23.
19 января 2022 г., 12:31
— В смысле он ушёл? — Сынмин нахмурился и снова посмотрел на заплаканного Нини. — Как?
— Такси вызвал и уехал, — всхлипнув, ответил тот. — Сказал, что всё должен решить с отцом сам. Просил тебя не беспокоиться, сказал, что отец не сможет выстоять против его напора... Так и сказал, дурачок... — Нини снова всхлипнул и поднял на Сынмина полные страха глаза. — У него же получится, да?
— Раз он так уверен, — растерянно ответил Сынмин.
Они всё-таки планировали обдумать всё ещё раз, продумать пути отхода. Хотели позвать господина Ли куда-то на нейтральную территорию, чтобы не дать ему применить силу, если вдруг... по крайней мере вчера, когда Минхо вышел проводить их с Джисоном до машины, оторвавшись от своего сонного омежки, они именно так и решили. Но...
— Он что, домой что ли пошёл? — спросил Сынмин.
— Да, сказал, что хочет честный разговор и показать, что не боится отца, — мелко закивал Нини. — А что?
— А то, — не удержавшись, зло ответил Сынмин, — что смелость надо в этом возрасте отличать от идиотизма. После всего, что было... Избалованный папенькин сынок, впрочем, чего ждать. Всё надеется взять своим обаянием, придурок. — Он ожесточённо сплюнул. — Небитый, нерезаный...
— Резаный? – обмирая от ужаса, повторил омега.
Сынмин выругался про себя и твёрдо положил руку на плечо пошатывающемуся Нини, который смотрел на него с таким выражением, как будто собирался умирать.
— Слушай, малой, я не это хотел ска...
— Спаси его, — неверным голосом перебил его Нини. — Он... Он хотел за меня всту.. — Дыхание изменило ему, и он дрогнул. Если бы Сынмин не подхватил его за плечи, то и упал бы, наверно, но тут же постарался взять себя в руки и, умоляюще глядя в глаза злому до чёрта на себя Сынмину, договорил: — Он хотел, чтобы меня... Он для меня, понимаешь? Помоги ему! Помоги нам, пожалуйста!
"Да что же я могу-то, мучение моё?!" — подумал Сынмин, но сказал другое:
— Так, спокойно! Я всего лишь сказал, что будет трудно. Но кто сказал, что безнадёжно? Твоя задача одна: сидеть и не жужжать. Ни с кем, кроме как по почте на том компе, что тебе подключили, не общаться. Ничем себя не выдавать. Вон, видишь парней? — Он указал на двоих невысоких, но плечистых мужчин, неторопливо осматривающих территорию перед домом, огороженную высоким забором. — Они с тобой тут будут. Не бойся, они тебя никак не коснутся — у них свои помещения, у тебя — свои. Но если что, через них связь со мной. В ближайшее время гостей не жди, будем шифроваться, как только возможно. И не волнуйся о Минхо. — Последняя фраза далась с трудом, так как врать в такие чистые, доверчивые и искренние глаза, какими смотрел на него юный омега, было очень трудно даже Сынмину. Но он сделал над собой усилие. — Уверен, что, раз Минхо так думает, у него всё получится. Только и от него не жди быстрых известий. Даже если он сможет уговорить отца, надо будет сначала проверить, не притворяется ли он и действительно ли готов принять тебя, а не просто выманить из укрытия. Так что ты сиди, учись, еда в холодильнике будет всегда, если что-то нужно — через ребят. Зовут того, что повыше, Гохёк, второго — Сонсоп. И ничего не бойся: они беты, они предупреждены, чтобы к тебе не лезли. Но ты каждый день должен показываться им на глаза, чтобы они могли отчитаться, что с тобой всё в порядке, ясно?
Нини отчаянно закивал головой и, шмыгнув носом, спросил:
— А ты когда Минхо увидишь?
— Не знаю, малыш, — виновато пожав плечами, ответил Сынмин. — Он должен позвонить и сказать, чем закончился разговор с отцом. Потом и решим.
— Ты передай ему, что я... я жду его, ладно?
— Разве ты сам ему об этом не сказал? — невольно улыбаясь, спросил Сынмин.
— Сказал, но ты повтори ему. Пожалуйста, — прошептал Нини и, развернувшись, пошёл к дому.
Его плечи вздрагивали, и у Сынмина невольно защемило сердце от нехорошего предчувствия. Не закончены их испытания — этих двоих. Ох, не закончены.
***
— Не подумай, я понимаю, что веду себя как мудак, — мрачно сказал Сынмин, кидая на Хондже тоскливый взгляд. — Столько тебя морозил, а тут... Шагу ступить не могу. Старший улыбнулся и приподнял бровь: — Думаешь, если ты мне надоешь, я не смогу тебя послать? — Сможешь? — Нет. Они посмотрели друг на друга и невольно улыбнулись оба, отмечая почти синхронно про себя, что улыбки у них похожи. Но улыбка Сынмина быстро исчезла, сменяясь угрюмым и тревожным выражением, и Хондже тоже перестал улыбаться. — Твой Минхо в полной заднице, — сказал он, изящно прикуривая тонкую длинную сигарету. Глубоко затянулся и откинулся на кресле, выпуская тонкую струйку ароматного дыма. — Знаю, — тяжело вздохнул Сынмин. — Идиот. — Не уверен, опустится ли мистер Ли до того, чтобы всерьёз калечить своего сына, но вот то, что, скорее всего, он уже его избил и запер за семь замков — это я тебе гарантирую. Сынмин опустил голову, бессильно свесив руки с колен. Хондже посмотрел на него искоса, нахмурился и продолжил: — Но это ни в какое сравнение всё равно не идёт с тем, какой опасности подвергается сейчас ваш Чонин. Скорее всего, за его поимку уже и награда обещана, и не одна ищейка на него натравлена. А вы, ребята, давайте скажем так, не то чтобы великие Бонды. Его отследят. Да, о доме Доёна... — Голос омеги дрогнул, но он тут же подхватился и поправился: — О нашем доме мало кому известно, но это не тайна за семью печатями, которую никому не разгадать. Не IР-адрес, так ваши передвижения отследят. И мои ребята не помогут, если туда приедут всем скопом, чтобы взять омегу, за которого назначена награда. Все ваши прятки — детские игры. Детские игры с очень взрослыми и очень жестокими людьми. И они не привыкли проигрывать, особенно детям. Ваш Минхо этого не понял и теперь, скорее всего, поплатится. Ваш бета сильно недооценивает своего отца, если думает, что он так просто отпустит его в Австралию или не догадается, где и как его искать. О свадьбе семейств Ли и Со запущены слухи на самом высоком уровне. И нужно чудо, чтобы никто не пострадал теперь. — Где же... где нам взять такое чудо? — тихо спросил Сынмин. Он замер на секунду и медленно поднял глаза на пристально смотрящего на него омегу. — Ты ведь... ты придумал цену за свою помощь, да? Хондже усмехнулся и спокойно кивнул: — Ты у меня очень умный, знаешь? Именно. Не могу сказать, что всё, но многое теперь в этой игре, куда тебя втянули твои друзья, будет зависеть от того, какие решения ты примешь дальше. Ты, а не они, хотя ты и не имеешь к этой игре прямого отношения. И будь ты хоть немного другим, я бы все силы приложил, чтобы ты не совался туда, чтобы не вмешивался в эту грязную и жестокую игру. — Не выйдет, — сквозь зубы процедил Сынмин, сжимая кулаки. — Я уже там. И не брошу своих. — Знаю, — спокойно ответил старший Ким. — Поэтому я и помогаю тебе. И буду помогать. — Будешь помогать, если... — Сынмин исподлобья глянул на Хондже и снова опустил глаза под прямым и откровенно оценивающим его взглядом. — Если ты познакомишь меня со своим омегой. Один ужин вместе, Сынмин. Вместе, как ... семья. Сынмин поднял на него мгновенно потемневшие, как перед бурей, глаза. — Ты издеваешься? – тихо спросил он. — Я что, игрушка для тебя? Ты блять что, не понимаешь, что нет у меня времени на твои игры? — Не матерись, — поморщился Хондже и грациозно встал, потушил сигарету в тонко сделанной пепельнице. Он обошёл стол и присел на его край, прямо перед отодвинувшимся инстинктивно Сынмином, который сидел в кресле с другой стороны стола. – А какой цены ты ожидал? Думал, что я потребую твоего участия в семейном бизнесе? Чтобы ты признал меня? Чтобы хотя бы иногда появлялся на торжествах твоего деда и он перестал меня третировать, считая неудачником, потерявшим и мужа, и сына? Какой цены, сынок? Твоего уважения? Твоей... любви? — В голосе Хондже прозвучала такая горечь, такая издёвка, что Сынмин невольно поёжился. — Так ведь их ни купить, ни вот так — потребовать за долги – нельзя. Поэтому, — чуть помолчав, чтобы собрать силы, продолжил омега, — я и прошу всего лишь посмотреть со стороны на твою жизнь. Обещаю, что не скажу и слова лишнего твоему омеге! Что не стану ни о чём его просить или требовать чего-то у него, обещаю, что... — Ладно! Ладно, ладно! Хватит! — выкрикнул Сынмин, выставляя руки вперёд и почти задыхаясь от стыда за себя, за свое поведение, за то, что заставил этого человека, что сейчас так отчаянно вымаливает для себя немного его, сыновнего, тепла, страдать... Он никогда не задумывался ни о чём таком, что сейчас так презрительно бросали ему в лицо как естественную возможность, как норму, ведь это и впрямь так! Минхо был прав: никто и никогда не требовал от Ким Сынмина участия в том, чем занималась его семья, его никогда не принуждали против воли участвовать в чём-либо, а ведь он прекрасно знал, что вообще-то именно на деньги этой семьи, полученные вполне известным ему путём, он так шикарно жил! Жил — не соблюдая её правила! Жил — не давая ничего взамен! Жил — всеми силами стараясь презирать того, кто позволял ему именно так жить: не жертвуя своей душой ради такой жизни! Только так не бывает. Бесплатного ничего не бывает в жизни. И за него платили, платили полную меру, принимая на себя все удары, которые рассчитывались на двоих, забирая себе всю тяжесть вины, боли, все муки совести, от которых был свободен гордый и смелый, плюющий на всех и вся альфа Ким Сынмин! Он поднял глаза и встретил потухший взгляд Ким Хондже, омеги, который дал ему всё, что у него было, — начиная с жизни и заканчивая свободой. — Пап, я согласен, слышишь? Согласен! Прости... Я не думал... Он поднялся и, преодолев в два шага расстояние между ними, обнял омегу за хрупкие — такие, как оказывается, хрупкие! — плечи. Он не знал, что можно сказать ему — такому слабому сейчас, когда солёные капли из его глаз почти прожигали кожу Сынмину, падая на его руки, которыми он держал папины ладони. Такому слабому сильному омеге, которого боялись добрые пол-Сеула. Который не привык быть слабым, особенно перед ним, перед постоянно им недовольным, постоянно его в чем-то упрекающим, ненавидящим его непонятно за что — сыном. — Пап... — Голос предательски дрогнул. — Па-а-аап... Не плачь. Нельзя плакать такому красивому омеге, как ты, из-за такого мудака, как я... — Только из-за таких мудаков красивые омеги и плачут, — улыбнулся сквозь слёзы Хондже. — Поговорили папа с сыном, — цокнув, жалобно сказал Сынмин. Они смеялись негромко, но душевно, чуть обнимая друг друга — робко, осторожно, как будто боялись спугнуть воздушную бабочку, что впервые так мирно умостилась на их сплетённых, словно нечаянно, руках. И первым, вздохнув, вернулся в реальность из этого золотого полусна Хондже. Он посмотрел на Сынмина пристально и спросил: — Что скажешь, если я предложу перевезти вашего омегу в мой дом в Каннаме? — Сынмин изумлённо посмотрел на него и приоткрыл рот, не в силах удержаться от возгласа. И Хондже тут же стушевался и торопливо пояснил: — Я не настаиваю, но подумай: напасть на него там будет огромным риском даже для господина Ли Чондо или господина Со Джису. Да и кто в здравом уме сунется туда? — А ты? — произнёс, судорожно пытаясь всё осмыслить, Сынмин. — Что — я? — Ну... Он не будет тебе мешать? — Мне? Маленький омежка-школьник? В трёхэтажном доме? С садом и двумя гаражами? — Хондже повёл глазами наверх. — Ммм... Надо подумать. Сынмин, не выдержав, фыркнул и дёрнул его за руку. — Хватит! Понял я... — Сын, — Хондже потрепал его по волосам, и сам замер от такой своей смелости, испуганно глянув на альфу в ожидании его реакции. Но её не последовало. Сынмин лишь чуть сжал губы, но вырываться не стал, хотя такая ласка была ему явно непривычна. И омега тогда внаглую снова несколько раз провёл по мягким густым волосам своего непутёвого альфы... альфочки. Хотя, конечно, он и понимал, что играет с огнём: даже чисто внешне Сынмин давно не был "альфочкой". Но Хондже любил рисковать. Поэтому он лишь улыбнулся, когда Сынмин закатил глаза в ответ на его нахальство — ведь он снова не вырвался, не увернулся. Так и стоял смирно под его рукой. — Сын, — повторил Хондже, — ты ведь боишься не этого, да? Боишься, что я ему помешаю? — Он дикий, — оправдываясь, сказал Сынмин. — Понимаешь? Совсем дикий. Боязливый. И мало кого принимает. — Как оленёнок? — с какой-то неожиданной острой нежностью спросил Хондже. — Как лисёнок, — улыбнулся Сынмин. — Дикий, битый, пуганный людьми лисёнок. — Я не трону твоего лисёнка, Минни, — тихо сказал Хондже. — Обещаю, что не напугаю его, что буду осторожен, что не помешаю, что помогу. Мне просто... — Он нерешительно замялся, но потом всё же продолжил: — Мне проще сейчас всё сделать, чтобы не случилось ничего страшного, чем потом ... вытаскивать тебя из этого... страшного. — Сынмин замер, поражённый в самое сердце, а Хондже между тем горько закончил: — У меня ведь это так плохо получается — вытаскивать тебя... Я никогда с этим не справлялся. А тут... Я могу помочь. Правда могу. Именно помочь, а не просто — попытаться. — Хорошо, — тихо ответил Сынмин. — Хорошо. Я привезу его прямо сейчас. И он вышел. Нет, нет, к разговору о Сынчоне с Хондже он не был ещё готов. Да и будет ли когда-нибудь?***
Минхо очнулся — как из проруби вынырнул — с ощущением, что задыхается. Он попытался вскочить, не понимая, как мог уснуть, когда Нини в опасности, ведь он только что пытался поймать его в каком-то водопаде, но рука омеги выскользнула у него из мокрой скользкой ладони, и омежка полетел вниз, отчаянно крича его имя. Но чьи-то мягкие и ласковые руки ухватили его за плечи и потянули вниз — на постель, а такой знакомый и такой любимый голос тихо сказал: — Тише... тише, сынок... Тише, милый, ты ранен... Лежи, лежи, мой хороший... лежи... — Папа, — прошептал он. — Папа... Папочка... Ласковое тепло и любимый запах — мягкая, согретая солнцем сирень с нотками свежести майского ливня — окутали его, и он задышал спокойнее, глубже, невольно успокаиваясь. Он вцепился в руки — небольшие, твёрдые, с гладкой, шелковистой кожей, такие родные, такие уютные. Они сжали дрожащие пальцы Минхо, а потом, высвободившись, переместились на его лицо — поглаживая, успокаивая, умиротворяя... — Мой бедный мальчик, — ещё тише и ещё нежнее сказал Ли Банхо. — Мой малыш... Тебе больно сейчас? Где болит? В комнате было темно, окно было зашторено, и лишь небольшой ночник в виде глобуса тихо сиял на слабом режиме, не давая чётко рассмотреть ни комнату, ни людей в ней. Тем более, что, когда Минхо открыл глаза, перед ними всё расплылось и стало медленно кружиться, так что он снова зажмурился. После слов папы он прислушался к себе. Ныло всё понемногу, но в целом было похоже, что его накачали обезболивающими: тело было тяжёлым и слегка потягивало то в спине, то в шее. Хуже всего он всегда переносил головную боль, но голова не болела, как ни странно, хотя он помнил, что несколько раз отец ударил его именно по лицу... Отец. Отец! Он сказал, что поймает Нини! — Папа... Папа, помоги мне! — умоляюще зашептал Минхо, снова распахивая глаза и пытаясь сфокусироваь взгляд на омеге. — Мой истинный!... Отец грозился убить его! — Тише, тише, Хо-я, — успокаивающе снова зажурчал голос, а добрые руки стали мягко оглаживать его голову. — Всё пройдёт, дорогой, ты выздоровеешь, малыш... Не бойся! Я никому не дам тебя в обиду! Мы с твоим отцом будем рядом и поможем тебе! Никто больше не посмеет обмануть тебя, дорогой мой, милый мой мальчик! Бедный мой... — Папа, — растерянно пролепетал Минхо, — о чём... О чём ты говоришь? Мой истинный, мой Нини... Он в опасности! Я должен спасти... Спасти его, понимаешь?! — Милый мой, милый мой мальчик... — В голосе папы появились слёзы, а над Минхо внезапно склонился кто-то третий, кого он до этого в комнате не заметил. И альфа почувствовал, как впивается что-то в его руку, которую крепко держат руки Банхо. — Папа, — неверяще прошептал он, видя, как пальцы какого-то парня в белом, видимо, санитара, который был всё это время в комнате, вытаскивают шприц из его руки. — Папа... Как ты... как ты мог... — Хо-я, малыш мой, мальчик мой... — Глаза Банхо светились такой добротой, такой любовью, что Минхо растерялся, ничего не понимая. — Я никому больше не позволю обидеть тебя! Ты помнишь, что случилось с тобой? — Меня отец избил, — прошептал Минхо, чувствуя, как медленно заполняется туманом его голова. Но он сделал титаническое усилие, чтобы крикнуть сквозь этот туман — еле слышным шёпотом: — Пап... не верь ему... папа... прошу... — Милый мой... как же этот мерзавец задурил тебе голову! Малыш, ты же был всегда таким умненьким! Всех этих омежек раскалывал на раз! Всех этих искателей денег отшивал! Мой милый... Ты ещё встретишь того, кто поможет тебе забыть твоего мерзавца-истинного! Я так виноват... — Голос папы стал теряться, но Минхо был этому только рад, потому что то, что он говорил, сводило альфу с ума — от ужаса, от невозможности сказать, что он не прав, что всё это... ерунда, что... не может... быть... И последние слова, которые услышал он, прежде чем впасть в забытьё, почти убили его: — Мы найдём его, обещаю тебе! Найдём и накажем! Отдыхай, сынок! Я помогу тебе! Помогу тебе забыть весь этот ужас и эту тварь Ян Чонина!***
Минхо пропал. Исчез, как будто сквозь землю провалился. Сынмин бесился всё больше, потому что чувствовал себя нерационально виноватым: он должен был остановить этого дурачка, ещё точнее всё с ним обговорить! Но он ведь уже думал о том, как будет целовать при прощании своего Хана! Да и кто мог подумать, что Минхо решит на всё забить и полезть на амбразуру со своим вечным тупым желанием убедить да уговорить! Люди папы рыли носом землю, но не могли ничего найти. Они пытались выяснить, где Минхо, вот уже больше недели. Он не выходил на связь, его телефон был выключен, соцсети не обновлялись, почта молчала. Они пытались выяснить, не лежит ли где-то в больнице кто-то похожий на него (всем было понятно, что его вряд ли оставили невредимым, если он пытался настаивать на своём) — но ничего не добились, хотя шерстить послали лучших из лучших, кого смогли найти. В школе никто ничего о нём не знал, кроме официальной версии: приходил его папа и принёс заявление о том, что семья забирает альфу на месяц по семейным обстоятельствам. Кроме того, они выяснили, что папа Минхо пытался узнать что-нибудь о Ян Чонине — вроде как искал его. Но выяснил ли что-то, так и не было понятно. Опять же официально им сказали, что, естественно, никто ничего конфиденциального не сказал господину Ли, но как там на самом деле было... Они пробовали подкупить слуг в доме Ли, но те, до кого они смогли дотянуться, приходили ни с чем: времени было мало, чтобы порыскать основательно или втереться в доверие к тем, кто служил там дольше. А к таким они и не пытались подойти: это было рискованно, ведь никто не должен был знать, что семейство Ким Хондже копает что-то в доме Ли Чондо. Иначе скандала было не миновать. Поэтому да, время играло против них по всем фронтам: его не было, чтобы что-то подготовить основательно, и его не было, потому что чем дальше, тем меньше было надежды найти Минхо в адекватном состоянии и хоть что-то исправить. И каждый вечер, разговаривая с папой и слыша одно и то же "Пока ничего, сынок, пока ничего", Сынмин был готов лезть на стену от обиды и тревоги. Кроме этого, его ещё и Джисон бесил просто невозможно. То, что омега стал снова пить блокаторы, стало для него ударом, хотя он сам предоставил ему свободу выбора: он ведь лишь просил подумать над целесообразностью их применения. Но хуже всего было то, что и в этом он чувствовал свою вину: не мог сдержать свои животные порывы, не смог остановиться, выболтал всё насчёт того, чего хочет от омеги, — вот тот и испугался. "А кто будет тебе такому доверять, Ким Сынмин? Разве Хана знает тебя долго? И вспомни, что конкретно он о тебе знает?" — думал он с горечью. И всё равно это решение омеги, которое Ким не стал обсуждать с Джисоном, на которое не стал пенять, но которое острым ножом в спину застряло в его душе, выводило его на эмоции почище пропавшего Минхо. Больше он не чувствовал нежной ореховой пасты, когда обнимал своего Хана. Зато часто чувствовал, как зажимается в его объятиях омега, видел, как напряжённо иногда смотрит, когда Сынмин склоняется на ним, чтобы поцеловать. Порой Сынмину казалось, что каждому такому поцелую, каждому объятию, каждому ласковому слову Хана ведёт строгий учёт и пытается понять, не переборщил ли альфа с ними. Он нервничал, очень нервничал, его омега. Течка явно приближалась, и то, что Сынмин знал это, но не мог почуять её, выводило его из себя больше всего. Он ночами спать не мог, думая, что, может, Джисон уже готов, но не захотел сказать, не позвал — и сейчас мучается где-то в лав-отеле, не желая своего альфу, избегая его, отказываясь от него... от него! От Сынмина, который, несмотря ни на что, с каждым днём всё сильнее влюблялся в этого странного, гордого, встрёпанного и смешного, но такого прекрасного, такого пугливого и недоверчивого омегу. И всё сильнее становился зависим от него, от его настроения, от его желаний. И от его нежелания. Последнее ужасно, до чёртиков, до мучительной боли пугало Сынмина. Может, Джисон просто его не хочет? Может, жалеет уже, что отказался от Хёнджина? Может, хочет вернуть его, своего истинного? Иначе почему так робко выражает свою симпатию? Почему не позволяет обнимать себя так крепко, как хочется альфе? Почему сопротивляется любой ласке? Альфа внутри бушевал, громил стену и требовал, требовал — взять силой, забрать своё, пометить собой, затопить собой, уничтожить эту последнюю преграду: в конце концов, ты же альфа, Ким Сынмин! Самец ты или трусливая шавка?! Эти глаза, эти щёчки, эти губы... Посмотри, на них же полшколы косится! Да, ты разогнал вокруг него всех его недоброжелателей, ты надрал задницы всем, кто посмел даже просто усмехнуться в тот день, когда ты потребовал от Джисона признания — и подсел к нему в столовой на обеде, а потом обнял, когда вы выходили из неё, вызвав изумлённое аханье у всех. И Джисон ругался и краснел, но ведь ты видел: ему приятно! Он никогда не чувствовал себя таким защищённым, не так ли? Но ведь кроме врагов, у Хана были и есть и поклонники? Ты ведь не раз ловил на нём жадные взгляды и завистливые — на себе? Робкие, украдкой — но завистливые! И что же? Думаешь, они, эти, будут ждать, как ты? Будут деликатничать, если вдруг почуют его раньше! Они заберут его! Заберут у тебя! А ведь это ты смог его защитить! Ты готов на всё ради него! Ты отдашь ему всего себя! Так что тебя останавливает от того, чтобы взять его в конце концов по-настоящему? Да, он будет сопротивляться, но ведь он и раньше не всегда был в восторге от твоих решений, но потом смирялся! Смирится и с этим! Неужели ты не сможешь сделать так, чтобы ему понравилось? Ну, покричит немного, может, поплачет, но ведь потом... его сладкие стоны... его распластанное под тобой тело... его нежная кожа у тебя на языке и под пальцами... и там, внутри него, разве не будет так сладко, так приятно, что можно ради этого на всё пойти? Вот, что мучило, что томило альфу почти каждую ночь. И каждое утро он просыпался с диким стояком — и невозможностью дотянуться до любимого и такого желанного омеги. И только то, что у него была ещё проблема с Минхо, отвлекало его и не давало совершенно уйти в жуткий запой злобной тоски и разжигание в себе смелости, чтобы пойти и ...***
Джисону тоже было невозможно трудно. Он переживал за всех — и никому не мог помочь. Больше всего его тревожил, естественно, Чонин. Омега неохотно отвечал на его звонки, не всегда был в доступе. Он разговаривал вяло, твердил, что надо найти Минхо — и только тогда у него тоже всё будет в порядке, а пока всё просто нормально. Старший ходил узнавать о его успеваемости к его классному руководителю, потому что о школе Нини вообще разговаривать не хотел, — и выяснил, что учиться Нини стал немного хуже, но ничего критичного за эти полторы недели не произошло, работы он сдал вовремя, просто они не столь высокого качества, как это было раньше. На экране в скайпе лицо Нини было бледным, глаза тусклыми и ужасно равнодушными. Он постоянно позёвывал и признался, что почти не спит. — Нини, — дрогнувшим голосом спросил его в конце концов Джисон. — Ты... Тебе плохо? Омега вскинул на него огромные на осунувшемся лице глаза и вдруг заплакал. Вслед за ним заревел и Джисон. Хорошо хоть не было Ликса — а то бы их никто уже не смог остановить. — Мы найдём его, я клянусь тебе, — сквозь слёзы и сжатые зубы сказал Хан. — Ты пойми: он точно жив и, вероятно, здоров, а ведь это главное? — Я не могу без него, — прошелестел в ответ Нини, — понимаешь? Я ведь чувствую: ему очень плохо сейчас. Очень. — Он сильный, Нини! Клянусь тебе, он очень сильный! Мы найдём его! И вернём тебе! — Я знаю, что все делают это ради меня, ради него, Ким Хондже-щи — самый добрый и прекрасный человек... после моего папы, но тоже очень добрый! Он так мил со мной! Он так меня успокаивает, но я не могу, не могу! — Нини снова яростно завсхлипывал. — Я просто не могу! Хотя бы — пусть! пусть не рядом, пусть даже откажется от меня! — но чтобы я знал, что он здоров и счастлив! Я уже и так согласен, понимаешь?! — Милый, миленький мой, омежка мой, — бормотал Джисон, пытаясь, гладя экран, дотянуться до Нини, — всё будет хорошо, я обещаю, я клянусь тебе! Но пока было просто тяжко. Очень тяжко. Боялся Джисон и за Ликса, который просто пропал почти из его поля зрения. Нет, каждый вечер, почти ровно в десять, он был в своей комнате, но от него всё сильнее пахло тонкой коньячной нотой, и Джисон просто диву давался, как опекуны Ли до сих пор не спалили это. Хотя, скорее всего, им было просто пофиг. — Ликси, — как-то осторожно спросил он у брата, когда тот, доучив, наконец, все свои уроки, забрался в его кровать и, прикрыв глаза и мурча, нежился под ласковой рукой Джисона, перебирающего его волосы. На дворе была глубокая ночь — самое время переговорить о сокровенном. — Ликси... У вас с Хёнджином... — Нет, хён, — тут же перебил его Феликс. — Не бойся за меня. У нас ничего не было. Пока. Мы даже не целовались толком ни разу. — Правда? — с явным облегчением выдохнул Джисон. — Ты ревнуешь, хён? — хихикнул омежка. — Глупый, — недовольно толкнул его в плечо старший. — Я за тебя переживаю. — Тебе не за меня надо переживать, хён, — серьёзно сказал Феликс. — В этом плане он в опасности. — Что? — изумился Джисон. — Ах, хён, ты бы знал, какая у твоего истинного офигенная задница... ммм... Сказать, что Джисон изумился — ничего не сказать. Он просто выпал в осадок, ловя на дне пробирки свою челюсть. — Че... Чего? — Я его на днях полапал, — сказал Феликс, приподнимая голову и озорно блестя своими чудными невинными глазками прямо в широко раскрытые круглые глаза Джисона. — Он у меня такой... ну, знаешь... Не то чтобы робкий, но, кажется, боится сделать что-то не так. Так что это я его, скорее, подтолкну на кривую дорожку разврата, чем он меня. — Ликси, что ты такое... говоришь? — Джисон просто не узнавал в этом хитро улыбающемся чертёнке своего милашку-ангелочка. — А ты не пробовал полапать своего драгоценного Минни? — снова невинно улыбаясь, спросил Ликс и засмеялся над вновь расширившимися глазами старшего. Но поняв, что Джисон шокирован по-настоящему, он стал серьёзным: — Ну, брось, хён. Он же мой, понимаешь? Я уверен в том, что Хёнджин — мой. И мне хочется его ... попробовать, понимаешь? — Ликс! — не выдержав, вскрикнул Джисон. Младший тут же поднёс палец к губам, напоминая о времени и об опекунах, которые спали внизу. Джисон продолжил сварливо, но шёпотом: — Что ты говоришь! Ты говоришь... как будто ты — альфа! Но ведь если.. залетишь ты! — Что поделаешь, хён, — ничуть не смутившись, поднял брови Феликс. — Уж я такой. Но не переживай, до этого далеко, говорю же: мы даже не целовались. И не думай, я не буду прямо лезть к нему, заваливать его или вешаться ему на шею. — Он обидчиво хмыкнул. — Нет, конечно. Но если он захочет... если я пойму, что он готов... Я не буду его морозить, хён, вот и всё. А насчёт залететь... — Он внезапно чуть толкнул Джисона, выбираясь из его рук, которые всё это время всё так же, несмотря ни на что, продолжали обнимать дерзкого мальчишку. Ликс подошёл к своей школьной форме и сунул руку в карман брюк, доставая оттуда серебристую полоску — ленту презервативов. — Эта проблема вполне легко решается, хён. И не говори, что я веду себя как шлюха. Я его люблю, понимаешь? Джисон и не собирался называть так Ликса, но то, каким тоном было сказано последнее, заставило его прикусить язык со всеми его возражениями. А Феликс, не дождавшись их, добил: — И свою следующую течку я проведу с ним. И все остальные тоже. Я уверен в нём, понимаешь? Он нуждается во мне так, как никто и никогда не нуждался, а я... я нуждаюсь в нём не меньше. И секс в этом случае — вопрос времени. Как Джисону было не переживать за этого непослушного и самоуверенного омежку? Но, кстати, с презервативами — идея хорошая.
