Три орешка для дикой белки (18+)

Неладное Минхо почувствовал почти сразу после завтрака: он понял, что не может успокоиться. Внутренняя дрожь, внезапно появившаяся, когда он заставил себя сесть за чтение учебника по биологии — предмету, который нужен будет ему для итоговой аттестации, — не давала покоя. Его потряхивало, а внизу живота пробегали электрические разряды совершенно непонятно откуда взявшегося, но очень тревожного возбуждения. Минхо сначала подумал, что это потому, что он тосковал по Нини, но это было нелепо: они не виделись полтора дня, с чего бы? Он, конечно, переживал за омегу, но Сынмину и Джисону он доверял, они написали, что Нини почти в порядке, у него, правда, ночью случился приступ сильной головной боли и истерика, ему вызвали врача, который, осмотрев омегу, сказал, что это нервы и только нервы. Приказал покой, успокоительное и все, что ему нужно, чтобы быть счастливым. Говоря последнее, Сынмин как-то нервно хихикнул, и Минхо услышал, как шикнул на него стоявший, видимо, с ним рядом Джисон. И Сынмин пояснять не стал, торопливо сказал, что Минхо должен все решить с Чанбином, и тогда ему можно будет забрать Нини. — Куда же я его заберу? — нервно барабаня по спинке постели, спросил Минхо. — Я вот что решил: уговорю Чанбина сбежать к Чану, выехать под чужим именем, найдём того, кто сделает нам фальшивые документы, у меня есть пара знакомых, и я... — Доки — это не проблема, — перебил его Сынмин, — с этим я помогу, но вот как вас вызволить из того дома? На Чеджу у меня и знакомых-то никого. Папа сказал, конечно, что можно связаться с местными, заплатить, чтобы вам помогли сбежать, но это будут проблемы. Да и куда потом? Ну, он понятно, хотя бы примерно, а вот ты? — Он умолк. Минхо напряжённо обдумывал, как это можно устроить за оставшееся время. У него был ещё вариант: все же обратиться к папе. Омега должен был вернуться скоро, а пока Сынмин пустит перекантоваться с Нини, а потом... От мысли об истинном Минхо снова дёрнуло, как будто током прошило. Горло заволокло нежным нарциссом, и всё внизу напряглось. Напряглось всё и в душе: нехорошее такое предчувствие, злое, жестокое, всё настойчивей омрачало подсознание. Это ведь ему знакомо, не так ли? Только этого не может быть: гон у него стабильно в январе и марте, никаких сбоев за три года... Может, из-за болезни? Может, слава богу, что Нини сейчас не у него в палате, а то... Нет. Нет! Внутренний зверь обиженно взвыл и заскрёб когтями, но Минхо яростно сжал челюсти. Нет! Малыш не пострадает из-за его альфьих проблем. Нини заслуживает самого нежного, мягкого, чувственного первого раза, ведь он та... — Ты меня слушаешь? — пробился к нему голос Сынмина. — Ты чего так задышал? У тебя всё в порядке? — Да, да, — сделав над собой усилие, ответил Минхо. — Так вот, — внушительно сказал Сынмин. — Это идея моего Хана, по-моему, стоящая. Минхо постарался сосредоточиться, но у него почему-то всё расплывалось перед глазами и начали дрожать колени, так что он вынужден был лечь и закрыть глаза. Сынмин между тем, чуть помедлив, продолжил: — Твоей отец больше всего на свете боится огласки. Как и отец твоего беты... — Не моего... — хрипло шепнул Минхо. — Нини... Нини не любит так... когда говорят... — Нини нет рядом, расслабься, — сердито сказал Сынмин, — и не перебивай. Так вот. Что если вы расскажете всё СМИ? Честно пойдёте куда-нибудь и расскажете? Что вы —истинные, что вот, наконец, вы вместе. И раструбить поярче, расписать покраше... — Нини не захочет. — Ласковые лисьи глаза заполоняли сознание всё сильнее, Минхо не мог удержаться. Он положил руку на железно стоящий член и начал его поглаживать. Даже имя омеги вызывало у него мучительное желание. — Он не публичный.... не публичный человек. Ему будет трудно смириться с этим... — Мне кажется, слишком многое стоит на кону, чтобы вот так наплевать на эту возможность, — спокойно заметил Сынмин. — С Нини можно поговорить, можно объяснить, не надо за него решать. Мой Хана говорит, что Нини — мальчик решительный и что он... ну... типа любит тебя, сильно... Минхо, не выдержав, мучительно застонал и сжал пальцы крепче, начиная настойчивей двигать рукой. Когда она оказалась в боксерах, он и сам не понял. — Минхо? — осторожно спросил Сынмин. — Ты уверен, что в порядке? — Я подумаю, Сынмо... — Сквозь зубы еле выговорил Ли. — Спас... ахм... спасибо! — Эй! — Голос Сынмина зазвучал возмущенно. — Ты чем так занимаешься, извращенец?! Ты... Блядь, серьёзно? Но Минхо уже не мог отвечать: он яростно и жёстко вёл себя к финалу, а перед глазами у него стояли приоткрытые губы Нини, его шея, его грудь с нежными сочными горошинками... Хорошо, что Сынмин быстро кинул трубку, как только понял, что происходит, и не слышал, как яростно зарычал Минхо в конце имя своего истинного. Оставалось надеяться, что он поверит, что Ли справлялся сам, а не с помощью кого-то. Минхо честно попытался обдумать идею Джисона, однако не смог на ней сосредоточиться. Он промучился какое-то время, пытаясь то читать, то спать, но не мог, все время сбиваясь на мысли о Нини и жуткое, стыдно желание дрочить. Ему принесли обед, и он не мог не заметить, что еды было больше,чем обычно. Это почему-то встревожило его, но волнение сошло на нет, потому что он с такой жадностью накинулся на неё, которой от себя и не ожидал. А потом ему совсем заплохело: возбуждение мучило его постоянно, он снова попробовал удовлетворить себя, при этом постоянно чувствуя запах нарцисса — мягкий, манящий, такой обещающий. "Нини... Нини... о, малыш... — задыхался он, остервенело лаская себя. — Нет... Не посмею, нет... Нини, о мой бог, Нини! Сла... ах... сладкий... Так пахнешь... Нини... Хочу тебя, хочу тебя... Нини..." Кончив, он с отчаянием понял, что не удовлетворён вообще. А что его совсем выбило из колеи — то, что, было больно. Внизу живота плескалась огненным потоком боль. После оргазмов было чуть легче, но потом она становилась сильнее и как-то странно-приятнее. Он уже ни о чём не мог думать, кроме как о... о... об омеге. Омега... Ему нужен омега! Ему нужен тот, кого он сожмёт в объятиях и подомнёт под себя, отчаянно вдалбливаясь в жаркую патоку нутра. Нини... Нини? Нет, нет, нет! Только не малыш... Минхо обещал, Минхо клялся ему, что не тронет! Нет! "Но ведь он не простит кого-то другого, — выл, бешено выбивая сердце из груди, альфа внутри. – Не простит! Нужен именно он! Такой невинный, такой сладкий, такой нежный. Ты не помнишь разве — его щёки, они шелковистые, их лизать и лизать, как самое вкусное мороженое. Свежий, нежный, мягкий, а задница у него такая упругая, ну же! Ты же готов кончить от одного воспоминания о ней в своих руках! Раздвинуть половинки и завоевать его! Сделать своим! Где он? Где? Кто там с ним? Сынмин? — зверь зарычал с ненавистью и ударил когтями прямо по сердцу, раздирая в кровь. — Этот подлый альфа? Одного истинного у друга он уже отбил, может, он хочет и твоего забрать?" Минхо мучительно застонал, почти закричал, сжимая в бессильной ярости одеяло между ног и кусая подушку. Он ещё хранил часть себя, поэтому понимал, что пропал, совсем пропал. Гон! Откуда осенью у него — гон?! То-то так плохо, так мерзко, так больно... Так больно! Больно быть не должно, нет, нет! Нини, Нини... помоги, помоги же мне! Нет! Беги от меня, беги, малыш, малыш! Рвать тебя! Вбиваться в тебя, завалить — и выебать так, чтобы ходить не мог, залить тебя собой, чтобы ни одна похотливая тварь больше никогда! Нини... Ни... Омега... Блядь! Да любого, любого! Любого омегу! Помогите, помогите же мне! — Отлично... Самое то, что нам надо, сынок... — Этот голос был настолько неожиданным, что Минхо на какое-то время пришёл в себя и с ужасом заглянул в тёмные глаза. Альфа был знаком. Запах был знакомым... Альфа! Минхо оскалился и зарычал. Этот альфа мог стать соперником! Но альфа был настроен доброжелательно, он улыбался и мягко поглаживал по голове, он помог подняться, вышёптывая: — Пойдём, сынок... Пойдём. Тебя ждут... Не Чеджу, конечно, но ты сам виноват, сам... Сынок... — Отец? — сквозь зубы прошипел Минхо. — Ты... Куда? Тронешь моего омегу — я глотку тебе перегрызу! Альфа чуть нахмурился, но всё же улыбнулся: — Нет, нет, что ты... Я помочь хочу, милый. — По... помочь? Мысли Минхо путались, он терял связь с реальностью, для него был важен только достаточно агрессивный запах альфы и желание впиться в его глотку, чтобы убрать его с дороги. Но только вот не было рядом желанного запаха — запаха омеги. Только это Минхо и держало. — Помочь, сынок, конечно, помочь! — пристально глядя на него, ответил отец и кивнул двум каким-то альфам. Минхо в отчаянии оскалился снова: с тремя альфами будет драться сложнее. Он попытался сопротивляться, но те были сильнее. Брыкающегося, озлобленно рычащего, они подхватили его, скрутили руки и так донесли до какой-то отчаянно воняющей альфами машины. Там над ним снова склонился тот... отец. — Не сопротивляйся, милый. Через полчаса ты будешь трахать самого сладкого парня на свете — своего жениха. Мы приготовили его для тебя, Хо-я... Он ждёт тебя в постели, он будет голым и пахнуть будет именно так, как ты любишь. Нарцисс, да? — Да, да! — почти закричал от сладострастного желания тут же почувствоваший в горле благородный запах обожаемого цветка альфа. — Жених... Мой Нини? Отец нахмурился, но промолчал. А Минхо вдруг снова почувствовал какую-то часть власти в своих рука, как будто имя омеги дало ему эту силу. — Нельзя, — прошептал он. — Отец... Мне нельзя его трогать. Он малыш невинный, ему семнадцать. Я обещал... — Можно, Хо-я, — напряжённо хмурясь ответил старший. — Я обещал, отец! — повторил отчаянно Минхо, задыхаясь от боли, что снова начала тянуть, захватывая теперь не только живот, но и всё в боксерах. — Мне больно... Мне так больно... Отец, помоги мне... — Он тебе и поможет, — холодно ответил альфа напротив него. Альфа... Этот альфа? Кто? — Ты поимеешь его, и тебе станет легче. Нам всем станет легче. — Он внезапно наклонился к лицу почти бредящего и почти потерявшего себя Минхо, и тот неосознанно обнажил клыки от качнувшегося в машине запаха. — Ты должен действовать быстро и жёстко, Минхо, слышишь меня? Мы, конечно, помогли тебе, мы немного... успокоили его парой таблеток. Но ты не должен слушать его! Он будет плакать и кричать, возможно, но ты — ты должен помнить, что это твой бет... твой омега! От него будет пахнуть так, как ты любишь, Минхо, а значит, он твой, бери смелее, даже если чуть и порвёшь... это всё заживёт, да? Мы там всё положили, но если он будет сопротивляться — будь смелей! Слышишь? Ты не посмеешь отступить, сын, тебе ясно? — Голос у альфы был жёстким, агрессивным, и Минхо зарычал яростнее, показывая клыки и силу. А тот между тем вкрадчиво добавил: — Главное, чтобы он понял, что он — твой, да? Ведь он — твой? — Да! Мой! Он мой... — Минхо и сам не понимал, как мог рычать так злобно, но это всё, что он мог, это всё, о чём он мог думать: податливая мокрая задница — это всё, что ему нужно было сейчас. Нужно — чтобы жить.

***

Как он заходил в дом, он не помнил: видимо, его снова почти несли, потому что ненавистный альфий запах снова был рядом. Его оставили перед дверью. И ушли. Он толкнул дверь в ярости, потому что ему пообещали омегу — там, а проклятая дверь была препятствием. Омега действительно сидел на постели. Он чуть дрогнул, когда Минхо вошёл и захлопнул за собой дверь. Омега был красив, безумно красив! "Мой! — взвыл зверь. — Мой! Хватай! Вали! Бери и меть!" Минхо, не спуская с омеги настороженного взгляда, осторожно сделал несколько шагов. Омега смотрел на него пристально и... пах. Минхо нервно повёл носом и зарычал сладострастно: нарцисс, невозможно-нежный, сладкий, желанный, он звал, он манил, он притягивал магнитом. — Омега, — хрипло прорычал Минхо. — Мой омега... Он в несколько шагов преодолел расстояние до постели и решительно вздёрнул омегу за плечи, вынуждая подняться, а потом уткнулся в его шею, пристрастно обнюхивая. Омега молчал и, кажется, плакал. Минхо сжимал послушное тело жадными руками, лапал бёдра, дышал над кожей — и не мог надышаться. Руки омеги внезапно дрогнули, и он мягко обнял альфу. — Минхо... Мой Минхо... Что они с тобой... сделали, — с тихим отчаянием проговорил он. Ли не совсем понял, что там промурчал омега, но его запах стал каким-то тревожным, щемящим: омега переживал, он беспокоился за своего альфу, он был таким нежным... Таким тонким, таким... неземным. Минхо отпустил шею, которую успел основательно покусать, пока омега послушно подставлял её, лишь подрагивая в ответ и сжимая своими крепкими пальчиками сильные плечи альфы. Эти пальчики... Ни... Нини... Нини... Нини? Минхо в страхе отпрянул от омеги. Лисьи глаза заволокло слезами, но юноша продолжал улыбаться альфе, который уже успел оставить несколько красных яростных отметин на нём — его мальчик... Маленький мальчик, которого нельзя трогать дикому альфьему гону! Минхо отпустил омегу и сделал несколько шагов назад в ужасе от того, что только что чуть не сделал. — Нини... Нини, мой лисёнок... Нет! Прости, прости! Прости меня! — Он отчаянно потряс головой, в которой выли бешеным зверем мысли: "Ты упускаешь его! Он убежит! Хватай! Хватай! Бери его! Смотри, он так беззащитен, так податлив. Он так сладко беспомощен... Оттрахай его! Иначе ты сдохнешь! Сдохнешь от этой боли!" — Нини, — прошептал Минхо, зажмуриваясь и до крови впиваясь ногтями в свои ладони, — беги отсюда... Беги от меня... Нини, умоляю... Внезапно он почувствовал, как сильные тонкие руки вцепились в его плечи и дёрнули вперёд, впечатывая в желанное тело. — Глупый альфа, — дрожащим голосом сказал омега, — ты хоть что-то о себе помнишь? Эй, посмотри на меня! Минхо в изумлении распахнул глаза — и тут же упёрся взглядом в сердитые и испуганные глаза напротив. К сожалению, он не смог удержать взгляд на них и спустился ниже. Скулы... Эти скулы снились ему во снах: высокие и острые, они резали его сердце на части. И через секунду он уже с наслаждением резался о них жарким своим языком, отчаянно вылизывая их и толкая к постели их обладателя. Он повалил омегу, быстро задирая его худи, принимаясь ощупывать его рёбра и быстро подбираясь к груди. Он кусал подбородок, он широко и мокро лизал шею, он почти не слушал, хотя до него и доносилось странное, такое непонятное — и прекрасное, потому что перемежалось со звучными стонами: — Глупый... альфа мой глупый... Ммм, тише... тише... Я никуда не уйду, не жми... А-ах... так... Минхо... Мой альфа... О... Ахм.... — Нини... Мой Нини... — начал бормотать Минхо, стрательно выцеловывая уже обнажённый торс омеги, облизывая сладкие ареолы, обеими ладонями подхватывая омегу под задницу и прижимая к себе. Он тут же почувствовал, как твёрдо стоит у Нини. Нини... Нини? Нельзя! И Минхо снова отстранился, почти отпрыгивая от омеги, распростёртого на постели. — Нини, — срывающимся голосом сказал он, пытаясь удержать зверя и прогнать марево тумана, который оставлял у него в сознании только запах и ощущение стройного, гибкого тела в руках — самое нужное сейчас, но... но ведь нельзя! — Нини, это ведь ты? Омега... — Минхо, почему ты... почему ты не хочешь? — В голосе омеги звучало отчаяние. — Ты... ты больше не хочешь меня? Минхо ухватился за спинку в изножье, чтобы не кинуться вперёд, он сжал её до боли в пальцах и снова почувствовал, как рвётся всё внизу от мучительного пламени. — Нини, лисёнок, — начал Минхо дрожащим голосом, — со мной не всё в поря... — Он почувствовал, что задыхается, что на длинное объяснение его не хватит: в нарциссе появилось солёное, странное отчаяние, боль. И Минхо заговорил торопливо и страстно, но глаз не открывал: — Маленький, у меня гон, гон, понимаешь? Ты беги, слышишь? Я порву... я... беги, мой омежка! — последние слова он выстонал с такой болью, что омега вскрикнул. Вскрикнул — и кинулся к нему. Минхо снова почувствовал его руки на себе, его губы около уха: — Я хочу тебя, альфа, слышишь? Ты должен! Ты должен взять меня, тебе нельзя пересиливать себя, ты оставишь нас без детей! Твоя болезнь, твой сбой! Мы же читали, Хо-я, читали! Что же ты творишь! Сколько терпишь уже? Сколько раз кончал без меня? Хо-я! Минхо! Да очнись ты! Минхо затрясли, потому что он всё это время жмурился и кусал до крови губы. Слова доходили до него с трудом. Болезнь... Его болезнь... ммм... запах, тако... Нельзя терпеть, да... Гон должен быть парным. И этот, и следующий — иначе лечение не поможет, гормоны не придут в норму, гор... Ммм... Омега, что же ты дела... А омега больше не церемонился. Непонятно, откуда в юном теле было столько сил, но он схватил Минхо за плечи и развернул, кидая на постель, а сам приземлился на его колени и оперся руками на плечи старшего — не давая встать. Минхо раскрыл глаза и уставился в отчаянно злые лисьи глаза: Нини. Это был точно Нини. Но... Но вот таким — встрёпанным, всерьёз сердитым и сосредоточенным — взрослым! — Минхо никогда его не видел. — Что ты делаешь? — прошептал он, чувствуя, как руки Нини задирают его свитер, как он силой стягивает его с альфы, сам полуобнажённый, с упоительно ходящими под кожей небольшими крепкими мускулами. — Что ты делаешь, мой омежка... Нини кинул на него взгляд из-под густых влажных ресниц и прохрипел, прихватив резинку его спортивных штанов: — Насилую тебя, альфа, что же ещё? — И он силой потянул штаны, обнажая Минхо внизу. Полностью. Ли застонал от наслаждения, чувствуя, как освободился его член от мучительно терзавшей его ткани, а потом закричал — от восторга, когда почувствовал на нём небольшие крепкие ладони. А перед собой увидел любимые лисьи глаза и губы, искривлённые отчаянной ухмылкой: — Не хочешь сам — я сделаю это. Я не дам тебе загнуться, глупый альфа. — Малыш! О-о... да-а-а... — Минхо яростно хватал покрывало пальцами и чувствовал, как под резковатыми, но такими бешено правильными движениями омеги начинает сдавать. И он предпринял последнюю попытку: — Ни... Нини... Мал... тебе же... сем... ах-х, да! да... семна... ты же сам... сам гов... мм... ещ... аххх... Ты говорил, что рано! — наконец смог выговорить он. — Ты не хотел, не... ммм...ммм... да-а-а! Омега склонился над ним, хищно и с явным удовольствием наблюдая, как мечется альфа, как меняется и искажается мукой и наслаждением его лицо. — Говорил, Хо-я, — выговорил он сквозь судорогу своих движений, — говорил! Но я не отдам тебя шлюхам, слышишь? Ты мой! И что бы там они ни говорили — только я буду с тобой, альфа! Ты меня слышишь? — Да... да... да, мой,... да... О, да-а-а-а-а... — И Минхо закричал последние "да", укрываемый слепой и яростной волной первого настоящего оргазма в этот гон — оргазма от рук своего истинного, от рук его омеги, от нежных, сильных пальцев обожаемого Нини. — Я твой, Минхо, — прошептал ему омега, как только старший слегка пришёл в себя и открыл глаза, тут же ныряя в звёздный омут глаз напротив. — Я только твой, мой альфа. Твой гон химический, Минхо, и завтра всё пройдёт, но сейчас... Нини робко улыбнулся. От его злости, отчаяния и холодной решительности ничего не осталось. Это был его Нини, тот, который стонал от прикосновений — и умолял остановиться. Только теперь он умолял не останавливаться. Минхо вспомнил внезапно, что они и впрямь читали как-то раз о той болезни, которую альфа заработал себе, пытаясь решить кучу проблем, свалившихся на него в последнее время, и сбив свой цикл постоянным отказом от привычного ритма сексуальной жизни — через силу, чисто на воле. И — да — Википедия утверждала, что при таком заболевании единственный путь к выздоровлению — регулярное общение с омегой, к которому испытываешь тёплые чуства, а лучше секс с ним, и — гон, проведённый вместе. Не один. Два-три. — Когда у тебя гон, Минхо, — растерянно спросил тогда Нини, прижимаясь к плечу, обнимающего его сзади альфы. — М? Ну, скажем так, твоими любимыми месяцами станут январь и март, мой омежка, — самодовольно хмыкнул Минхо. — Так уж и любимыми, — вредным тоном спросил Нини, кося глазом на ухмылку своего парня. Минхо склонился к тёплому ушку и прошептал: — Я так вылижу тебя в предгон, что ты изойдёшь спермой и её не останется на основной гон. Нини придушенно всхлипнул и стал в бешеном смущении колотить его по плечам, пытаясь в показном гневе вырваться под довольный смех крепко держащего его альфы. Потом омежка успокоился и снова приник к плечу Минхо. — Я боюсь, — доверчиво сказал он. — Боюсь первого раза... У меня... — Он замялся и сильно покраснел. — Не было никого, я знаю, — кивнул Минхо и поцеловал его в мягкие волосы на затылке. — Я буду очень осторожен, малыш. И растяну тебя до гона, поверь... тебе понравится. В этот раз Нини не стал беситься, а просто зажмурился и вжал голову в плечи — от страстного смущения. Но вот теперь Минхо понимал, что исполнить своё обещание он будет не в силах: его руки уже рвали на отзывчиво постанывающем Чонине одежду, а губы высасывали сладость из шеи омеги не в силах противостоять природе. И всё же он смог остановить себя, когда, грубо замяв омегу под собой на животе, хотел сунуть сразу два пальца — чтобы быстрее — в сочащееся сладостью нутро. Остановился. И с жадным хрипом приник к источнику этой сладости, вылизывая, лаская, насыщаясь — и пытаясь хоть немного растянуть. Но потом сорвался, вцепился зубами в затылок и вошёл пальцами жёстко, вызвав болезненный стон, сорвавшийся в крик, когда он добавил ещё один палец — быстро, не успев, естественно сделать всё, как надо. Ведь мучительная боль в члене не давала думать, не давала быть нежным и терпеливым. Он взял Чонина не совсем готовым, и юноша заплакал под ним, застонал, замычал. Минхо почувствовал эти слёзы на своих пальцах, которыми зажал рот омеге, вторгаясь в него почти непрошеным гостем. И он остановился, хотя зверь требовал начать вбиваться сразу — так сладко, узко, жарко было внутри. Он остановился, тяжело дыша и зашептал, всхрипывая, умоляя: — Нини... прошу... чуть... потерпи... Я жду... Нин... Сладкий... Ты... Расслабься, прошу... Туго очень... Расслабь... ну же... Он убрал руку ото рта Нини и повернул его голову вбок — чтобы видеть омегу. Глаза у Нини были зажмурены накрепко, а рот свело судорогой в тоскливом "О!" И Минхо начал целовать его дрожащие губы, взявшись за подбородок, стал шептать нежности в алые от напряжения ушки, чуть раскачиваться, вызывая каждым таким движением постанывания омеги. Он целовал глаза и умолял, но напрасно. Тогда старший, подавляя в себе сильнейшее желание наплевать и продолжить начатое жёстко и грубо, сжал зубы и заставил себя выйти, от чего омега внезапно зарыдал сильнее. — Нини... Эээ... Нини, что?.. — Я такой... такой никчёмный! — простонал Чонин. — Прости... Минхо же быстро опустился и взял мягкий небольшой член омеги в рот. Нини высоко и испуганно простонал и замер, а Минхо почувствовал, что ласка возымела своё действие: член Нини ожил и отвердел быстро, а его руки стали торопливо оглаживать плечи альфы. Но как только Минхо почувствовал желание омеги, своё стало просто невыносимым, он несколько раз жадно нырнул языком в сладость нутра — и снова вошёл в Нини, мягче, медленнее, не переставая ласкать его рукой. И Нини застонал — томно, сладко, призывно, а нарцисс, наконец, зацвёл пока неуверенной, но вполне ощутимой сладостью. И Минхо понесло. Он ускорился и стал брать своё страстно, не выпуская Нини из рук, метя языком лицо омеги. А когда тот выгнулся и, крикнув имя Ли, излился, альфа зарычал так радостно и громко, что сам услышал свой счастливый рык, как будто со стороны. После он, уже ничего не боясь, снова перевернул лисёнка на живот и, войдя почти с размаху, вколачивал покорно стонущего Нини в постель с силой, мощно, пока не почувствовал, что сейчас всё. Он успел выйти — и кончил на тонкую талию над крепкими ягодицами, которые тут же стал нежно вылизывать и кусать — от терпкого и сладкого чувства благодарности. Нини только постанывал и, заведя руку назад, вплёл пальцы в волосы альфы.

***

Минхо взял его ещё дважды, прежде чем жар гона отступил. Нини был не просто отзывчив на ласки — каждое прикосновение дарило ему невероятное наслаждение, а Минхо чувствовал себя просто царём и богом, который мог сделать своего омегу счастливым любым своим касанием. Так хорошо ему никогда ни с кем в жизни не было. Он очнулся от всего этого безумия на следующее утро, мгновенно проснувшись от того, что под ним глубоко вздохнул и чуть застонал Нини. Альфа широко открыл глаза и быстро скатился с юноши, которого во сне безжалостно замял под себя. Нини не спал уже. Он, чуть морщась, жмурил свои сонные глаза и украдкой поглядывал на альфу. — Нини... — с ужасом произнёс Минхо, оглядывая огромную кровать, на которой — это он помнил — они кувыркались всю ночь. — Нини... что же я наделал... Нини... Он вдруг почувствовал, что провалил самое важное испытание в своей жизни. Но омега мягко улыбнулся, стремительно поднялся к нему — и приник губами к его полуоткрытым в горькой гримасе губам. Нини целовал так сладко, так невинно, так доверчиво, что Минхо не мог не ответить: слишком томительной была нежность, залившая его измученное ранами сердце успокаивающей волной. — Мы вместе наделали, — прошептал младший, оторвавшись от него. — Вместе и расхлёбывать будем. — Но как... — спросил отчаянно Минхо. — Почему?! Как вообще... Ну... Всё это... Чонин грустно улыбнулся и надавил на плечи альфы, заставляя его лечь. Сам устроился у него на груди и начал рассказ.