знаешь! Твой папа вообще едва его знал! И его откровения в зале суда и для твоего папы стали неприятным открытием! Сынмо... Ты вырос ведь. Твои родители были истинными... Просто поверь мне: они любили друг друга. Да, твой личный нынешний опыт показывает, что это не всегда так бывает, но твой Джисон и Хёнджин — это ведь исключения! И потом... как бы твой папа ни относился к твоему отцу, тебя-то он любит безумно. Иначе как бы он тебя терпел всё это время!
— А я к нему и не лезу! — мрачно ответил Сынмин. — Мы месяцами не видимся. И нам обоим хорошо!
— Плохо вам обоим, — тихо сказал Минхо. — Ты повернулся на почве ненависти к омегам, считая своего папу предателем, который предал твоего отца, тебя и свой гендер — торгуя омегами. А ведь он всего лишь отдаёт дань семье твоего отца! И... может, ты уже подумаешь, как так случилось, что к тебе семейство Ким не тянет свои гнилые руки?
Сынмин молчал. Всё он понимал. Всё знал. Но то, что он наворотил, вряд ли можно было быстро разгрести. Да он, очевидно, и не знал как. Продолжать ненавидеть папу было проще, чем попробовать что-то исправить.
— У тебя есть теперь омега, которого ты ... как минимум уважаешь, Сынмо, — сказал Минхо. — А значит, твоя теория, что все омеги — дерьмо собачье, как минимум небезупречна. И только ты один не видишь, что очевидный пример ошибочности этой теории у тебя всю твою жизнь перед глазами.
— Тебе не поебать ли? — зло спросил Сынмин. — Затрахал морали читать... Чего приебался?
— Просто скажи ему спасибо, — тяжело вздохнул Минхо. — Начни с малого, Сынмо. И поверь: он хочет наладить ваши отношения ничуть не меньше, чем ты...
— А мне нахуй не всралось это! —крикнул, окончательно выходя из себя, Сынмин. Но из кресла не встал. И не ушёл. Он смотрел на Минхо, злобно блестя глазами, а в них... В них плескалось отчаяние и ... тоска.
— А вот Джисону, наверно, будет нужен старший омега, — негромко сказал Минхо. — Его папа умер... Не лишай его...
— Ещё чего! — взвился Сынмин. — Не поведу я своего бельчонка в бор.. Да как тебе это в голову твою ебанутую!...
— Но ты можешь позвать папу к себе в гости, — спокойно ответил Минхо. — Он и в борделях-то тех редко бывает. У него офис есть... И свой огромный дом. Говорят, что абсолютно пустой.
— Ты откуда всё это знаешь? — уже с досадой спросил Сынмин. — Что, в гостях был?
— Нет, не был, — покачал головой Минхо. — Но если он позовёт, обязательно пойду. И цветов принесу. И огромный торт. Все омеги — сладкоежки...
Сынмин ничего не ответил. Посмотрел тяжело, поднялся и вышел, хлопнув дверью. Минхо откинулся на подушку и прикрыл глаза. У него болело сердце и голова. Ему было почти дурно. И безумно, просто безумно хотелось к Нини.
***
Нини между тем сидел в машине, зажатый с двух сторон гориллообразными альфами и думал о том, как бездарно и больно будет заканчиваться его жизнь. То, что везут его в ни в какую ни в школу, он прекрасно понимал. Его придурочного отца можно было поманить баблом и заставить дать разрешение забрать сына, задурив мозги сказочками, но не Нини. Он сразу понял, что это дело рук отца Минхо, который добрался до него. Они когда-то говорили об этом с Ли. Тот честно сказал, что в этой ситуации с замужеством его отец повёл себя как последняя тварь, наплевал на всё, что могло бы быть между ним и сыном — в плане добрых отношений. И если бы Нини был просто омежкой, в которого Минхо безумно влюбился (так и сказал — безумно, при воспоминании об этом на бледных губах Нини появилась слабая улыбка, эти слова будут поддерживать его, когда всё окончательно будет сломано в его жизни) — так вот, если бы не истинность, шанс у них был бы только один: уехать из Кореи. Далеко и навсегда. — Ты бы поехал? — спросил тогда Минхо, тревожно заглянув в глаза омеге. А Нини не знал. У него были братья и ... папа. Его бедный, безумно любимый папа, которому, наверно, будет жутко сложно без него, единственного, кто мог его понять в этой огромной семье. Двойняшки были ещё маленькими, братья-альфы пока больше проблем доставляли, чем помогали. А вот о Нини он всегда говорил, что старший сын — единственная его отрада и тайная надежда. Отец на это фыркал и резко что-то отвечал. Он всегда презрительно относился к омегам, хотя омега не только родил ему шесть детей, но и на работу вышел, едва последним малышам исполнилось три годика и они пошли в садик. И зарабатывал не многим меньше самого отца, который больше любил рассуждать об альфе-защитнике семейства, чем быть им, этим защитником. Именно поэтому Нини так ценил в Минхо все его альфьи инстинкты: защитить, спрятать, отодвинуть за свою спину. Нини гордо фырчал, но... таял. Просто таял от этого. Поэтому и сказал, наверно: — Да, я бы поехал. С тобой бы поехал... За что и получил счастливый блестящий взгляд и самый нежный и сладкий поцелуй в своей жизни, который чуть было не перерос в нечто чуть менее невинное, но пришёл медбрат и разогнал их по углам, ворча на распущенность современной молодёжи. "Надо было уезжать, — думал Нини, горько поджимая губы. — Минхо ведь предупреждал, что отец его на любую подлость готов... Ещё и наврал, что Минхо меня не любит... Что я его разлучил с этим его... Не его! — Он всхлипнул так громко, что альфы-охранники косо на него посмотрели. — Не его! Я — его, а этот бета никогда ему не нравился! Всё неправда! Неправда! Неправда! Не может... не может же такого быть... " Он почувствовал, как горло у него перекрывает горький и противный комок, а в носу начинает жутко щипать. Реветь здесь было решительно нельзя. Однако по щекам уже катились слёзы — тоскливые и неостановимые. А вытирать было неудобно, так как руки его были тесно прижаты к телу. И его состояние, к сожалению, уже заметили. Тот альфа, что сидел справа, ухмыльнулся и противно-приторным голосом спросил: — О чём плачешь, сладенький? Его твёрдые пальцы прошлись по тонкой коже омеги, и Нини дёрнулся испуганно от них. А альфа, глядя ему в глаза, медленно облизал свой палец со слезами омеги. Нини чуть не вывернуло — до того это было пошло, грязно и отвратительно. Но вот второму альфе всё, кажется, понравилось, так что он захохотал и спросил: — Вкусный? — Ммм, — показательно прикрыл глаза первый альфа. — Охуенный цветочек. Знаешь, сладенький, – сказал он, сверля Нини жадным взглядом, — когда с тобой там закончат, я стану твоим самым преданным клиентом, обещаю. Мы ещё познакомимся поближе, ты мне сразу понравился, омежка... – Много болтаешь, Ём, — отрывисто и зло сказал ему водитель. Но альфа только хмыкнул и подмигнул застывшему от ужаса Нини. А потом внаглую положил руку на бедро юноши и начал мягко поглаживать, чуть сжимая. Второй альфа тут же положил свою руку на второе бедро — и стал повторять действия первого. Нини, сначала от ужаса и отвращения потерявшийся, внезапно осознал, что его могут прямо здесь, прямо сейчас, прямо на ходу поиметь эти двое, если он ... Если он не будет сопротивляться. И он просипел: — Отвалите, уроды! Отвалите! — И, выдрав руки, стал отталкивать наглые ладони. — Отъебались от мальчонки, быстро! — рявкнул на горилл водитель, который, видимо, был кем-то вроде главного. — Руки, я сказал! Мне машину остановить? Альфы, недовольно ворча, прекратили забавляться с откровенно плачущим Нини, который, мокрый, взъерошенный, замер между ними, стараясь не смотреть вниз, на их слишком откровенно оттопыренные ширинки, которые мерзавцы и не старались прикрыть. Наоборот, чуть сдвинувшись, выпятили, переглядываясь и перемигиваясь. — Сладенький, мы не тронем, не плачь, — проворковал первый альфа, — а ты за это, может, приласкаешь нас? Смотри, как ты нам нравишься, чуешь? Машина и впрямь наполнялась тошнотворной смесью альфьих запахов. Нини, которого мутило от их прикосновений, готов был проблеваться прямо здесь, но держался, боясь, что это их ещё и разозлит, и тогда... — Пак Гиём, — ледяным тоном сказал водитель, — ты заебал, сука. О тебе будет доложено. — Да брось, Чон, — лениво сказал первый альфа. — Мы оба знаем, что судьба сладенького решена, ты знаешь, зачем везут омежек на базу. Какая разница? Всё равно будет нашим. Хотелось просто попробовать его непорванным, целеньким. А то как в прошлый раз: до нас уже дошли не омеги, а растраханные до невозможности остатки... Нахуй нам это опять? Раз уж фортануло... Может, остановимся да это... попробуем, каков на этот раз на вкус мальчонка, не угодивший господину Со?... Он резко умолк, испуганно глядя в зеркало, на водителя. — Идиот, — тихо и энергично ответил тот. — Какой же ты идиот. — Наплевать, — трусливо оскалился тот, — всё равно малыш никому ничего уже не скажет, да, малыш? А Нини и впрямь чувствовал, что умирает — от ужаса, от гнева и ... от отчаяния. Господин Со. Значит, это не отец Минхо, это отец его омеги... то есть беты подстроил его похищение... Потому что это похищение. Его отца обманули. Его убьют – и никто не узнает, что произошло с ним, с маленьким беззащитным лисёнком, который просто был истинным одного чудесного альфы. "Минхо, — подумал он. — Минхо... Прошу... Спаси... " Подумал и прикрыл глаза, понимая, что никаким образом Минхо не сможет спасти его. Успеть его спасти... "Пожалуйста, — взмолился он тогда непонятно кому, — пусть просто убьют! Только не это... Только не .. это!" — Да что это за уроды у нас на хвосте, — внезапно досадливо прорычал водитель. Они как раз сворачивали к пункту полиции на выезде из города. У Нини мелькала мысль попробовать закричать, начать вырываться, попросить помощи, но ... Додумать он не успел. Их машину грубо подрезали, и, проехав юзом и отчаянно визжа колёсами, она ткнулась в бордюр. Тут же какие-то люди окружили их машину, распахнули дверцы, грубо вытащили его сопровождающих и водителя. Нини сидел ни жив ни мёртв, ожидая, что его сейчас тоже выволокут и куда-то поведут, скорее всего, на смерть... А потом он увидел весёлое, белозубо улыбающееся лицо и с каким-то жалостливым всхлипом кинулся на шею человеку, который заглянул в салон со словами: — Жив, лисёнок? Вылезай, а то там мой Хана с Минхо с ума... Эй... эй... Ээээййй... — И Сынмин мягко и ласково приобнял рыдающего у него на шее омежку, который сжимал его так, как будто боялся, что отпустит — и упадёт в пропасть. — Эй, малыш... ну... ну... Всё закончилось... давай, мой хороший... ну же... — Это не Ли, — задыхаясь, зашептал Нини в ухо буквально на руках его из машины вытаскивающему Сынмину, которого отказался отпускать категорически, — это не Минхо... Не отец моего Минхо! Это отец его беты! Это всё отец Со Чанбина!***
Чанбин бы смог вырваться, честно, не зря же их с Чаном всё лето учили самообороне, но нападение было слишком неожиданным и жестоким: его ударили по ушам, оглушая, а потом носком острой туфли, видимо, долбанули под колено. Чанбин рухнул, но до асфальта не долетел: его подхватили и стиснули — крепко и больно. — Пу... пусти, сука, — прохрипел он. — Тихо, тихо, бета, — услышал он холодный голос, в котором узнал начальника охраны своего отца Кан Юнхёна. — Не дёргайся — и будешь цел и невредим. Но Чанбин особо сговорчивым никогда не был и начинать не собирался. Так что он, чуть очухавшись и поняв, что его почти несут куда-то в сторону стоянки двое, отчаянно повис у них на руках, заставив одного его выпустить, а второму ткнулся в ноги, пытаясь повалить, но на него навалились, скрутили, вздёрнули вверх. У Кан Юнхёна были холодные змеиные глаза и тонкие губы. Он уничижительно посмотрел на Чанбина и прошипел: — Господин предупреждал, что ты редкостная сволочь... Ну, ничего, это всё ерунда... Против любой сволочи можно найти метод. — И он резко дал промаргивающемуся Чанбину пощёчину, а потом ещё одну. Было больно, во рту засолонело, а щеки загорелись противной болью обиды. — Не боишься бить хозяйского сынка, псина? — прохрипел Чанбин прямо в глаза альфе и плюнул ему в лицо — слюна смешалась с кровью, так что отлично смотрелась на щеке Юнхёна. Дальше Чанбин почти ничего не помнил. Резкий удара под дых, от которого у него перехватило дыхание и показалось, что внутри всё сломалось. Голос: — Коли. С этой дрянью ничего не получится. И что-то острое впилось ему в шею. Он хотел выхватить, но его кисти были в болезненных захватах грубых рук. "Чан... Чан.. Просто знай... люблю тебя... Прости..." — было последней мыслью.***
Ну, он думал, что последней. Однако, к сожалению, это было не так. Он очнулся от резкого запаха нашатыря и услышал холодный и такой, к сожалению, знакомый голос: — Я сказал, что можно усмирить, но не разбивать ему морду в кровь, командир Кан. У него сегодня оч-ч-чень важное свидание с женихом, а вы его так разукрасили! — Прошу прощения, господин Со, — тихо и почтительно пророкотал Кан Юнхён где-то невдалеке, но ни сожаления, ни искреннего страха не было в его голосе. — Впрочем, мой Бинни и впрямь может доводить до белого каления уже своим чёртовым взглядом, это я знаю, — задумчиво и всё так же спокойно вздохнул отец. И Чанбин снова — в который раз в жизни? — почувствовал себя глубоко оскорблённым этим искренним и неподдельным равнодушием отца к его, Чанбина, персоне. Равнодушием во всем: начиная с игнора просьбы беты не называть его Бинни, потому что в устах отца это милое в общем-то имя звучало жутко по-омежьи и напоминало Чанбину о том, что старший не раз говорил, как хотел бы, чтобы Чанбин был омегой. Хотя бы омегой. И заканчивая вот этим вот неофициальным разрешением бить его какому-то мудаку из охраны. Чанбин открыл глаза, полностью готовый к бою. Но боя не было. Отец скользнул по нему спокойным взглядом и деловито сказал: — Очнулся? Вот и славно. — Он вертел в руках телефон Чанбина, телефон с тремя номерами, которые составляли теперь всю жизнь беты: Чан, Минхо и папа... Последний номер был заблокирован в связи со смертью абонента. Папа Бина умер три года назад, оставив своего любимого бету на растерзание отцу и его амбициям... Но Чанбин трепетно хранил его номер и на старом телефоне, и сюда перенёс — чтобы был. Отец ещё немного повертел заблокированный телефон в руках, а потом вышвырнул его в окно, около которого стоял. — Я ведь запретил тебе иметь телефон, Бинни, — сказал он. — Почему ты не слушаешься? Зачем тебе постоянно со мной конфликтовать? Кому и что ты хочешь доказать? Это был не первый разговор на эту тему. И если первые несколько раз Чанбин на самом деле хотел что-то доказать отцу, объяснить, что он никогда не смирится с тем, что у него хотят отобрать то немногое — и огромное, самое важное, — что ему подарила Вселенная: его любовь и право выбирать, кому эту любовь подарить. Что он, Чанбин, не будет играть в тупые блядские игры отца-политика, жертвовать собой ради его ебанутых планов в отношении его будущего. Он пробовал. Он по-всякому пробовал объяснить. И понял, что всё это бесполезно, что отец, видимо, взял на вооружение пословицу о капле, которая точит камень. И теперь пытался пустыми разговорами точить терпение и уверенность Чанбина. И с первым получалось: Чанбин в последнее время был почти неуправляемым и потерял остатки терпения. Хотя нет, не в последнее время. Началось это после поспешного замужества отца на омеге вдвое младше себя, полность во всём его поддерживавшем и постоянно цепляющем Чанбина упрёками в неблагодарности отцу и попытками лезть в душу своими тупыми разговорами об омежьей судьбе. — Я не омега, думал, вы хотя бы это знаете, — грубо ответил ему Чанбин, когда речь зашла об этом впервые. — Милый, тебя выдадут замуж за такого прекрасного альфу, что ты станешь — понимаешь? — станешь его омегой, — проворковал этот малахольный идиот, чем окончательно расхерачил любую возможность хоть какого-то дружественного общения между ними. Но этому придурку ничего подобного от Чанбина и не надо было. Как и его отцу, новоиспеченному "папаше" от беты нужно было только послушание. И как показывали последние события, добиваться его они были готовы любыми, даже самыми радикальными способами. "Папа... Папочка... Мне так хер... плохо, — подумал Чанбин, закрывая глаза, чтобы не видеть холодный пытливый взгляд отца, выжигающий в его душе надежду на то, что хоть что-то будет в его ёбаной жизни нормально. — Пап... Помоги мне... " Но помощи было ждать бессмысленно. Это Чанбин не мог не понимать: он был крайне разумным и слишком хорошо понимал, в какой он сейчас заднице. Он узнал это место: это был дом семейства Со, который они использовали для всяких своих тёмных дел. Чанбин раньше был здесь один раз, когда его привезли сюда после аэропорта, где он так и не смог сбежать к Чану, которого не пустили в страну. Отец тогда отхлестал его по физиономии и пригрозил уничтожить Чана, если тот не отвяжется от Чанбина. — Это я к нему вяжусь, отец, – сплёвывая кровь, проскрежетал тогда сквозь зубы Чанбин. — Это я его трахаю, это я его люблю, это я с ним альфа! И так и будет! А попробуешь тронуть его, я так тебя опозорю на всю Корею, что ты никогда не отмоешься! Ты всё потеряешь, клянусь, если заставишь меня потерять всё! Последовавший за этим тяжкий удар выбил из Чанбина дух и желание в принципе разговаривать с этим человеком. И называть его отцом. Вот и сейчас он и не думал отвечать ему. Просто сидел, прикрыв глаза, и пытался оценить ущерб своей целостности. Вроде только головная боль. Руки не связаны. Ноги целы. Болит слегка грудина, но это дело житейское. В принципе нормально. Отец между тем, подождав немного, продолжил — всё так же размеренно и спокойно: — Твой жених приедет сегодня ночью. Мы хотели его подержать в больничке подольше и дать тебе ещё немного погулять, попрощаться со своей свободой. Но вчера этот щенок перешёл все границы и поломал кое-какие мои планы. Так что я потребовал от его отца ускориться — и он дал согласие. – Со-старший помолчал, видимо, ожидая, что Чанбин что-то скажет или о чём-нибудь спросит. Но тот молча сидел, глядел по-прежнему в пол и не произнёс ни звука. Мужчина вздохнул и продолжил: — Я бы посоветовал тебе не сопротивляться, Чанбин. Я не хочу, чтобы он тебя... порвал. Прошу: будь благоразумен. Просто смирись. Вот тут Чанбин не выдержал и в изумлении вскинул голову: что мелет этот старый маразматик? В глазах старшего зажглось торжество, он усмехнулся и вкрадчиво спросил: — Кажется, я тебя чем-то заинтересовал? Мой мальчик, нам с председателем Ли не нравится то, что вы так... ммм... плохо общаетесь. И мы решили вам помочь. Так что готовься: сегодня ночью ты поймёшь, каково быть омегой под сильным альфой. Думаю, тебе понравится. — Отец явно издевательски усмехнулся. — Может, не сразу... Но говорят, что Минхо тот ещё блядун. Опыта у него хоть отбавляй, так... — Что ты мелешь? — холодея от ужаса, спросил Чанбин. — С какой стати ему делать... такое... Глаза старшего зажглись сумасшедшей злобой, он резко приблизился к сыну, склонился к нему и, интимно подмигнув, прошептал: — У малыша Минхо будет гон, Чанбин... Мы об этом позаботились. Он сегодня с утра пьёт нужный нам препарат, так что... Когда сегодня он приедет к тебе, он будет очень — понимаешь? — очень сильно тебя хотеть. — Кривая ухмылка отца стала не просто страшной — отвратительной. — Вернее, ему будет всё равно, кого трахать. Просто будешь только ты, Бинни. У запертого с ним в одной спальне — как думаешь, каковы твои шансы избежать его страстной большой любви, а, сынок? У Чанбина перехватило от ужаса дыхание, он только и смог, что прошептать, ловя остатки сознания: — Но... зачем? Зачем это... Со-старший ухмыльнулся и приподнял бровь: — Да, да, понимаю твою мысль: забеременеть ты не сможешь... Бета есть бета. Но нам надо сломать вас. Обоих. А так он сломает тебя, а потом, поняв, что натворил, сломается и сам. И тогда... — Отец приблизил лицо к Чанбину. — Кому вы будете нужны такие, кроме как нам и друг другу, сынок?..
