20.
2 января 2022 г., 20:48
Бан Чан был счастливчиком. И всегда это знал.
Он родился и вырос в очень дружной, любящей и счастливой семье: папа и отец души не чаяли друг в друге и в своих четырёх сыновьях: трёх альфах и бете. Чан был средним, третьим. И так уж получилось, что в семье он стал просто идолом. Братья — что старшие, что младший — видели в нём омегу. И Чана это не просто возмущало — выматывало и бесило невероятно.
Чан был всегда достаточно высоким, мускулистым, так как усердно занимался лёгкой атлетикой и обожал бег и прыжки в длину, отлично плавал и даже выигрывал несколько раз в местных соревнованиях. Но он всегда был ниже и слабее, чем братья. Он был бетой, а они альфами, и это было обусловлено природой. Но Чан страдал. А в последнее время даже младший Чансон вытянулся так, что стал на полголовы выше его. И теперь свои покровительственные взгляды на обидчиво задирающего голову Чана мог кидать с высоты своего роста.
Чанги же и Мунги, которые были близнецами, вообще унаследовали от отца высокий рост и фигуры мощных австралийских альф рода Бан. Им и качаться было не надо: от работы на ферме, от здоровой отличного качества пищи они были огромными, сильными, мускулистыми и выносливыми красавцами, грозой всех местных омежек.
И Чан тоже страстно хотел быть альфой. Как ни странно, именно потому, что ни один из братьев никогда к нему не лез, его не троллили, над ним не издевались. Наоборот: братья могли отчаянно мутузить друг друга, валять в грязи в поросячьем загоне на почве ревности, если в очередной раз влюблялись в одного омежку — а был у них такой прикол. Чансон даже как-то пошутил, что их вариант — это жёсткий трисам, за что был сброшен с невысокого обрыва, а Чану пришлось его вытаскивать, так как он плавал лучше всех, а Чансон слишком громко смеялся, чтобы нормально грести до берега. Так вот: братья могли дурачиться друг с другом и пару раз серьёзно в драках вредили друг другу, но Чана все берегли как драгоценность. Он был табу. С него стряхивали пылинки, его кормили самым нежным мясом, лучший кусок именинного пирога доставался именно ему, а бобовым королём он становился с завидной регулярностью, так что в конце концов он не без основания стал подозревать, что и папа, и отец и даже неугомонные и шумные, как черти в мае, братья — все как один подсовывают ему заветный кусочек рождественского пирога с запрятанной фасолинкой специально.
И что — он был счастлив? Хрена лысого. Он томился и страдал. Он хотел равноправия. Он хотел страстей и приключений — а его, как принца из старинных и столь обожаемых им сказок, чуть не на руках носили. Он обожал в ответ — и готовил папу и отца с самого начала старшей школы, что поедет учиться за границу. В Европу. В Китай. К чёрту на рога — но подальше от этого всемерного обожания, от "Чан-и, ты опять без зонта, сколько можно?", от "Чанги, живо за молоком, Чан-и не может заснуть", от "Чансон, Чану нужнее, он на свидание едет, отдай ему машину!"
Да, были у Чана и свидания. И начал он решительно — с самых красивых омег в школе. Надо ж было как-то самоутверждаться. Братья Бан были звёздами в их небольшом Эсперансе. Четверо красавцев — как на подбор. И Чан — это даже он сам был вынужден признать, хотя и с большой неохотой — был самым очаровательным. Его улыбка производила на людей невероятное впечатление: все тут же таяли и поддавались очарованию мгновенно.
Да, скажете вы, но ведь Чан — бета? А как же... ну... притеснения там, обиды и все дела? На вас когда-нибудь с двух сторон надвигались два почти одинаковых шкафообразных альфы с такими выражениями на лице, что вам становилось понятно: надо срочно тикать с огороду, пока ветер без камней, хотя они пока ещё ничего не сказали, а только задали душевный вопрос: "Говоришь, тебе беты не нравятся?" Было у вас такое? Вот и в Эсперансе было всего пару раз. Просто Чан подрос, его друзья-альфы стали приобретать какие-то запахи, а друзья-омеги – просто пьянить ароматами. И только Чан и сам пах исключительно очень дорогой и классной парфюмерией, и на феромоны, выпускаемые в его сторону, никак не реагировал. А вот на омежек самых красивых засматриваться так и не перестал. Ну, и огрёб пару раз.
Он бы, конечно, никому ничего не сказал: незачем, ведь он так дал сдачи, что жаловаться было в пору его обидчикам. Но разбитый нос, расквашенную губу и подранные костяшки на пальцах скрыть в его доме ему было нереально. И его практически под пытками обо всём основательно повыспросили.
— Если вы посмеете им что-то сделать — я из дома уйду! — крикнул Чан в запале, чуть не плача, поймав взгляд братьев, которые встали из-за стола и стали натягивать свои куртки.
— Их? — мягко спросил Мунги. — Он был не один?
— Или он не первый? — так же мягко спросил Чанги.
Они тут же уселись рядом с мучительно застонавшим от бешенства Чаном и продолжили допрос.
— Я уже разобрался, разобрался! — твердил Чан. — Почему вы мне так не доверяете?
— Чан-и, малыш, они не не доверяют, — успокаивающе погладил его по голове папа и приобнял за плечи, — пойми: такие вещи надо пресекать в зародыше. Никому не позволено обижать бет, это подло и низко, а подлость и низость должны быть наказаны.
— Но они всего лишь... – начал было Чан, но потом тяжело вздохнул и горько сказал: – Я ведь могу за себя постоять! Могу! Почему вы мне не верите?
— Чан, — сказал отец, — пусть братья просто поговорят с этими негодными мальчишками. Это будет полезно всем: им — в плане воспитания, тебе — в плане спокойствия, близнецам — в плане навыка держать себя в руках. Никакого насилия, — строго сказал он, обращаясь к тяжко застонавшим Чанги и Мунги, — только разговор.
И если бы придурки, которые оскорбили Чана и попытались устроить ему тёмную за то, что он, поганый бета, посмел целоваться с самым красивым омегой школы, не стали сопротивляться, никто бы и не пострадал. Но они стали. И Чансон избил двоих из них. Малыш был очень талантливым каратистом, участвовал в соревнованиях за честь штата.
А на бешеный взгляд отца спокойно ответил:
— Ты насчёт меня ничего не сказал. А близнецы вели себя прилично. Какие претензии?
Претензий не было больше ни у кого. Ни у отца к Чансону. Ни у школьных придурков к Чану. Более того, Чан стал просто неприкасаемым в школе. Да и в городе тоже. Это способствовало повышению его авторитета среди омег, которые просто пачками на него вешались. Чану это казалось странным: вроде как он страдал из-за того, что ему не дают проявить свою альфа-направленность, в которой он на тот момент был абсолютно уверен, за него постоянно заступаются, да и в конце концов — он на самом же деле бета!
Но омегам, кажется, было по барабану. Они западали на ласковый блеск в пронзительных, глубоких карих глазах, на мягкий голос, на заботливые, ненавязчивые ухаживания. В общем, первый секс у Чана случился достаточно рано и по инициативе омеги на два года его старше. Тот просто подстерёг Бана на одной из вечеринок по случаю поступления в старшую школу и затащил его в какую-то комнату, жарко целуя, а потом опустился на колени — и Чан уже не смог бы сопротивляться, даже если бы хотел. Омега был активным, очень умелым, он сам насаживался, повалив Чана на постель, и стонал от наслаждения, выговаривая, какой охрененный член у беты. А в конце Чан не выдержал, завалил его и взял в таком темпе, что омега просто непрерывно стонал и цеплялся умоляюще за плечи: то ли просил пощадить, то ли — не останавливаться. Ни Чан не понял, ни сам омега.
Так что после этого пошла о Чане слава как о знатном таком трахале, который — даром что бета — может удовлетворить даже опытного — настолько силён, неутомим и нежен.
И поэтому в Корею, на которую пал выбор семьи в плане студенческих лет обожаемого среднего сынки, он приехал абсолютно уверенным в своей альфа-направленности. Опыта с альфами у него не было, да он и не хотел. Хотя... Иногда, честно говоря, ему хотелось чего-то ... непонятного. Не вести. Чтобы его вели. Чтобы настояли. Чтобы... Силу что ли проявили? Он гнал это от себя, сопротивлялся этому всеми силами. Альфа, да? Да, альфа!
Однако всё же омег он предпочитал активных, смелых и нахальных. Нежные и трепетные создания, падавшие в обморок от вида таракана — это прямо вот совсем не для него было. Он и сам тараканов не любил. И пауков боялся. И искренне ненавидел комаров. В общем, странный был австралиец.
Именно это, наверно, и привлекло Чанбина. Хотя сам Со говорил, что его привлёк первый раз смех Чана. На той вечеринке в честь успешно сданной зимней сессии в доме однокурсника Бана Сон Минхи Чанбин оказался совершенно случайно: он дружил с младшим братом Минхи, они были одноклассниками, учились во втором классе старшей школы. Сон Гонхи и предложил Чанбину остаться у них, чтобы попасть на эту самую вечеринку.
— Нахер? — мрачно спросил Чанбин. — Я что, пьяных старшаков не видел?
— Там такие омежки у них на курсе, — потряс головой, хихикая, Гонхи. — Они первокурсники, до свободы дорвались. Особенно те, что из провинции. Мне брат рассказывал.
— Ну, тебе как альфе, может, что и перепадёт, хотя ты тоже сопливый школьник для них, — рассудительно сказал Чанбин, собираясь, — а мне точно там ловить нечего.
— Ты красивый. И аура у тебя это... подходящая, — с какой-то странной завистью ответил Гонхи. — Запах — это, конечно, да. Но ты их манишь просто своей злобностью. Прямо как магнит.
Чанбин мрачно усмехнулся. Но спешить ему было некуда: он снова поссорился с отцом из-за его тупой пассии, так что домой он не хотел от слова совсем. Что же... Почему и нет.
Гости стали собираться, когда ещё было светло. Чанбин трудолюбиво помог братьям подготовить хату, распаковать напитки, наломать пиццу. Вообще он не собирался ни танцевать, естественно, ни пытаться кого-то снять. Он недавно расстался с одним омегой, с которым встречался три месяца и стал для него первым, причём взаимно. Хотя романов у Чанбина к этому времени было завались, охмурял он и впрямь знатно. Но нового ничего не хотелось.
Не хотелось до того момента, как он услышал мягкий и тёплый смех на соседнем диване. А потом и голос — глубокий, пронизывающий до мурашек:
— Нет, нет, Ли, ты рассказывай всё с самого начала, а то получается, что всё прошло легко! А он ведь тебя помурыжил, я знаю!
Сначала замерев, Чанбин быстро обернулся. Парень был волшебно хорош: светлые волосы кудряшками, блестящие в голливудской улыбке белоснежные зубы, сильная длинная шея в воротнике поло... У Чанбина полный рот слюны сразу образовался при взгляде на эту шею. А парень как будто почувствовал пристальный взгляд Чанбина. Сначала повёл плечами и потёр затылок широкой крепкой ладонью, а потом, растерянно улыбаясь, повернулся, рыская глазами, пока не наткнулся на Чанбина. И Со утонул — утонул в океане орехового тепла и блеска.
Парень улыбнулся шире и как будто чуть виновато и отвёл взгляд. А вот Чанбин отвести свой не смог. "Не омега, — кольнуло его, — неужели альфа? Боже, пожалуйста... Только не альфа! Я ж не справлюсь! А не справлюсь — не выживу..."
Он хищником следил за парнем. Из разговоров — шумных и весёлых — узнал, что зовут Бан Чан, первокурсник Сеульского национального. Но кто — альфа или омега — этого, конечно, никто не говорил. А по поведению Чанбин не смог определить. Просто очень весёлый, милый, крепкий и галантный парень: с омегами ласково шутил, с альфами дружественно ржал. Но всё же... альфой у Со язык не поворачивался его назвать. Слишком ... очаровательный что ли? Кто? Ну, кто же?
— Бан Ча-а-ан! — внезапно услышал он весёлый и пьяный голос какого-то альфы. — Ты снова окружён лучшим омегами курса, чёртов бета! И как у тебя выходит это?
"Бета! — крикнуло сердце, забившись в бешеном темпе так, что Со даже пошатнулся у своего подоконника, откуда любовно обозревал веселье своего будущего парня — теперь он в этом не сомневался. — Бета! Боже, спасибо! Мой! Моим будет! Только моим!"
Действовал он решительно. Подождал, пока Чан, чуть пошатываясь, встал: какой-то омега потянул его на танцпол. Танцевал бета прекрасно: двигался свободно, с наслаждением, мягко прижимал свою пару, но не лапал, ничего такого себе не позволял — а всё равно они были на этом танцполе самой горячей парой.
"Пусть, — зло шепнул себе под нос Чанбин. — Всё равно никуда не денется. Только бы поймать, когда будет один... Как бы поймать..."
И бог услышал его молитвы. Хотя Чан потом и говорил, что это не бог — это он сам справился. Чан в смысле.
Как он мог не заметить прожигающего взгляда этих завораживающих почти чёрных глаз? Как мог не понять, что они следят только за ним? Через час вечеринки он уже осознал, что никуда не скроется от них — этих глаз. И их обладателя: невысокого, но очень крепкого и явно накачанного беты.
Почему бета? Угрюмый и суровый. И ни капли вызывающе-похотливой агрессии, свойственной альфам в подпитии, во взгляде. Вообще в Корее бетам приходилось тяжело. Здесь Чан не раз вспомнил своих братьев добрым словом: они и впрямь, наверно, своим вмешательством сделали его детство и юность практически безбедными. А вот местным представителям его гендера было жуть как несладко. И были они вот именно такими: с настороженными лицами, всегда готовыми к защите, к тому, чтобы огрызнуться пожёстче.
Но этот... Он был молод, это Чан сразу понял. Младше его, но... Такой силой, такой уверенностью веяло от него, что даже на внушительном расстоянии, на котором пока держался от него незнакомец, было видно: Чана преследуют. К Чану откровенно пристают. Почему-то этот парень, малолетка в сущности, решил, что может вот так смотреть на Чана.
Бан попробовал отмахнуться от мыслей о нём. Он уже всё узнал об этом Со Чанбине, друге братца хозяина дома. Узнал легко: просто небрежно спросил о нём местного сплетника-омегу, одного из тех, кто подсел к нему на диван, где Чан по традиции развлекал всех своими остроумными рассказами о жизни в Австралии и о печалях иностранного студента в чудесной стране Корее. Омеги просто таяли от этих его рассказов, мягкого юмора и очаровательного акцента, более нарочитого, чем естественного.
В семье Бан родной корейский не забывали, так что Чан владел им в совершенстве, разве что выговор был мягче да с интонациями не всегда попадал. Но именно это почему-то всех и очаровывало.
Когда омега Гиюн потянул его на танцпол, Чан вообще на какое-то время забыл о странном бете: он отдался танцу полностью. В крови плескалось пиво, выпитое щедро и без боязни: впереди было три выходных, блаженных дня, а потом ещё неделя у родственников папы в живописном пригороде Сеула (а почему, вы думаете, родители его сюда отпустили, обожаемого-то беточку?)
Так что Чан уходил в отрыв. Но потом понял, что надо бы проветриться: его как-то не по-хорошему заштормило. Надо было оставаться на диване и не рыпаться в танцевальную эротику. Он быстро извинился перед Гиюном, накинул чью-то куртку из сваленных горой в прихожей и рванул на улицу.
Там его Чанбин и поймал. И то, что его именно поймали, захомутали и больше не собираются отпускать, Чан понял как-то сразу. Подсознательно — но абсолютно точно. В беседке, в центре огромного участка у дома Сонов, Чан и не помнил, как оказался: ноги сами привели, не иначе. А вот то, что Чанбин вошёл почти вслед за ним, — это запомнил. Вошёл и замер перед тут же обернувшимся на его шаги Чаном.
— А я уж думал, так и будешь меня глазами прожигать, бета Со Чанбин, школьник, — насмешливо сказал Чан, присаживаясь на низенькие перила и скрещивая руки на груди.
— А можно что-то ещё, бета Бан Чан, первокурсник Сеульского национального? — хрипло спросил нахальный мальчишка.
— То есть знакомиться не будем? — приподнял бровь Чан.
Вся тошнота, всё головокружение куда-то бесследно исчезли, только сердце билось тревожно и неровно от какой-то странной радости.
— Это необходимо? — спросил Чанбин, делая осторожный шаг вперёд.
Чан распахнул глаза на этот нахальный посыл мальчишки.
— Смотря для чего, — негромко ответил он.
— Чтобы поцеловать тебя, хён? — внезапно ответил тот и сделал ещё один шаг.
Чан растерялся. Такой наглости он не только не ожидал — он и не встречался-то с таким никогда. Нет, сам он иногда тоже мог такое провернуть, особенно подшофе. Но вот по отношению к себе... Такого у него не было, потому...
Додумать он не успел. Чанбин подошёл слишком близко и сверкнул на него страстным взглядом. "Тоже ведь пьян, щенок, — беспомощно подумал Чан, глядя на него почти снизу вверх: он по-прежнему сидел на перилах, так что Со, хотя и был ниже, оказался чуть выше его. Правда, подойти совсем близко ему мешали вытянутые длинные ноги Чана, так что он стоял чуть сбоку. Но всё равно непозволительно близко.
— Так что, хён? Ты достаточно обо мне знаешь, чтобы я мог тебя поцеловать? Просто я весь вечер только об этом и думаю.
Голос странного беты был по-прежнему хриплым, он чуть протягивал гласные в нос, и это... Это заворожило Чана. Поэтому когда Чанбин сделал ещё один решительный шаг и толкнулся в его ноги, Чан безвольно раздвинул их — и бета тут же оказался между ними. Его лицо озарилось невероятно притягательной хищной улыбкой, и он склонился к Чану.
— Меня так тянет к тебе, хён, — прошептал он. — Я бы прижал тебя и никуда не отпускал больше. — Ещё одна пауза, в которой Чан слышал только своё бешено бьющееся в каком-то диком упоении сердце. — Один поцелуй, хён... Просто чтобы ты понял, что не все школьники одинаковы. — И он набросился на изумлённо приоткрытые губы Чана.
Тот лишь жалобно, коротко простонал и схватился за плечи наглеца в попытке его оттолкнуть, но не тут-то было. Чанбин оказался сильным и настойчивым. А ещё... Его губы были невероятно сладкими и притягательными. И на удивление умелыми. Хотя Чанбин вообще-то предпочитал не целовать, а кусать, но это... это было просто потрясающе. Чана никто никогда так не кусал: настырно, по очереди выкусывая то нижнюю, то верхнюю губу, до тонкой острой боли сжимая между зубами — и зализывая после коротко и мокро.
Чанбин не лез в рот, зато быстро спустился на шею Чана, заставив того снова изумлённо застонать. Мальчишка явно претендовал на роль альфы. Мальчишка был... Он был так настойчив, так уверен в том, что может делать то, что делал, что Чан невольно замер в его руках, не зная, где найти силы, чтобы оттолкнуть, чтобы не позволить... Поэтому он просто прикрыл глаза, и когда Чанбин, зарывшись в воротник куртки, прикусил его ключицу, а потом впился в основание шеи — всерьёз, как будто собирался ставить метку, Чан только и смог, что прошептать:
— Следы... Следы останутся... Не надо...
— Следы обязательно останутся, — по-животному проурчал ему на ухо Чанбин и опустил руку на ягодицы старшего. Он резко сжал их, не давая дёрнувшемуся Чану вырваться, и снова укусил в шею. — Я помечу тебя, хён. И больше ни один омега к тебе не подойдёт. Ты мой. Точка.
***
Почему он тогда уступил Чанбину? Чан так и не понял до сих пор. Сейчас, сидя между Чанги и Мунги по дороге к домику проклятого семейства Со, вспоминая всё это, он пытался понять, как так получилось, что этот парень стал ему настолько дорог, что и сама жизнь без него оказалась для старшего невозможной. Те пьяные поцелуи? Помилуйте, вечеринка первокуров! Со — школьник! Какие серьёзности? Ну, пососались два полупьяных беты с одной направленностью — с кем не бывает? Его слова? Ну, у Бана тоже от химии между ними слегка башенка усвистела, он ведь и не возразил Чанбину, только вцепился пальцами в его торс — и понял тогда, что на Со нет куртки, что он выбежал за Чаном в одном свитере. И вместо того чтобы по-взрослому цокнуть и утащить мальчишку обратно в дом, Чан вдруг неожиданно и для себя тоже распахнул свою куртку и прижал Чанбина, заставив его выпрямиться, как будто стараясь согреть собой. А Со зарычал, нажал ему на затылок, заставляя запрокинуть голову и впился уже не по-детски, глубоко вылизывая беспомощно приоткрытый рот хёна. Может, и не такими уж невинными были эти поцелуи...***
Чанги сбросил отложил телефон и ласково хлопнул Чана по коленке, заглядывая ему в лицо. — Папа передал привет, Чан-и. Просил хорошо кушать и не подвергать себя риску. Ты ведь останешься в машине? Нам же не придётся тебя... — Я пойду с вами, — зло мотнул головой Чан. — Он мой парень! Мой! Я не могу! — Твой, твой, конечно, — успокаивающе проурчал рядом Мунги, — никто из нас на твоего сурового малыша не претендует. Они оба хохотнули, а Чан зашипел и обиженно фыркнул.***
Малыш... Ну, да, он был почти на два года младше. Но вот малышом Чану перехотелось его звать уже спустя дней десять знакомства. Сначала, протрезвев, Чан решительно отверг мысль о продолжении так странно начавшегося общения. Но это он просто тогда Чанбина не знал. Младший был не просто настойчив: он изумился, когда Чан, пойманный им после пар, вечером, около общаги, промямлил, что шутки кончились и, наверно, всё... — Как — всё? — нахмурился Чанбин. — То есть ты меня хочешь бросить? У Чана глаза на лоб полезли от удивления. — Бросить? Ты спятил? Мы что, встречались что ли? — Я ведь сказал, хён, — твёрдо ответил Чанбин, — сказал, что ты мой. — И прижал совершенно растерявшегося Чана к стене общаги. Но Чан был не настроен уступать, так что быстро взял себя в руки и вспомнил о своём решении придерживаться альфа-направленности, вопреки всяким там сладким шёпотам и жарким губам на шее, которые снились ему теперь каждую ночь, терзая и маня какой-то несбыточной надеждой. — Это я помню, — сказал он, с силой сжимая плечи беты и не давая приблизиться к своему лицу. — Не помню только, чтобы я соглашался на это. Я альфа-тип, малыш, так что... Чанбин перехватил его руки, дёрнул на себя вниз — и Чан оказался в его объятиях. Младший держал крепко, уверенно и жарко дышал в ухо. А потом облизал его и шепнул: — Альфа-тип, хён? Кто сказал, что мне это помешает? — Его руки опустились на задницу Чана, который в ответ не нашёл ничего лучше, как тоже опустить свои на его ягодицы и начать мягко их сжимать. Задница у младшего была зачётной: крепкой, округлой... — Убери руки, хён, — прошипел ему на ухо Чанбин и резко развернул растерянного Чана, прижимая его грудью к стене и наваливаясь сзади. — Может, я и младший, но сверху буду именно я, хён. Тебе придётся смириться. — Да пошёл ты, — прохрипел Чан, в груди которого медленно, но уверенно начинала нарастать волна недовольства. Что, в конце концов, позволяет себе этот щенок? И почему он вертит им, как хочет? И почему, чёрт возьми, высокий и сильный Чан позволяет это с собой делать. Что происходит вообще?! Он вырвался из захвата, оттолкнув мальчишку, но тот напал и снова прижал его к стене. — Хён, хён, подожди, — умоляюще заговорил он, заглядывая в глаза Чана и прижимая к себе. — Дай просто шанс один, хён! Ты не воспринимаешь меня всерьёз, но я... — Я альфа-тип! — почти отчаянно крикнул в эти горячие тёмные глаза Чан. — Я... — Плевать, хён! — Чанбин был слишком близко, чтобы Чан мог трезво соображать. Он практически подчинял себе старшего какой-то уверенностью в том, что иначе быть не может. — Прошу! Одно свидание! Завтра, в семь у "Стейкин-хауса". Я буду ждать, хён. Не придёшь завтра — я буду ждать, сколько надо буду! Чан буквально стряхнул его с себя, фыркнул и, ничего не ответив, решительно зашагал в общагу. Не оглядываясь и однозначно решив, что связываться с этим малолетним наглецом точно не будет. Как он оказался через неделю у "Стейкина", он уже сейчас и не вспомнит. В семь. Нет, полвосьмого. И фигуру Чанбина он заметил сразу. Тот стоял, привалившись к высокому, украшенному разноцветными фонариками дереву. Головой не вертел, сосредоточенно смотрел в одну точку — куда-то за проезжую часть, в сторону парка. Чан подошёл с противоположной стороны и теперь мог спокойно разглядеть упрямца. Почему-то у него не возникло никакого сомнения в том, что мальч... что этот парень ждёт именно его. Вот так всю неделю и ждёт. Ждёт, пока Чан перестанет выпендриваться, просыпаться со стояком от снов, в которых Со наваливается на него и целует, целует, целует везде... Перестанет трясти головой, пытаясь, как наваждение, отогнать мысли о том, что зимой ждать того, кто не придёт, не только обидно — холодно. А школьнику ещё и уроки ведь делать надо. Нет, нет... нет. Надо пойти и сказать, чтобы не ждал напрасно. Что это блажь, что никогда и ничего между ними не может быть. Пойти и сказать... Пойти и хотя бы ещё один раз заглянуть в эти затягивающие его омуты, наполненные таким желанием, такой страстью, какую никогда в отношении себя бета Бан Чан не видел! Ни у кого! Он ведь был серьёзен — этот Чанбин. И Чан почему-то был уверен, что он его ждёт. Ждёт именно там, где сказал. Был уверен — и всё равно вздрогнул, когда увидел знакомый профиль на освещённой сияющими окнами ресторанчика улице. Начало их отношений Чан стал отсчитывать именно с этой секунды — когда увидел Чанбина именно там, где он обещал быть. Потому что именно с этого мгновения из его сердца исчез образ настырного мальчишки-школьника. И в него прочно вошёл образ сильного парня, которому не грех и покориться. Такому вот… серьёзному. Такому уверенному в том, что никуда Чан от него не денется. Такому счастливому, когда зашагал навстречу Чану с яркой улыбкой на красивых губах и ветром в иссиня-чёрных волосах в небрежной причёске... — Февраль, а ты без шапки, глупый... — Хён... Я так счастлив... Ты пришёл... Вот теперь я точно никуда не отпущу тебя, хён... — Ладно, не отпускай. Только шапку надень. Мальчишка. — Пусть. Твой ведь мальчишка, да, хён? Твой? — Хорошо. Мой. Мой глупый мальчишка. — "Мой парень... Мой мужчина.. Мой бета..."***
А без него Чан чуть не умер. Уже при расставании чуть не умер, прямо там, когда на паспортном контроле в аэропорту его внезапно задержал какой-то высокий, сильный и абсолютно равнодушный охранник, Чан растерялся. Чанбин, уже прошедший в коридор, удивлённо обернулся, а Чан упёрся в руку этого детины. — Господин Бан? — вежливо спросил тут же подскочивший к нему сотрудник в форме работника службы безопасности. — Прошу в зал ожидания. Ваш рейс в Сидней через полчаса. Вот ваши билеты. — Я... Мне не надо, — нахмурившись, растерянно ответил Чан. — Я только что прилетел... — Ваша виза аннулирована. Дело в том, что наше консульство не смогло с вами... Дальше Чан не слушал: он увидел, как к Чанбину подскочили несколько мужчин в костюмах, подхватили его и потащили через зал. Его парень сопротивлялся, он пытался вырваться из крепких рук, но не мог. Как и яростно вырывавшийся из рук непонятно откуда взявшихся охранников Чан, кричавший имя Бина и слышавший его отчаянный крик в ответ. Его скрутили и оттащили в комнату охраны. Там и оставили. И на самолёт тоже затащили, а руки развязали только уже в салоне. И никто ничего не сказал — ни стюарды, ни пассажиры. Все стыдливо отводили глаза. А Чан отчаянно пытался высмотреть через окошко там, в аэропорту маленькую фигурку отчаянно выкручивающегося из рук альф беты — своего беты, своего любимого беты. Он был ведь очень сильным, его парень. Но разве мог он справиться со всеми этими мерзавцами, напавшими на него. Последняя смс от него пришла через час. "Я люблю тебя! я всё равно буду с тобой! Чан, ничему не верь и ник.." Она обрывалась. Видимо, он не успел её дописать. А потом его телефон умолк. Лететь было долго, десять с половиной часов. У Чана разламывалась спина и ноги: он ведь только недавно столько же высидел по дороге в Сеул. Но за это время он смог сосредоточиться. Он написал папе: вкратце описал ситуацию. Ответ пришёл незамедлительно: "Только спокойно. Прилетаешь, и мы здесь вместе что-нибудь придумываем. Бина в беде не оставим, он уже часть нашей семьи, а мы не бросаем своих, ты знаешь". Чан знал. Знал, конечно, но всё равно рыдания его душили, он чувствовал себя абсолютно беспомощным, разбитым и униженным. И то, что он сам ничегошеньки не смог сделать, угнетало его больше всего. Но то, что Бин и впрямь стал частью их семьи — это утешало и вселяло надежду.***
— Давай на лето сбежим, Бин, — предложил он тогда своему любимому наглецу. Они сидели в парке. Весна бушевала, ветерок настойчиво шевелил волосы на голове Чана — выкрашенные в новый, так нравящийся Бину рыжий цвет. А может, это и не ветер вовсе. Может, это снова пальцы его беты. Чанбину надо было касаться его постоянно. Иногда Чану казалось, что парень просто не верит в то, что Чан с ним. Да, это определённо была рука Бина. Он с силой проводил по затылку Чана, обхватывал сильными пальцами его макушку и сжимал. Именно такой массаж был особым наслаждением Чана, который вообще, как выяснилось, весьма был не против некоторой грубости. А Чанбин любил чувствовать свою власть. Правда, они ещё ни разу не заходили до конца. Несколько сладостных отсосов от Чана и яростных ответок от Чанбина, а также страстные взаимные дрочки ведь не считаются. Но в августе Чанбину исполнялось восемнадцать, и Чан точно знал, чего ждёт от него его нетерпеливый и властный парень, так что готовился морально. — Куда ж мы сбежим? — почти тоскливо спросил Чанбин. — Меня всюду здесь найдут. С этой историей с моим ёбаным замужеством папаша просто пиздец как с катушек съехал. Только об этом и твердит, сука… Чан нахмурился: замужество Чанбина было болезненной темой. Но потом он через силу улыбнулся. — Папа требует, чтобы я на лето приехал домой. Поедешь со мной? Рука Чанбина исчезла из его волос. Чан недовольно хныкнул и повернулся. Чанбин, нахохлившись и отвернув лицо, сидел рядом, и по его позе было видно, что он страдает. — Чего? — удивлённо спросил Чан. — Ты меня бросаешь? — тихо и напряжённо спросил Чанбин. — Ты идиот? — так же тихо и зло переспросил Чан. — Мы же обо всём с тобой договорились! Что за финты опять? Я тебя зову с родителями моими познакомиться! — Ты прекрасно знаешь, что меня не отпустят! — горько ответил Чанбин. — А ты скажи, что едешь в лагерь трудовой. Скажи, что едут твои одноклассники и ты не хочешь отставать. Насколько я понял, твоему отцу... — Чан замялся. — Будет насрать, где я, — закончил за него Чанбин и исподлобья посмотрел на Чана. — А твои.. твои родители... Они — как? — Папа тебя обожает, — уверенно ответил Чан. — Насчёт остальных не знаю, но если обожает папа, то ты в полной безопасности. — Обожает? — Чанбин явно растерялся. — Мы же не знакомы?... — Ты сделал из меня омегу, — тяжко вздохнув, сказал Чан и отвернулся. Он обнял свои колени и нехотя пробормотал: — Я долго не мог понять как. Да и сейчас не совсем понимаю. Но ты смог. И это подтвердило дурацкую уверенность моей семьи в том, что я не альфа-тип. Они никогда в это не верили, наверно. Особенно папа и Чансон. Как я ни старался... Чанбин глухо засмеялся низким голосом и обнял недовольно бухтящего старшего, прижимая к себе и заглядывая в сердитые глаза: — Мой омежка, мой сладкий омежка, — проговорил он, с любовью оглаживая лицо покрасневшего Чана. — Мой обожаемый омега. — Он стал целовать, чуть заваливая его на корявый ствол дерева, под которым они расположились в парке. — Мой неземной... Мой сладкий... Чан... Мой Чан... Чан тогда еле остановил разошедшегося бету, так как внимание людей никогда Чанбина не смущало. Там они и договорились о реализации операции "Оззи", которую и провернули. Не без помощи Ли Минхо, о котором Чан предпочитал думать исключительно как о друге, а вовсе не как о женихе своего Бина. Сама мысль о том, что Бин может выйти замуж за этого небесно-красивого, яркого и сильного альфу, приводила Чана в дикое отчаяние с самого начала. Как только злой до дрожи Чанбин сказал ему о капризе своего отца, Чан почувствовал, что умрёт, если Чанбин поддастся хоть на секунду этой идее. Но тот с таким негодованием посмотрел на него после его робкого "Ну... А ты что?" — что у Чана чуть отлегло от сердца. А потом он увидел фото Минхо. Сам полез в инсту. Ну, и получил, соответственно. И с тех пор он постоянно чувствовал себя ущербным рядом с ним. Да как вообще можно было их сравнивать: где этот гордый и прекрасный кошак и где —милый, конечно, но разве сравнишь? — Чан? Успокаивало одно: Минхо строил глазки именно Чану, а не Чанбину. Конечно, Бан не мог не заметить хищный взгляд и полную соблазна улыбку, которыми гипнотизировал его Минхо. Он же не слепой. А и был бы слепым, о молчаливых приставаниях этого красавчика-альфы ему рассказало бы поведение внезапно жутко взревновавшего его Бина, который почти силой утащил старшего из кафе, где они разговаривали, а потом отчаянно искусал Чану шею и плечи, когда они оказались в комнате общаги Бана. Младший просто зверски накинулся на него тогда, не дав толком переодеться или что-то объяснить. Повалил на постель и чуть не трахнул силой, вжимаясь в тело растерянного Чана, который только пытался удержать его, успокоить, шепча: — Да что с тобой... Бин... Бин.. Ну же... мхм... Нет, нет! Мы договори... аххх... Бин, больно! Больно! Ты куса...ахмммм... Бин... Но Чанбин остановился только тогда, когда Чан силой выдернул его руки у себя из боксеров, где они яростно рвались к заветному местечку, пока сам Чанбин, яростно рыча, облизывал Чана и почти рвал его шею острыми зубами, оставляя весьма внушительные следы. — Мой! Ты мой! — крикнул ему Чанбин, мутным взглядом хватаясь за лицо тяжело дышащего Чана. — Почему ты так ему улыбался?! Он тебе понравился, да? Потому что альфа?! Потому что старше?! Красивый?! Так Чан узнал о том, что его самоуверенный бета втайне страдает, боясь его потерять, надумывая себе причины и отчаянно опасаясь, что они окажутся правдой, не хуже самого Чана, — и его сердце окончательно покорилось этому сумасшедшему, такому страстному, такому жутко нетипичному бете. Чан всплеснул руками и нежно прильнул к нему. — Я только твой, твой, — сказал он, укрывая Бина в своих объятиях, — никто мне не нужен, кроме тебя, никакой Минхо, поверь... Это просто вежливость, только вежливость... я люблю только тебя, только тебя люблю, Бин! Чанбин замер в его руках. Да и сам Чан замер: слово на "Л" они никогда ещё не произносили. Чанбин смотрел на него отчаянно и жарко. — Бля-я-я.... Это я должен был первым сказать, — почти простонал он. — Хён... Я люблю тебя! Люблю так, что умру, если ты меня бросишь! Они долго и страстно целовались тогда. И Чан уже готов был уступить, отдаться ласкам своего парня, но Чанбин не дал: — Я обещал, что не трону тебя, — сурово сказал он. — Пока не стану совершеннолетним — не трону. Я не трепло, хён. Я слишком тебя люблю для этого. — Хорошо, — покорно вздохнул на его груди Чан. — Хорошо, мой бета. Как скажешь...***
Родители встретили их не просто хорошо — душевно. Бин очень понравился отцу и Чансону, с которым они прямо закорешились не по-детски. Младший таскал Бина по ферме, всё показывал, отняв эту возможность у надуто следившего за ними у окна Чана. — Милый, не ревнуй, — поглаживая его по спине, сказал папа, подойдя сзади и наблюдая, как Чан еле слёзы сдерживает, глядя на то, как весело ржут у коровьего загона Бин и Чансон. — У Сонни не так много друзей, а в Бине он сразу родственную душу почувствовал: уж очень они похожи, оба молодые, злые, суровые... Где он такого ещё встретит? — Но он мой! Я его для себя привёз, а не для малого! — обиженно сопнул носом Чан. — И он никуда от тебя не денется, малыш, — мягко улыбнулся папа. — Ты же видишь, как он на тебя смотрит? Ты полностью владеешь им, мой бета. Он в тебя по уши. — Откуда ты знаешь? — тревожно поводя плечами и вглядываясь в добрые папины глаза, спросил Чан. — Это может сказать любой, у кого есть глаза, Чан-и. — Папа ободряюще улыбнулся. — Это лето будет очень важным для тебя, не так ли? — Ну, пап… — смутился он. — Вы оба очаровательны, Чан-и, и я искренне рад за вас. — Он внимательно посмотрел в глаза сыну и добавил тише: — А то, что вы решили подождать с интимом, сынок, это только плюс в эту копилочку – копилочку истинности ваших чувств. Ведь если люди только хотят друг друга, долго это не длится. А вы … ваши чувства слишком очевидны, чтобы в них сомневаться. Так что не обижай Бина этими сомнениями. Лето и впрямь было жарким и весёлым. Чанбин вписался в компанию братьев Бан, как там и был. Его учили обращаться со скотиной — и он с удовольствием учился. Его учили водить сельскохозяйственную технику – и он проявил просто чудеса сообразительности в освоении этой сложной науки. Он ни в чём не желал уступать близнецам, он попросил уроки каратэ у Чансона и терпеливо сносил побои первых тренировок, хотя Чан, в ужасе от жестокости собственного младшего, который не отличался особым педагогическим мастерством — колотил и колотил — и требовал, чтобы он прекратил. Но с таким же удовольствием младший бета, когда приходилось, помогал папе Чана на кухне и научил его делать фирменный пирог с курагой и орехами, а также кимчи и токпокки, ради которого папа даже выписал настоящий корейский кочудян. А ещё Бин подрался с Мунги и Чанги, когда они на пятерых втихую от родителей вылакали четыре бутылки отцовского самогона и эти три придурка не сошлись во мнениях по поводу того, гимн чьей страны лучше — Австралии, Кореи или США. Причём почему Мунги начал топить за американцев, вообще никто не понял. Но дрались они душевно. У Чана не было сил разнять: отцовский самогон всегда валил его с ног. А Чансон не мог встать из-за смеха. Ну, и снимал он. Так что драку потом они ещё и пересматривали. И как Бину зарядили в торец и он начал отчаянно ругаться на корейском, а Чанги заслушался с восторженной миной и пропустил удар в челюсть. В общем — да. Бин за два месяца стал не просто своим — стал родным в большом и дружном доме Банов. Поэтому и днюху его отгрохали с душой, с чувством, с толком, с расстановкой. И довели бедного бету чуть не до истерики от умиления своими милыми подарками и сюрпризами, заполнив ими весь день. Бин не выдержал и даже расплакался в конце. Да, не выдержал. Он ведь уже и забыл, когда по-настоящему праздновал свой день рождения. И отец, и, к сожалению, папа были уверены, что это не тот день, который надо отмечать, после того как тебе исполнилось четырнадцать. И в этот день Чанбин просто получал на карточку чуть больше денег — и скупое «Стал на год старше, да, милый?» — от папы вместе с чмоком в щёку. А тут… Огромный пирог с обожаемой Бином начинкой — картошка с мясом, мелкие подарочки, которые его заставили искать по всему огромному дому, прогулка на лошадях по побережью. А ещё два часа в огромном батутном парке, который только что открыли в их городе и где огромные альфы Бан, а также прыгучий, как чёрт из табакерки, Чанбин и ржущий с них со всех до упаду Чан стали особым развлечением для посетителей: так откровенно и счастливо они радовались всему этому. Только по-настоящему взрослые люди могут так радоваться детским развлечениям. Вечером был торт. Конечно! Как без него? Огромный торт — со свечами и традиционным Хэппибёздеем. А ночью… А ночью он проник в комнату к Чану, который его ждал. Ждал, хотя и делал вид, что спит. Но Бину было всё равно: он слишком долго шёл к этому. Поэтому он смело напал на старшего, навалился сверху и стал целовать, начал звереть, когда понял, что Чан абсолютно обнажён. — Хён… Мой хён… — шептал он, выцеловывая шею и спину постанывающего Чана. — Ты ведь ждал меня, да? Мой… Такой красивый, такой сильный, так пахнешь, такой… такой — только мой… Чан боялся, честно говоря. Он ведь никогда не был в роли омеги. Он всегда брал, а не давал. Но, плавясь в горячих руках Бина, он вдруг почувствовал, что хочет попробовать именно с этим человеком иначе: почувствовать его в себе, внутри, глубоко, чтобы Бин владел полностью его телом, как владел его мятущейся неспокойной душой. И он послушно раздвинул ноги под настойчивыми руками Бина. — Там… там на столике, — задыхаясь, простонал он, — там… Он купил смазку и презервативы сам, ещё в Корее, так как понимал, что дома незамеченным это сделать будет невозможно. Чанбин же просто задохнулся, когда увидел то, что приготовил Чан. — Мой хён, ты ждал меня, ты хочешь меня… хён, мой хён… Я буду нежным, детка… Я буду с тобой самым нежным. И он исполнил обещание. Он и вылизал Чана, заставил того несколько раз в голос застонать, блестя на него своими шалыми глазами и дико улыбаясь. — Чшш… хён, что же ты так кричишь… ммм… хён, ты такой вкусный, хён… Мой сладкий бета… ммм… Он и готовил его долго, с откровенным наслаждением наблюдая, как получает Чан удовольствие от его пальцев, недлинных, но сильных и уверенных. — Ты прекрасен, хён, — шептал он, обцеловывая его лицо, алое, влажное от слёз и пота, — мой… хён… мой… И Чан снова вскрикивал, звонко и сладостно, когда Со натыкался на чувствительную точку там, внутри него. — Ты шумишь, хён, — хищно оскалился Чанбин и положил руку на рот Чана, продолжая брать его пальцами другой руки, — мы же не хотим, чтобы кто-то ещё праздновал моё совершеннолетие сейчас с нами.. мой.. хён… — Он склонился над закатывающим глаза Чаном и с наслаждением осмотрел дело своих рук... то есть пальцев. — Я хочу взять тебя, хён… Ты ведь не против? Хотя сначала… — Он убрал руку с лица Чана, но тот лишь громче застонал, потому что коварный бета ускорил движения, а потом вдруг опустился ртом на его член и взял почти до основания. Чан вскрикнул, выгнулся и кончил — оттолкнуть дерзкого парня он не успел. А Бин лишь вытерся и снова склонился над ним: — Мой вкусный хён получил удовольствие? Могу теперь и я? — Да, да… — прошептал Чан, пытаясь сфокусироваться на губах своего любимого наглеца, чтобы лучше понять, что он говорит, но постоянно лишь ныряя в глухие лесные омуты его чёрных глаз. — Громче, хён, — немного нервно и жадно вздыхая, потребовал Чанбин. — Хочу слышать тебя. Ты отдашься мне сейчас? — Да… да… — Чей ты, хён? Чей ты, бета, говори! — Твой… ахмм… только твой… Бин… прошу.. Чану и впрямь хотелось до мучительно-ярких звёздочек перед глазами. Чтобы сильно, чтобы быстро, глубоко и, может даже, грубо — но да, да, да! Бин, однако, взял его мягко, осторожно. Несмотря на жёсткие слова и острый прищур, любовником он был невероятно нежным и безумно боящимся сделать больно своему Чан-и. Хотя, начав с мягкости, он достаточно быстро вошёл в раж. И пока с животным, жадным урчанием он проникал в Чана, сжимал его плечи и целовал губы, тот успел кончить снова. Правда, и Бин не выдержал долго: слишком узко, жарко и влажно было в старшем. На длинную дистанцию его тогда, в их первый раз, не хватило, но зато он возвращался на беговую дорожку ещё несколько раз, вымотав Чана к утру окончательно. Утром их никто не потревожил. А когда они всё же вышли из комнаты Чана, выяснилось, что и дома-то никого нет: у всех нашлись какие-то важные дела. Учитывая, что это было воскресенье, можно было точно сказать: Бина не просто приняли — ему стали бесконечно доверять, раз смогли доверить самое ценное, что было у них, — драгоценного бету семейства Бан.***
Поэтому, конечно, когда Чан, вернувшись домой вне всех разумных сроков, то со слезами, то со злобой рассказал всё-всё об их с Бином отношениях и о том, что они пережили, (в первый раз они с Чанбином решили в подробности родню не посвящать, чтобы не тревожить) семья раздумывала недолго. Вернее, не раздумывала вообще. План по похищению Чанбина предложил Чансон. Связи деда — бывшего военного, который бережно передаст их своему сыну, папе Чана. Плюс бабки, которые семейство Бан, естественно, не станет жалеть для счастья Чана. Плюс кое-какие связи с полицией Кореи у отца, который был там как раз полицейским, пока не приехал вслед за своим истинным — папой — в Австралию. И они достаточно быстро узнали о положении Чанбина в семье: никуда не выходит, ни с кем не общается, кроме своего жениха, постоянно под охраной. Чан рвал и метал, не мог ни спать, ни есть, пока Чанбин ему не позвонил с телефона Минхо. И вот тогда Чана прорвало: он рыдал так, что папа его отпаивал валерьянкой, а потом вызвал знакомого доктора, и тот сделал никак не успокаивающемуся Чану укол. Только после этого Чан уснул. А проснувшись на следующее утро бодрым и готовым к борьбе, потянулся за телефоном и нырнул в новости. Зря, как выяснилось. На фото Чанбина и Минхо он смотрел долго, не мигая. Как… Как это?.. Деревянными пальцами кое-как он набрал сообщение Чанбину. Так быстро… Как же быстро окрутил его Минхо… Так смотрит… так держит в руках… Что же… От Чана ведь он получил всё, чего хотел, да? Кажется, именно после этой мысли он потерял сознание. Впервые в жизни. В таком состоянии его и нашёл отец, который примчался к нему, как только сам увидел новости. Очнулся Чан в местной больнице, потому что никак не мог прийти в себя. — Не верь, всё это хрень полная, — буркнул ему отец, неуклюже похлопывая по плечу. — Сфотографировать и написать можно всё, что угодно. Это я тебе как полицейский говорю. — Ты поверил? — спросил Чансон и презрительно смерил его взглядом. — Серьёзно? Он на тебя молиться готов, а ты… Идиот. — Слушай, Чан-и, всё это хуйня, ты не можешь не понимать… — мялся Мунги, а Чанги согласно кивал. — Ну, ты попсиховал, ты, так сказать, отреагировал, чтобы знал, как давать повод, но… ну… это… — Не дури, — отрезал Чанги. — Он тебя любит. Нас не обманешь. Никакой красавчик не сможет настоящего альфу сделать омегой! Чан тяжело посмотрел на него и отвернулся к стене. Мунги пихнул брата в плечо и покрутил у виска. — А я чего сказал-то? — тихо буркнул Чанги. Папа пришёл через три дня: он ездил к деду по делам, связанным с грядущей поездкой в Корею. Уезжал — Чан приходил в себя. Приехал — сын в больнице. Дурдом. Чан ждал его с трепетом: Чанбин стал его любимчиком, и бета чувствовал головного мозга корой, что папа его финт ушами не одобрит. И оказался почти прав. Почти — потому что ругать его папа не стал. Он присел рядом с затихшим и прижмурившимся Чаном и стал его нежно гладить по голове. — Ты не мог поверить, Чан-и, — мягко начал папа, — ты умный мальчик, поэтому скажи честно: почему ты так? — Он его обнимает, — гордо сдерживая слезы, ответил Чан. — Минхо красивый, понятное дело, но когда я... Он чуть не загрыз меня из-за таких взглядов, а сам... Может, он не меня тогда ревновал, а его? Минхо? — Чан-и, такое уже было ведь, — покачал головой папа. — И сплетни, и статья, и даже фото... — Там они просто шли рядом! – обиженно вскрикнул Чан. — А здесь обнимаются! — Ты на самом деле думаешь, что Чанбин сможет быть рядом с этим альфой... омегой? — осторожно спросил папа. — Я же смог... рядом с ним... — тихо ответил Чан. — Нет, нет, подожди. — Папа уселся поудобнее и затянул Чана в свои объятия. — Милый, ты уже большой мальчик, взгляни же на себя объективно! Ты имел успех у омег, они... Я уверен, что они во многом сами проявлял инициативу с тобой. Но вспомни: было ли хоть раз, чтобы ты активно добивался их? Агрессивно пытался взять умом? Остроумием? Силой? Немного подумав, Чан озадаченно покачал головой. И папа продолжил: — Милый, ты никогда и не был альфой! Ты рос в семье, где было трое альф, и среди братьев, все друзья которых были альфами, ты не мог не захотеть стать похожим на них! А твой волшебный гендер, дающий тебе право выбора, вроде как попытался подстроиться. Но всем нам было почти сразу очевидно, что ты в конце концов все равно придёшь к омеге в себе. Скажи, как долго Бин добивался тебя? Пришлось ли ему ломать твою натуру? Мягкую, добродушную, такую заботливую, чувствительную? Чан прикрыл глаза. Ответ был очевиден и вовсе не нужен папе. — Вот видишь, милый. Рядом с сильным бетой, который сходу вел себя с тобой как альфа, ты поддался своей натуре достаточно быстро и главное — безболезненно! — Папа мягко погладил Чана по щеке и продолжил: — Но разве твой Бин таков? Я мало альф встречал, чтоб были больше альфой, чем твой бета! Да он порвёт этого Минхо взглядом! Его не прогнуть, и его направленность слишком очевидна! — Я боюсь, что его сломают, когда поймут, что гнуться он не будет, — в отчаянии прошептал Чан. — Тогда не помогай им — тем, кто пытается его сломать, — покачал головой папа. — Поддержи его и покажи, что веришь ему! Чан был очень благодарен папе за этот разговор, хотя уже и сам понимал к этому времени, что зря он так. Ведь нельзя же просто взять и перечеркнуть из-за какой-то там пары фоток всё, что было. Да и Минхо… Чан прикрыл глаза и вспомнил жалобные глаза альфы, которыми он смотрел на Бина. Папа был прав. — Я ему не просто не нравлюсь, — сказал Чану Чанбин после их встречи с "женихом" младшего, когда лежал рядом с искусанным и утомлённым поцелуями и ласками Баном. — Он меня боится. Я же вижу. Он мне не просто не пара, мы и друзьями-то вряд ли сможем стать. — Почему? — спросил Чан. Бин повернулся к нему и навис над ним. — Потому что на тебя он смотрел так, как я не позволю никому на тебя смотреть! — И снова напал на него, ненасытный. И вот такой Бин согласился быть с Минхо? Чану захотелось ударить себя по лицу. Что вообще это было? Как он мог написать Бину такое? Он торопливо разблокировал номер. Там было всего одно сообщение: «Как ты мог поверить в это?! Я люблю тебя! Я только тебя люблю, мой глупый хён!» И он написал Бину, боясь, что позвонит и разбудит Минхо. Он знал, что телефон его. Они снова стали общаться. Много, долго. Потом у Бина появился телефон — и общение не прекращалось почти и ночью — для Чана ночью.***
А между тем Баны готовили побег Чанбина. Чану было строго-настрого запрещено что-то говорить: Бин был плохим актёром, слишком открытым, слишком серьёзно относился к Чану, слишком страдал. А подготовка документов и переговоры с нужными людьми в консульстве требовали полного невмешательства со стороны корейских противников идеи посещения студентом Бан Чаном Кореи. Процесс слегка затянулся, а Чан между тем всё с большей тревогой вслушивался в нервный голос Чанбина, рассказывающий об очередных ссорах с отцом. И всё с большим беспокойством всматривался в похудевшее, осунувшееся бесконечно любимое лицо на видеозвонках, ловил отчаянный, нехороший блеск в глазах и умолял отца поторопиться. Чанбин был на пределе. Чанбин был в паре шагов от срыва. Они торопились — но не успели. Уже в аэропорту люди, которые должны были следить за Чанбином, сообщили отцу, что тот схвачен и увезён за пределы Сеула. За ним проследили, но у дома, в котором его оставили, стоит серьёзная охрана. — Ждите нас, — приказал отец. — Никого не калечить. — Господин Со приехал туда со своим отцом, — чуть помедлив, сказал ему детектив, который следил за домом беты. — Но.. нет, кажется, он уезжает. Прекрасно, он забирает большую часть охраны. Я вижу двоих: на воротах и во дворе. Они явно не ждут ни нападения, никаких других неприятностей. — Зря, — усмехнулся Чансон, который эту операцию воспринимал очень близко к сердцу: Со на самом деле стал ему другом и переживал он, честно говоря, даже не столько из-за Чана, сколько из-за самого беты непосредственно. И за это Чан ещё больше стал обожать своего младшего братишку. Дальше — дело техники. Они подъехали к дому, и пока близнецы морочили голову охраннику на воротах, изображая двух дебиловатых туристов, заблудившихся в местных красотах, а потом снимали его, Чан, Чансон и старший Бан уже проникли в дом по стене. Охранник в доме был занят просмотром какой-то там дорамы, так что его даже бить не пришлось. — Знаете, — хмуро сказал отец, тревожно оглядывая огромную лестницу и холл, — что-то я не понял, почему всё так просто. Что за уровень охраны — ниже плинтуса? Но Чан его не слушал. Он уже нёсся по коридорам, распахивая настежь двери. На первом этаже никого не было. Он нашёл своего бету на втором. И в таком виде, что взвыл и поклялся, что убьёт отца Чанбина лично. Его парень лежал полностью обнажённый на огромной постели, привязанный за руки и за ноги, распятый в худших традициях триллера. И явно под чем-то. Глаза Чанбина расплывались, он не сразу сообразил, кто перед ним: вздрогнул всем телом, как только Чан трясущимися руками прикоснулся к нему, пытаясь развязать. — Минхо, — хрипло прошептал Чанбин, — умоляю… Минхо… Не трогай… Очнись, прошу! Нет! Нет! — закричал он, когда Чан, глотая слёзы, склонился над ним и попытался успокоить. — Любимый, любимый, Бин-и, прошу, — шептал Чан, выпутывая его руки из петель, а потом осторожно поднимая и заключая в свои объятия. — Бин, это я, это Чан! Бин, прошу, прошу… Посмотри на меня. Чанбина начала бить крупная дрожь, но прежде чем его накрыло, он успел сказать: — Чан… Чан, я… Должен, Чан… Они накачают Минхо и вызовут у него гон. А ему нельзя… Он же болен, я ... Чан-и, это ведь ты?... — Да, да, любимый, да, — шептал Чан, убирая с его мокрого лба влажные волосы и гладя по щекам. — Минхо? Что с Минхо? — Ему нельзя на гон одному… Он и сдохнуть… умереть может… Химический гон… я читал как-то... Без омеги и так… страшно, а с его болезнью… — Но что же делать? — растерянно спросил Чан. — Что делать? — Ким Сынмин… Ищите его… Ему надо сказать… Может, он сможет найти истинного Минхо… Чан… Чан, я… Они меня… Чан… Чан… И его выкинуло в истерику, мрачную, страшную, дикую. И Чан проклял в этот момент всех, кто с его сильным и мужественным бетой такое сотворил. Очень хорошо, что историю о Минхо слышал Чансон, который пришёл к этому времени в комнату. Потому что Чан не в силах был думать больше ни о чём и ни о ком, кроме своего любимого, бьющегося у него в руках.
