Три орешка для дикой белки (18+)

— Не грусти, ну же. Не грусти, омежка. Сынмин мягко обнял Джисона сзади и прижал к груди его дрогнувшую от неожиданности спину: альфа подошел внезапно, Джисон задумался, и его лицо и впрямь выражало тоску. Запах согретой июльским солнцем берёзы он услышал за несколько секунд до объятий неугомонного альфы, но как-то не сообразил, что надо бы насторожиться. Просто он сегодня с утра на нервах: поругался с опекунами из-за своей течки. Он спросил Анчона, сможет ли он оплатить ему спецотель снова, но у старшего омеги было плохое настроение, и он разразился злобной речью о том, что ему надоели такие траты: месяц назад Феликс, теперь Джисон, сколько можно. — Но вы же понимали, что так придётся делать, когда брали себе омег в приемыши, — еле сдерживаясь, сказал Джисон. — И вы заставляете нас жалеть об этом в последнее время слишком часто! То по ночам хохочете, как ненормальные, то одежду вам новую из-за испорченной старой, то вот теперь — пожалуйста, снова течка! Анчон сказал это нарочито громко, при муже, который только что вошёл в кухню и наливал себе молока в хлопья. Джисон яростно покраснел и сжал ложку. — Как вам не стыдно, Ли Анчон-ши, — тихо и гневно сказал Ликс, который даже зажмурился от обиды за брата, когда ему бросили это странное и нелепое обвинение. — Разве мы в этом виноваты? — Найдите себе альф — и все дела, ребят, — вполне спокойно и мирно предложил им отчим Ли Сопхе. — Мы не против, только пусть с бабками и презиками. — Он пошло хохотнул и подмигнул Анчону. — Это ведь очень сладенько, чего вы? Джисон и Феликс, алые от смущения, переглянулись, и Джисон отшвырнув ложку, быстро вышел из-за стола и убежал в свою комнату. Сопхе лишь вслед ему посмотрел. И этот взгляд совершенно не понравился Феликсу. — Такой красивый, — пробормотал альфа. — Неужели никто не хочет взять себе этакий орешек? — А тебе лишь бы взять, — тут же взвился зло Анчон и раздражённо кинул Феликсу: — Скажи своему психованному братцу, что денег я дам. Но в следующий раз пусть копит сам. И вообще, все приличные люди в его возрасте уже подрабатывают. Вот и ему пора переставать сидеть на нашей шее. Пусть идёт в кафе жопой своей вилять, а не перед нами тут характер свой показывает. Тоже мне... — Он учится, — тихо напомнил Феликс, сжимая в руках салфетку и еле удерживаясь от того, чтобы не швырнуть её в злое лицо опекуна. — У нас школа... — А я и говорил, что нечего вам в такую сложную школу ходить! — крикливо ответил Анчон. — Каждый сверчок знай свой шесток! А эта цаца своего места сроду не знала. Он, вишь ты, из благородных! Чеболь хренов! Вот пусть и ищет себе богача, папика какого-нибудь, чтобы в течки его благородную задницу обхаживал да денежки ему давал! Ликс не выдержал: — Вы очень жестоки! — ломко крикнул он. — Вам ведь платят за нас, и неплохо платят. А Джисон и так у вас почти ничего и не просит. За что же вы так? Это бесчестно и несправедливо! — А ты наши деньги не считай, щенок, — осклабился, вступаясь за супруга Сопхе, — нам платят — мы вас кормим и одеваем. А течка... что же, найти на такую задницу счастья — не велика задача! Пусть обращается, могу из своих ребят кого подсказать. — Заткнись, старый ты хряк! — визгливо крикнул Анчон. Слушать, как супруги в очередной раз ссорятся на почве ревности старшего омеги, — который, кстати, всё чаще и чаще пенял своему толстому альфе на то, что тот заглядывается на молодых, и не брезговал укорять его и приёмышами тоже, — Феликс не стал и сбежал из-за стола. Этот разговор с определёнными купюрами, чтобы пощадить чувства старшего, Феликс передал Джисону, когда вернулся в их комнату, где тот, глотая слёзы, собирался в школу. Они не стали ждать, пока отчим выгонит машину — ушли сами, пешком. Вышли пораньше, успели на автобус и не опоздали даже. Слова опекунов больно ранили Джисона. И он и впрямь задумался о подработке. И о том, как сказать Сынмину, что он передумал, что не хочет, чтобы его первый раз был в жару и бреду течки. Что вообще не хочет пока ничего. Ну, как не хочет. Боится. Очень боится, что Сынмин не сможет сдержаться и сделает ему очень больно. Всё чаще он вспоминал свой жуткий первый опыт общения с альфой на почве желания. Вернее, с альфами. И от одной мысли, что Сынмин вот так же от его запаха, от его стонов, от вида его тела превратится в дикое животное, нападёт, будет терзать, — от одной мысли об этом Джисону становилось дурно, его начинало подташнивать, и он хватался за коробку с блокаторами и глотал очередную таблетку. Хан понимал, что должен, обязательно должен всё сказать Сынмину, всё объяснить ему, но не мог. Не находил слов. Ведь он видел, он чувствовал: альфа ждёт его течку. Он так жадно обнюхивает его, думая, что делает это незаметно. Он при каждом удобном — и неудобном — случае присасывается к шее омеги, лижет жадно его ключицы, все норовит потрогать грудь, которая, как известно, чуть припухает в течку и становится безумно чувствительной. А уж прислониться к омеге сзади и потереться о него постоянно полунапряжённым пахом — это и вовсе стало обычным делом теперь. И что самое страшное — Джисону это нравилось. С каждым днём всё больше. Течка ведь и на него действовала определённым образом. Его организм чувствовал рядом альфу. Разбуженный так не вовремя появившимся истинным, он быстро нашёл жаждущего самца рядом — и тянулся к нему. И Джисон иногда просто не в силах был вырваться из цепких, сильных, таких божественно прекрасных и правильных на его теле! — рук. Но иногда его накрывало страхом, и он еле удерживался от того, чтобы не закричать, отталкивая альфу, а то и не ударить снова гладящего его украдкой в столовой по бедру Сынмина. И в этих мучительных метаниях прошло полторы недели. Его разрывало внешне — между Нини и Ликсом. Его разрывало внутренне — между желанием отдать всего себя Сынмину и страхом перед ним. Он был измучен, плохо спал, вздрагивал от каждого звука, на уроках не мог сосредоточиться, своими ответами невпопад огорчал любимых преподавателей на радость троице Чхве, которые истекали ядом зависти, но сказать напрямую ничего не смели. А сегодня ещё это. Он не привык к вот таким крупным ссорам с опекунами, они были для него почти мебелью — с их-то пофигизмом в отношении всего, что не касалось денег. И что теперь делать, он не понимал. На мыслях о своей беспомощности и своём пиковом положении его и поймал Сынмин, мягко прижав к себе на глазах у всех в коридоре. Джисон вышел сюда, чтобы не принимать участия в очередном обсуждении одноклассников: куда пойти развлечься в субботу. На эти развлечения денег у него не было, так что разговоры только травили его и без того изъязвленную душу. Тёплые объятия альфы внезапно не разозлили омегу, хотя он терпеть не мог, когда к нему вот так подбирались со спины. Но Сынмин пах так мягко и успокаивающе, он так ласково и вовсе не пошло прижался носом к его затылку — Джисон обожал, когда он так делал, — что омега, на секунду зажавшись, тут же расслабился и, чуть помедлив в нерешительности, откинул голову на плечо альфы. Тогда замер уже Сынмин, а потом вдруг счастливо выдохнул и восхищённо прошептал: — Ты не сердишься, Хана? Прости, я не хотел пугать. Просто ты был таким серьёзным. Скажи, что беспокоит тебя, и я всё решу. Когда был счастлив, Сынмин на себя порой был не похож, это Джисон уже для себя отметил. Он прикрыл глаза и грустно усмехнулся: — Хочу найти Минхо и дать безопасность Ликсу и Чонину. Объятия альфы стали крепче, а запах слегка привял. Но Джисон потёрся о его плечо своей головой, и Сынмин, грустно хмыкнув, сказал: — Хреновый из меня джин, Хана. Не могу исполнить ни того, ни другого. Но может, мне повезёт с твоим третьим желанием? "Оно тебе точно не понравится, хороший мой, — печально подумал Джисон и почувствовал как губы Сынмина очень деликатно и мягко прикоснулись к его щеке почти братским, но таким сладостным поцелуем. — Впрочем... Я и сам в нём не уверен. Особенно, когда ты такой." — Не бойся за Чонина, Хана, — сказал Сынмин, продолжая обнимать его легко и нежно, — к моему папе никто не сунется: у него есть свой, известным очень многим способ разбираться с теми, кто посмеет его тронуть. Кстати... — Сынмин замялся, а потом как-то смущённо и торопливо продолжил: — Мой папа хочет с тобой познакомиться. Очень хочет. Джисона невольно шатнуло от неожиданности, так что Сынмин вынужден был его подхватить. Испугавшись, он вынудил омегу усесться на подоконник и раздвинуть ноги, чтобы Сынмин встал между ними и мог вблизи рассмотреть побледневшее лицо Хана. Омегу эта поза крайне смущала, ведь на них теперь пялились в коридоре абсолютно все, а неугомонный и совершенно бесстыжий альфа лишь усмехнулся ему прямо в глаза и прищурился: — Что, испугался? — Умеешь же ты новости сообщать, — уязвлённо ответил Джисон. — Отпусти, я не хочу здесь сидеть. — Сказал как есть. Папа приглашает нас с тобой в субботу в ресторан "Флавос". И увы, я не могу принять отказ. Сиди, так как ты явно не очень хорошо стоишь на ногах. — И наглец положил свои ладони на колени Джисона, начиная их мягко поглаживать. — Я боюсь твоего папу. Ты сам мне говорил, что его все боятся — я тоже его боюсь. И потом: с чего вдруг? Почему он хочет видеть меня? Убери руки, иначе я тебя пну. — Ты мой омега, Хана, как ему не хотеть познакомиться с тобой? Конечно, он хочет. Мы ведь с ним семья. Какие руки? Эти? — И он чуть сжал колени — так, что Джисона мягко качнуло волной легкого и приятного возбуждения. Он изумлённо распахнул глаза и недоверчиво уставился на довольно усмехнувшегося при виде такой реакции Сынмина. — Ты что, всех своих омег с папой водишь общаться? — пробормотал омега, отходя от ощущения. — На нас все смотрят, перестань ко мне приставать! Это бесчестно, и мы об этом говорили! — Нет конечно, — пожал плечами Сынмин, — зачем всех. Но разве ты считаешь, что ты такой же, как все, для меня, а, Хана? Мой папа хочет видеть именно и только тебя. Тебе точно объяснить почему? Сам ты этого так и не понял? Или это никак не сочетается с твоими планами на будущее? Только подумай над ответом, омега, от него очень многое зависит. А что касается бесчестного — бесчестно отговариваться отмазкой "На нас же смотрят" постоянно, хоть бы что-то новое придумал, чтобы мне отказать. В голосе альфы звучало уже не только раздражение. Он говорил тихо, но явно начинал психовать, обиженный и чувствующий себя отвергнутым. Джисон внезапно очень остро это понял — и ему вдруг стало нестерпимо стыдно перед старшим. "Да какого чёрта-то? — подумал он, глядя в горячие, обиженные и такие преданные, такие открытые для него глаза. Глаза ни разу его не предавшего, ни разу ему ни в чём не отказавшего человека. — Боже, как же ты на щенка похож! Милого, доброго, честного. Такого невыносимо открытого для меня! Минни, мой Минни..." — Мой ответ? — спросил он, беря лицо Сынмина в свои ладони. — Тебе важен мой ответ, альфа? Он медленно наклонился к замершему Киму и на несколько секунд приник губами к его губам — таким сладким, так беззащитно приоткрытым в удивлении, как будто целовал Джисон какого-то робкого простачка-первоклассника, новичка, а не Короля "Кон-Мёндо", жестокого и беспощадного, плевать на всех хотевшего злодея Ким Сынмина. Целовал на глазах у всех, под общий "ах!" — и шепотки, кусающие острым морозцем по спине, рукам и шее. Поцелуй был коротким и робким. Но Джисону и он дался нелегко, он быстро отстранился и замер, ожидая реакции альфы. — Ты пристаёшь ко мне, Хана? — тихо спросил тот, распахнув прикрытые во время поцелуя глаза. — Именно, — дёрнул бровью, пытаясь улыбнуться дрожащими губами, Джисон. — Плохо пристаёшь, — прошептал Сынмин. — Надо всё, что делаешь, делать качественно. Иди сюда, научу. — И он осторожно, но решительно пригнул к себе Джисона за шею и крепко и страстно поцеловал его, прихватил пару раз губами, чтобы облизать, прикусил и отпустил под дружное "вау!" и аплодисменты почтеннейшей публики. Джисон открыл глаза и утонул во тьме зрачков Сынмина, затопивших радужку. — Вот так надо, Хана. Тебе стоит чаще практиковаться. Джисон не остался в долгу. Он медленно, показательно облизнулся и опустил ресницы, отводя взгляд в сторону. — Я учту, учитель Ким. Сынмин резко выдохнул, опустил руки на бёдра Джисона, ощутимо выше колен, хотел что-то сказать, но тут прозвенел звонок, и Джисон торжествующе потребовал: — Отпусти, у меня биология, контрольная. Сынмин отступил на шаг, давая Хану спрыгнуть с подоконника, но потом снова схватил омегу в объятия и прижал к себе, шепча на ухо: — Репетитор по биологии не нужен? Возьму недорого. — Пусти, — засмеялся Джисон, даже не пытаясь вырваться, это было всё равно напрасным трудом. — Не нужен. — Костюм для встречи с папой я привезу с собой в пять, примеришь. А я оценю. В твоей комнате, да? — Ещё чего, — Джисон попытался оттолкнуть альфу — и тот почти отпустил его, держа на вытянутых руках за плечи. — Зачем ещё? — Чтобы чувствовать себя нормально в самом дорогом ресторане Сеула и рядом с моим папой, — спокойно ответил Сынмин и прищурился: — Я не дарить тебе его собрался, это аренда. — У меня нечем распла... — начал было язвительно Джисон, но тут же умолк, хотя было уже поздно. Сынмин снова рывком прижал его к себе и опалил ухо шёпотом: — О, мы что-нибудь придумаем. — Пошляк! — возмутился Джисон. — Пусти, я и так уже опоздал! — А это залог, — быстро сказал Сынмин и чмокнул его в щёку, потом отпустил и, насвистывая, пошёл к своему кабинету. Джисон возмущённо ахнул, но предотвратить покушение не успел, так что ещё где-то минуту стоял, провожая взглядом наглеца и... с мягкой улыбкой поглаживая след поцелуя. Про контрольную он соврал. Однако это не меняло главного: всё усложнялось. Потому что Джисон действительно очень сильно опасался Ким Хондже. Сынмин был единственным сыном одного из представителей теневого бизнеса, серьёзного такого представителя. Сынмин ведь ничего не утаил от него там, в доме. Конечно, для своего чада Хондже должен был хотеть кого-то гораздо богаче, влиятельнее, красивее, в конце концов, чем несчастный сирота, чей отец был в тюрьме, а сам он воны ломаной не имел за душой. Вон, ему даже на течку, чтобы спасти себя от домогательств собственного отчима, денег приходится клянчить. Кто он вообще в глазах этого омеги? Ну, да, Ким Хондже помог, конечно, с Нини, выручил малыша и не раз, и тот с восхищением и благодарностью отзывался о нём, но ведь сделал он это явно не из благосклонности к нему, Джисону. Он сделал это по просьбе сына. Да, Сынмин не раз говорил, он всеми силами намекал ему что то, что между ними, — это то самое, настоящее, что омега входит в планы Сынмина, но входит ли несчастный нищенка в планы на самого Сынмина его папы? В общем, у Хана просто кругом пошла голова от этих вопросов, на биологии он сидел как чумной, не понимая ни слова из обычно такого понятного объяснения учителя. Он ждал этой субботы как дня исполнения смертного приговора, надумав себе всякого. Сынмин приехал раньше, в четыре, а сам ужин был назначен на семь. Костюм, привезённый им, был действительно шикарным. Опекуны укатили за город к друзьям, Феликс, естественно, был у Хёнджина, и, пользуясь этим, Сынмин быком попёр прямо в омежью комнату — типа как донести дотуда тяжёлую вешалку с костюмом. Они были одни в доме, и это очень тревожило Хана. Но помогало то, что времени было мало, а дел много. Сынмин вёл себя прилично, не приставал, просто завалился на постель Джисона, взял его подушку в руки, прижался к ней лицом — и замер, больше не откликаясь ни на какие шутливые или сердитые замечания омеги. Джисон быстро сходил в душ, высушил и уложил волосы, нанёс лёгкий макияж, а потом повернулся, чтобы взять костюм, и сказал: — Мин, хватит изображать статую "Альфа-нарик дорвался до запаха омеги". Выйди. Мне переодеться надо. — Я закрою глаза, — невозмутимо ответил Сынмин. — Они у меня и так закрыты, я не буду подглядывать. — Выйди, прошу, — тихо и устало повторил Джисон. У него и впрямь силы были на исходе. Более того, он вдруг именно в этот момент почувствовал, что на грани. Что идёт по лезвию. И не он один это почувствовал. Сынмин открыл глаза и быстро поднялся с постели. Он подошёл стоящему у окна с опущенными плечами Джисону и мягко его обнял. — Что с тобой, малыш? — мягко спросил он. Может, это и стало последней каплей — вот это короткое и звонкое, как щелчок курка, слово "малыш". — У меня течка не сегодня-завтра, — сказал Джисон, закрывая глаза в этих объятиях и понимая, что всё. — И мне не дают денег на отель. Я боюсь, что ты, почуяв меня течным, накинешься и порвёшь, что мне будет больно. Я не хочу, чтобы мой первый раз был в течку, ненавижу саму мысль, что это будет необходимость, что я буду животным, а не человеком в этот момент. Чонин умирает от тоски, а я ничем не могу ему помочь. Ликс постоянно пропадает с моим истинным, и я не могу за ним проследить, чтобы с этим дурачком ничего не случилось. Я боюсь твоего папу и не хочу, совсем не хочу никуда идти. Я никто, я не достоин тебя. И он это поймёт, если ещё не понял, и меня возненавидит, прикажет тебе меня бросить. И я стану причиной того, что вы снова поссоритесь. Я не сплю толком всё это время, мне постоянно хочется реветь. Мне так плохо... так плохо, альфа... Он выговорил всё это до конца, ровным голосом и с отрешённым лицом. Выговорил — и чуть не потерял сознание от боли, которая обрушилась на него, как будто, проговорив все это, он открыл в душе заслонку, сдерживавшую всё это время эту жуткую боль. Он рухнул в объятиях Сынмина и зарыдал. Зарыдал так, как никогда, наверно, не рыдал — отчаянно, с воем, со всхлипами, с дикой трясучкой. Зарыдал и закричал, как кричат маленькие дети, которые и сказать-то не могут, что не так и где болит, только этим криком будят во взрослых вину, понимание и безумное желание помочь. — Брось меня, прошу! — кричал, захлёбываясь и задыхаясь, омега. — Отпусти меня! Я ужасен, я ни на что не годен! И рядом со мной никто не счастлив! Никто! Я никого не могу спасти, понимаешь?! Мой папа... Он умер рядом со мной! Отец в тюрьму пошёл — рядом со мной! Да что там! Я и себя не могу спасти! И тогда, там, если бы не Сонхва, меня бы и не было уже! Меня бы порвали, уничтожили ещё там! Я абсолютно бесполезен! Моё проклятие, да? Моё проклятие? Я постоянно лезу в драку — чтобы постоянно всем проигрывать! Почему? Потому что я боюсь! Слышишь? Я и тебя тоже — боюсь! Такого хорошего, такого доброго — а я и в тебе ищу лишь угрозу, понимаешь?! Понимаешь? И истинного я смертельно обидел, потому что увидел в нём только угрозу! Я трус, понимаешь? Хотел быть альфой, а сам хуже любого трусливого омеги, понимаешь?! Сынмин понимал мало что. Ему и не до понимания было. Он болезненно выхватывал из речи Джисона, дрожащего, бьющегося в его руках, отдельные слова, фразы, которые кололи и язвили его сильнее всего. Омега его боится. Его омега ранен его отношением, он опасается, что Сынмин его уничтожит, сорвавшись и взяв его грубо и жёстко. Его омега пытается сказать ему что-то очень важное, но Сынмин не может понять его бессвязную речь, а значит — не может по-настоящему помочь. Значит, он поможет, как сможет. Он обнял Джисона, обхватил его, силой усадил на постель и дальше слушал его невнятную, горячую, полную боли и ужаса исповедь, сидя с ним на руках, грея его собой, постепенно пытаясь успокоить своим запахом. Он задыхался от горечи ореха, заполнявшего, травившего его, но не отпускал. Когда омега выкричался, когда стал только плакать — с отчаянием обиженного ребёнка — Сынмин стал ласково гладить его по спине и голове, осторожно, но упрямо направляя потихоньку его лицом в сгиб шеи, к пахучей железе и, прикрыв глаза, старательно выпуская успокаивающие феромоны, чтобы они ни в коем случае не показались омеге агрессией и попыткой его усмирить. Сынмин никогда почти этим не пользовался, но на уровне инстинкта понимал, как это делать. Когда омега стал плакать тише, перейдя на тихие всхлипывания и подвывания, Сынмин заговорил, используя мягкий и глубокий, бархатный тембр альфы: — Мой любимый... Мой самый любимый... Хана... мой Хана. Тише, мой омега, тише... я рядом, слышишь? Я — рядом... И никуда не уйду, никогда не брошу тебя и никому тебя не отдам. Ты больше не один, мой омега, слышишь? И больше тебе не надо драться в одиночку. Я рядом, Хана, рядом. Я всегда встану рядом — и буду драться с тобой заодно. А ещё знаешь, кто рядом, мой омега? Рядом мой папа. Он тебя уже любит, понимаешь? Он любит тебя, он тебя никогда не обидит, хотя бы потому, что я люблю тебя. Люблю, омега, слышишь? Джисон притаился в его руках. У него были всё ещё зажмурены глаза, из-под мокрых, слипшихся кукольными стрелочками ресниц всё ещё катились слезы, но он явно уже прислушивался, робко сжимая пальцами обеих рук ладонь Сынмина. Альфа взял паузу, целуя нежно, едва касаясь, висок и макушку своего ненаглядного малыша. Такого малыша... — Я не трону тебя, Хана, слышишь? — начал он тихо. — Я не трону, пока ты не захочешь этого сам. Я не пущу тебя в отель, это небезопасно. Но я отвезу тебя в дом отца и оставлю там, если ты прикажешь мне уйти. Клянусь тебе. Я безумно — да, безумно! — хочу тебя, мой омега, но ни за что не стану делать ничего против твоей воли. Поверь мне. Доверься мне. Я не сделаю тебе больно, каким бы гоном меня ни ударило. Слышишь? Скажи... Ты веришь мне? Джисон молчал, умолк и Сынмин. Он продолжал качать омегу в своих руках, мягко целовать в макушку, щёчку, висок, поглаживать плечи — едва касаясь, мягко, ненавязчиво. Но сердце альфы трепыхалось на последнем издыхании. Ему было больно — физически больно из-за молчания омеги. И когда Джисон всё же выдохнул тихое "Да, верю.." — Сынмин зажмурился и весь внутренне сжался от страха, что безумную радость, которая огненной волной окатила его тело, Джисон примет за злое торжество хитрости или обмана. И он снова зашептал: — Спасибо... Спасибо, мой омежка, спасибо, что веришь. Я люблю тебя, Хана. Я так тебя люблю... — Нас ждёт твой папа, — вдруг тихо сказал омега. — Он нас ждёт в ресторане. Как же... — Я позвоню ему и всё объясню, — засуетился было Сынмин. Но омега остановил его: — Нет. Мы поедем. — Но как же... — Сынмин растерянно осмотрел припухшие глаза и раскрасневшееся лицо своего Хана. — Попроси отсрочки на полчаса. Я попробую привести себя в порядок. Я не хочу с первой же встречи показаться ему невежей. Ведь он тебя так ждёт. — Нас, — помотал головой Сынмин и внимательно заглянул в тревожные и недоверчивые глаза. — Нас, Хана. И тебя, может, больше, чем меня.