25.
21 января 2022 г., 13:14
— Скажи честно, Джисон, мой сын тебя чем-то обидел? — На удивлённый взгляд омеги Хондже чуть нахмурился. — Когда вы приехали, у тебя были глаза заплаканными. Я ведь знаю, что Сынмин не подарок, так...
— Нет, нет, Ким Хондже-щи, нет! —торопливо воскликнул Джисон. — Ваш сын никогда, ни разу не обидел меня! Он очень добрый и хороший! Он просто невероятный!
Хондже не смог скрыть довольную улыбку, которая невольно изогнула его губы и смягчила напряжённое лицо. Он понимал, что омежка перед ним немного пьян, поэтому — такой зажатый, стеснительный и смущённый в начале встречи, когда он едва мог несколько слов сказать и постоянно кидал умоляющие взгляды на явно чем-то расстроенного Сынмина, — Джисон сейчас и говорил так торопливо и горячо. Ведь Хондже, сразу по их лицам, по чуть дрожащим пальцам омеги, по резковатому и агрессивному запаху сына понял, что опоздание у них было не просто из-за пробок. Что они или поссорились, но потом помирились из-за этой встречи, или у них что-то происходит сложное в отношениях.
Но ребята держались неплохо, старательно делали вид, что рады быть здесь и видеть его, что всё в порядке и просто отлично. Джисон чуть расслабился, когда Хондже не стал расспрашивать омегу о его жизни. А зачем, если он и так всё о нём уже знал и даже проникся симпатией и к этому так пострадавшему мальцу, и к его названому братишке, чья судьба вообще была очень трагичной и вызвала у Хондже особо сильные переживания — по своим причинам. В принципе истории всех троих омег, оказавшихся в поле его зрения, поражали Кима, хотя он, конечно виды повидал. И не такие ещё виды. Но эти ребята держались, пытались учиться, смиряли и покоряли альф, которые никому и никогда до этого не покорялись. И взрослый, опытный омега невольно испытывал к пассии своего сына и его друзьям невольное уважение.
А Нини... Малыш Нини вот уже больше недели был самой большой и тёплой заботой Хондже. Дикий, как и говорил Сынмин, постоянно испуганно отказывающийся от проявлений доброты, не смеющий вначале и глаз поднять на старшего, он оказался очень милым, искренним и пылким мальчонкой, благодарным и отзывчивым на ласку, удивительно деликатным и тактичным.
Старший Ким почувствовал себя настоящим победителем, когда пару дней назад Ян впервые одарил его робкой улыбкой в ответ на добрую шутку и впервые позволил помочь себе помыть посуду, хотя до этого сердито пыхтел, когда Хондже пытался это сделать или намекнуть, что есть прислуга. Они разговаривали, и Нини тогда впервые не ушёл сразу после ужина в свою комнату, а продолжил жарко рассказывать Хондже о новой графической программке, которую нашёл в качестве предложенной для апробации технологии на одном из сайтов. А потом они сели перед компом в комнате Нини, и тот с удовольствием показал старшему омеге свои работы с компьютерной графикой. Хондже восхищался так искренне, смотрел такими широкими глазами и так восторженно, что алый от смущения, гордости и радости омежка даже не заметил, как пару раз Хондже погладил его по голове и по руке, хотя всё это время любое касание воспринимал почти болезненно, за что потом виновато извинялся. А уж когда Хондже с искренним восторгом сказал, что гордится Нини, так и вообще позволил себя приобнять. Коротко и неловко — но позволил.
Мальчику нужно было это тепло, он страдал от того, что его истинного не было рядом. И не только потому, что он слишком рано пробудил своего омегу, который пока был слабым, капризным и постоянно теперь требовал ласки и человеческого тепла, не имея возможности их получить. Именно поэтому, вопреки своей болезненной боязни тактильного контакта (Хондже узнал и это, у него работали профессионалы), Нини вынужден был тянуться к старшему — единственному, кто был рядом. При обычных обстоятельствах Хондже никогда не смог бы так быстро завоевать право касаться его.
Но была - увы - и другая причина. Нини, хотя он сам пока ещё этого не понял, был уже не один. Гон, хотя и химический, сделал своё дело, а Минхо, хотя и был всем известным блядуном, оказался не таким уж и проворным. Поэтому, ребята, презервативы по-прежнему вещь.
Хондже был беременен трижды, хотя только одна беременность была удачной. Но особенности ранних сроков он знал превосходно, да и была у него чуйка на это (род занятий, как говорится, давал возможность потренироваться) — так что и без врача, и без тестов, по запаху и специфическому поведению омеги понял, что надо как-то готовить Нини к тому, что он станет папой гораздо раньше, чем, наверно, хотел. И вопрос о его безопасности теперь был не просто вопросом об одном омеге. И оберегать его теперь надо было особым образом.
Об этом и хотел Хондже поговорить с Сынмином и Джисоном, поэтому и попросил о встрече раньше, чем они планировали с сыном: договаривались вообще-то спокойно посидеть дома у Хондже, когда вся эта нервотрёпка с Минхо и Нини закончится. Сынмин удивился просьбе, но возражать не стал, пообещал, что они придут, поспорил насчёт ресторана, сказав, что Джисону будет неудобно, что он не привык. То есть — отвык.
— Пусть снова привыкает, — решительно сказал Хондже. — Дело не в ресторане, дело в том, как мы с тобой будем в нём себя вести. И до него. Купи ему отличный костюм и скажи, что не даришь, а даёшь в аренду. Закажем самое вкусное из самого простого. Пусть видит, что мы ценим его, что он теперь один из нас. А значит, всё это снова ему доступно. Может, это напомнит ему о чём-то приятном.
— Вкусное не поможет. Он тебя боится, — хмуро ответил Сынмин, не особо, правда, бычась, к удивлению Хондже.
— И это выдаёт в нём умного и дальновидного человека, — спокойно кивнул омега. — А вот ты меня разочаровываешь: вкусное ещё никогда никого не подводило. Как вполне опытный альфа ты должен бы это знать. Что до твоего омеги, дать ему понять, что опасные люди могут быть прекрасными людьми, когда играют на твоей стороне, — моя задача. Твоя задача — затащить его туда.
И Хондже не пожалел о своём решении. О том, что ресторан привёл Джисона в восторг, говорило всё: то, как омежка восторженно оглядывал изысканный интерьер, как невольно поглаживал пальцами шелковистый узор на вышитой скатерти, как поддержал разговор Хондже о прекрасном мягком освещении, которое делало атмосферу просто волшебной и очень уютной. Джисон смутился, когда ему предложили выбрать из меню, так что Хондже быстро и ненавязчиво порекомендовал юноше отличное мясо и получил в ответ очень благодарный взгляд и полное согласие. Сначала Джисон отказался от вина, но старший сказал, что именно к этому блюду здесь подают великолепное красное, без которого вкус не будет столь безупречен. И Джисон тут же его послушался.
В общем, омега сына очаровал Хондже уже через полчаса полностью, поэтому он никак не мог спустить Сынмину опухшие от явных слёз глазки Джисона. Разговор у них шёл плавно, они много смеялись. Хондже, будучи очень опытным, взял инициативу в этом разговоре на себя и рассказывал о своём прошлом — до рождения Сынмина, — эмоционально делился небольшими байками из детства сына (от которых Джисон заливался искренним смехом, а Сынмин смущённо шипел и цокал, но и в его глазах вспыхивали добрые ностальгические огоньки: ему было приятно, явно приятно, что папа так бережно хранит в памяти то прекрасное, что было у них до страшной и трагической смерти отца). И через какое-то время даже и он расслабился: начал рассказывать о том, какие иногда бывают казусы на их уроках. А Джисон отважился рассказать пару историй из своего детства. Они заканчивались немного нервно закушенной губой и лёгкой пеленой слёз, но Хондже так тепло и ласково переспрашивал о второстепенных деталях, что Джисон, увлекаясь ими, терял нить рассказа, которая могла привести к болезненным моментам.
В общем, вечер шёл просто прекрасно, и все его участники уже вполне чувствовали себя как среди понимающих и добрых друзей. Но Хондже оставался полностью хозяином положения и помнил о том, с чего всё началось. Так что, как только Сынмин отошёл позвонить, он тут же прервал свой весёлый рассказ об отдыхе на Кубе, куда ездил до свадьбы с отцом Сынмина, и попробовал допросить Джисона о следах истерики на его лице по всем правилам жанра: пользуясь своим обаянием и чуть замутнённым, благодаря отличному, но достаточно крепкому вину, состоянием собеседника. И получив жаркое и искреннее восхищение своим сыном в ответ, он ... окончательно растаял сам. Именно в этот момент он поклялся себе, что сделает всё, чтобы его такой вспыльчивый, такой суровый и иногда откровенно жестокий сын никогда не потерял этого чудесного мальчишку.
Мальчишку, которого срочно надо было куда-то пристраивать подальше от альф, ведь они, проходя мимо их столика, стали вдруг принюхиваться и пристальнее поглядывать на юного омегу. Омегу, у которого начиналась течка. Сам Хан этого, очевидно, не чувствовал. Или был так неопытен, что не понимал себя и опасности не ощущал.
Он преданно смотрел на старшего и говорил:
— Понимаете, Ким Хондже-щи, я ведь ни с кем до него не встречался. Но я всё равно знаю, что он прекрасный альфа! Так что не подумайте! Он очень обо мне заботится, вот. Очень.
Хондже оставалось лишь горько сожалеть о том, что он настоял на вине: Джисон был явно крайне неопытным, а дорогое вино дало ему по мозгам просто невероятно. И вот теперь он будет встречать свою течку в таком состоянии? Это было недопустимо. Тем более, что Хондже прекрасно понимал, что его сын рассчитывает провести с Джисоном эту течку. И омега должен был быть полностью в адеквате, чтобы разошедшийся альфа не порвал его, пользуясь тем, что он не может чётко выразить свои ощущения и чувства.
Когда вернулся Сынмин, всё лишь усложнилось. Хонже увидел, как в его глазах, когда он склонился над омегой, садясь, зажёгся такой хищный огонь, такая страсть, что старший понял: Джисона не от левых альф надо сейчас спасать, а от собственного сына. И прежде всего — ради него самого. Но Сынмин уже сидел рядом с мечтательно глядящим в окно на украшенные огнями деревья у ресторана омежкой, его руки уже крепко обхватывали юношу и собственнически поглаживали гибкое стройное тело.
— Сынмин, мы с Джисоном выйдем, да, милый? — ласково погладил Хондже лежащую на столе руку младшего омеги. Тот удивлённо посмотрел на него, но лишь покорно кивнул.
— Куда? — неожиданно хриплым голосом спросил Сынмин, сжимая пальцы на бедре и плече омеги так, что тот невольно поморщился от боли.
Хондже, прекрасно понимая, что Сынмина накрывает, лишь обворожительно улыбнулся:
— Освежиться, куда же ещё? Ну же, милый, пойдём? — И он, выйдя из-за стола, протянул руку Джисону. А потом перевёл взгляд на напряжённо на него глядящего Сынмина и негромко приказал голосом на пару тонов ниже, гневно урчащим: — Отпусти. Быстро.
И альфа послушался, он выдохнул и прикрыл глаза, выпуская растерянно моргающего парня из рук. Джисон послушно опустил свою ладонь в руку Хондже, и тот тут же прижал его к себе, окутывая своим защитным агрессивным запахом. От этого Сынмин начал приходить в себя: феромоны течки желанного омеги стали испаряться, и он взглянул на Хондже уже вполне трезвым взглядом.
Тут же на лице его отразился ужас:
- Бля... Пап... Спа.. Спасибо. Я...
Хондже лишь кивнул и сказал:
— Мы скоро. Расплатись и жди нас в машине. Скажи, чтобы Лиюна заменили Джоном, он бета. — И быстро повёл Джисона в уборную.
По дороге на него рычали альфы, чувствуя агрессию, но Хондже было наплевать.
— У меня течка начинается? — тихо спросил его Джисон, когда он быстро зашёл в комнату шикарной уборной и, втянув юношу за собой, запер дверь.
— Да, милый, — ответил Хондже и быстро достал из портмоне таблетки, которые всегда носил с собой именно на такой вот случай — для себя. — Такое бывает, не переживай. Вот, выпей. И запей этим. — Он кивнул на бутылочку с питьевой водой, стоящую у зеркала.
И Джисон, даже не спросив, что это такое и для чего, просто покорно выпил. Хондже отметил для себя, что надо бы провести с омегой беседу по поводу границ доверия, но, глядя в утомлённые, почти сонные глаза Джисона, понял, что не сейчас.
Парень явно был на грани. То, что он долго не спал нормально, что очень нервничал, что течка готовилась его организмом в явно стрессовых условиях, Хондже тоже уже понял. Он по первому образованию был врачом, да и всю жизнь имел дело с омегами. Так что понимал, что сейчас Джисону нужны покой, уют, мягкая и тёплая постель — и альфа. Понимающий, нежный, разумный, умеющий держать себя в руках и думающий прежде всего — а лучше и вообще — только о комфорте и удовольствии омежки. В общем, такой, каких не бывает на свете. По крайней мере, Хондже таких не встречал. И Сынмин точно не был таким. Но вариантов не было. Так что Хондже тяжело вздохнул и повернулся к присевшему на унитаз Джисону — бледному, вялому, пахнущему пока ещё слишком упоительно-возбуждающе, хотя запах начал уже слабеть.
— Сонни, солнышко, надо умыться, — тихо сказал старший. — Вымой шейку и запястья, здесь вот мыло. Пока ещё не всё слишком пропахло, сними рубашку и умойся.
— Да, да, Ким.. Хо..
— Называй меня сонбэ, милый, давай пока так, — перебил его Хондже. Он помог Джисону немного привести себя в порядок, осторожно освежил его, помог снова надеть рубашку и застегнуть мелкие пуговицы на ней.
— Сонни, мы не пойдем в зал, это опасно, — сказал Хондже. — Я сейчас отведу тебя в машину.
— А Сынмин? – тихо спросил Джисон, покорно кивая.
— Он уже ждёт нас там, — ответил Хондже.
До машины они дошли без проблем, так как на выходе из зала их встретила охрана. Да и запах уже был достаточно лёгким: блоки были сверхдорогими, так что действовали отлично. В машине Джисон расслабился окончательно в руках Сынмина, который бережно уложил его голову себе на плечо, и мгновенно заснул.
— Как он планировал провести эту течку, Сынмин? — осторожно спросил Хондже, поглядывая на эту умилительно прекрасную пару.
— Я обещал отвезти его в дом отца, —ответил Сынмин, мягко поглаживая пальцы Джисона. — И обещал, что не трону. Он не хочет.
Хондже приподнял бровь.
— Не тронешь? Мин, ты понимаешь, на какую муку обречёшь его? Он ведь истинного встретил. Если его омега не получит альфу после этого, Джисону будет не просто больно – ему будет дико больно. Когда он просил тебя об этом, он это понимал?
Сынмин замер — и Хондже тяжело вздохнул.
— Вы же учитесь в лучшей школе города! Чему вас там только учат! — невольно с раздражением сказал он. – Ты не просто не должен его оставлять! Ты обязан ему помочь!
– Он возненавидит меня, – мучительно сглатывая, хрипло произнёс Сынмин. — Я обещал...
— Он сам будет тебя умолять сделать это, — покачал головой Хондже.
— Он не хотел, чтобы первый раз у него был в таком вот состоянии, пап, — растерянно сказал Сынмин и с мольбой посмотрел на Хондже, как будто тот что-то мог сделать.
Старший нахмурился. Он прекрасно знал, что иногда такие вот желания омег чем-то спровоцированы, что иногда они очень важны — и как бы ни были сильны обстоятельства, как бы ни было логично иное решение, некоторые омеги не могут отказаться от своих желаний. Или страхов. А жизнь у Джисона была такой, что наличие вот таких вот закидонов было вполне вероятно.
— Таблетки, что я дал ему, — сказал Хондже, — будут действовать ещё часа три-четыре. Они оттягивают активную фазу течки. Сейчас заедем в аптеку, возьмём напиток для отрезвления и презервативов. Я отвезу вас в люкс "Сигниел Сеул", там будет всё, чтобы первый раз у него был по крайней мере красиво обставлен. А дальше — дело за тобой, альфа.
Сынмин смотрел на него во все глаза, а потом опустил взгляд и коротко усмехнулся:
— Я вообще когда-нибудь смогу с тобой расплатиться?
— Вот как только перестанешь наши отношения измерять правилами покупки-продажи, будем считать, что мы в расчёте, — сердито ответил ему Хондже. — И напомни ему, что он должен предупредить своих родных, что его не будет дома какое-то время.
Сынмин лишь кинул на него полный горячей благодарности взгляд. И этого было достаточно Ким Хондже. Вот честно — достаточно.
***
Джисон с изумлением рассматривал просторный номер с красивой, серо-бело-коричневых оттенков мебелью и огромной (по меркам омеги) постелью, в глубине у стены, над которой изящно изгибалась чудесно нарисованная на стене ветка сакуры с летящими по ветру розовыми лепестками. На изящном столике стояли два бокала и бутылка шампанского в ведёрке со льдом на подставке. Блестел шелковистым покрытием диван с подушками, белоснежное двухместное кресло манило мягкостью. Но главным в интерьере было, конечно, огромное окно почти во всю стену. Омега был растерян и ошеломлен. Он ведь только что вроде как глотал таблетку в уборной ресторана, а потом — он здесь. Дорогу и подъём на лифте на девяностый этаж он как-то не запомнил. И лишь когда Сынмин почти втолкнул его в дверь этого номера, он немного пришёл в себя. Альфа тоже внимательно осматривался сейчас, привалившись к мраморному столу. Потом подошёл к омеге, который, как будто очнувшись, вскинул на него испуганные глаза и доверчиво спросил тихим и хрипловатым голосом: — Мы... Мы зачем здесь, Мин?... Ты же хотел... — Чшш, — прошептал Сынмин. Его взгляд был полон неизъяснимой нежности. — Хана... Просто доверься мне, ладно? Смотри. — Он обнял Джисона за талию и подвёл к окну. Омега невольно ахнул и схватился за его руки, обнимавшие его плотно и осторожно. Перед ним был сияющий огнями, величественный Сеул, живой, играющий, как драгоценный камень под лампами в витрине. Бежали длинные линии магистралей, сияли никогда не спящие высотки деловых центров, перемигивались там, внизу, игривые огни реклам. — Нравится? — тихо спросил Сынмин на ухо и мягко прикоснулся к нему губами. — Разве это может кому-то не нравиться? — так же тихо и восторженно ответил Джисон, у которого замирало сердце от того, что он видел, а в груди разрасталось какое-то странное ощущения радости. — Хана... Бельчонок... — прошептал ему куда-то в шею Сынмин. — Ты прекраснее всего этого мира для меня, я отдам его за твою улыбку или твой счастливый взгляд. Малыш мой... — Разве он принадлежит тебе, Минни? — улыбнулся Джисон, не отрывая взгляда от величественных очертаний огромного города перед собой. — Я завоюю его и отдам, — промурчал Сынмин и нежно стал целовать пушистый затылок омеги. — Хана... Мой Хана... Ты стоишь всего, любой жертвы. Потому что ты бесценен. Джисон закрыл глаза, отдаваясь этому странному и такому манящему ощущению: его соблазняли. Его уговаривали, его уламывали, его окутывали словами, запахом, теплом рук — чтобы он повёлся и расслабился, отдал себя в распоряжение этого хитреца. Омега улыбнулся. Нестрашно. Сейчас было нестрашно. Да, голос Сынмина подрагивал от возбуждения, да его пальцы были горячими и прихватывали, может сильнее, чем надо бы, но... Но Сынмин. Он был абсолютным хозяином положения сейчас, омега был полностью в его власти, но альфа послушным тигром рычал у ног и ждал разрешения. — Ты ведь будешь со мной нежным? — тихо спросил Джисон. — Я постараюсь, — честно ответил Сынмин и спустился поцелуем на его шею. Он осторожно взял руки омеги и завёл их за спину, заставляя того немного выгнуться. А потом стал мягко поглаживать его грудь, вышёптывая: — Я не буду спешить, Хана. Хотя и хочу тебя безумно, но не буду торопиться. Я хочу, чтобы тебе было хорошо со мной. — Он провёл по рёбрам Хана и опустил руки на его бёдра прямо около паха. Омега вскрикнул, но пальцы альфы даже не задели член, однако тот отреагировал так явно, что Сынмин муркнул от удовольствия: — И ты не спеши, чувствительный мой. — А ты не трогай там, я и не... — обиженно зафырчал Джисон. — Я буду трогать, где захочу, — чуть рыкнул на него альфа и тут же ласково облизал его ушко — в знак извинения. В ответ на это, а также на то, что руки Сынмина стали плотнее оглаживать его грудь, дразняще прикасаясь к плотным горошинкам под рубашкой, Джисон почувствовал, что потёк. Он тут же сжался, схватил руки альфы и испуганно прошептал: — Мне в ванну... Мне надо в ванну... — Зачем? А? За... зачем? — Шёпот Сынмин стал немного срывающимся: он тоже явно почуял состояние омеги. — Я и сам могу тебе помочь. — И заскользил руками к заднице Хана. — Нет, нет! — лепетал Джисон, сгорая от стыда и вырываясь всё отчаяннее. — Прошу! Мне надо... — Глупенький, — мурлыкнул Сынмин и легко подхватил его на руки. — Нет! — пискнул Джисон. — Ванна, ванна, — успокоительно сказал Сынмин. — Мы идём в ванну. — Нет, без тебя! — отчаянно потребовал омега. — Тц... Ты жестокий, — покачал головой Сынмин, останавливаясь около двери в ванную, в которую Джисон тут же, спрыгнув с его рук, забежал и запер за собой дверь. Только чтобы услышать глухое и бархатное: — Я всё равно и там тебя достану. Но позже. Душ был великолепен, одна беда — не во что было переодеться: и бельё, и штаны Джисона были насквозь пропитаны ароматной смазкой. На вешалке висел шикарный махровый халат, белый и пушистый, и Джисон уже немного постоял, зарывшись в него лицом и пытаясь сообразить, что ему делать дальше. Путаницы в мыслях отступила, и он прекрасно понимал, между чем и чем он сейчас выбирает. Между двумя страхами: страхом перед своим альфой, который бережно держал его на руках, пока нёс сюда, который не набросился на него с порога, хотя Джисон даже сам слышал свой запах, и не от себя — от одежды, а уж после ласк у окна и тем более. И всё же Сынмин не озверел, не накинулся, отпустил сюда и ждёт, покорно ждёт под дверью. И второй страх — перед течкой в одиночестве. Нет, биологию в школе Джисон изучил неплохо. И о том, что его ждёт ад без истинного или в принципе без альфы в этот раз, он прекрасно знал. Он, конечно, лелеял мысль о том что сможет отказаться от Сынмина, что всё-таки не покажет ему, насколько зависим он от альфы, насколько он слаб, насколько ему хочется не быть таким вот — слабым, безвольным, глупым лузером. Однако Хан понимал, что сделать это будет не просто сложно — практически невозможно, если верить тому, что он во множестве прочитал. Он ведь хотел запереться и закинуться снотворным, чтобы проспать это время. Кое-где писали, что потом он будет отходить пару недель от такого и расплачиваться тупыми, не очень сильными, но долговременными болями, но это было лучше того ужаса, что ждал его, если он будет бодрствовать. Хотел. А вышло как вышло. И да, начни он сейчас капризничать, умолять Сынмина отпустить его, тот не стал бы противиться, отвез бы его в свой дом и оставил бы — как и обещал. Джисон верил ему на сто процентов. И именно это его успокоило. У него есть выбор. И он сможет отказаться, если поймет, что что-то не так. И Сынмин не будет продолжать. Он остановится. Он... он остановится. Точно остановится. Джисон нашёл мягкое и очень нежно пахнущее масло на полочке среди баночек с фирменными шампунями и гелями и медленно, с наслаждением стал натирать странно ноющее, как будто наливающееся чем-то тяжким и сладким тело. Прикосновения к себе были приятны. Масло быстро впитывалось и оставляло приятный лёгкий блеск на коже. Джисон слегка просушил волосы феном и посмотрел в зеркало над большой, в форме овальной жемчужины раковиной. На него смотрел очень красивый омега. Да, его круглые глаза лучились тревожным возбуждением, пальцы дрожали от страха, но... Чуть вздернутая верхняя губа открывала ряд ослепительно-белых зубов, пухлые щёки сияли лёгким румянцем, открытый лоб, чёрные небрежно зачёсанные назад волосы... Длинная юношеская шея в разрезе халата была слишком соблазнительной, так что Джисон запахнул его поглубже. Зачем бежать? Зачем скрываться и отказывать дорогому его сердцу альфе? Он ведь так и хотел — свой первый раз не в животном жару течки? Сынмин всего лишь исполняет его желание. Как и все его желания исполнял до этого. И если он его остановит — не откажет и в этом. Джисон верит. Он верит Сынмину. Альфа лежал на постели, тоже, видимо, приняв душ (в номере было две ванные комнаты), и тоже в шикарном белом халате. Запах нагретого дерева плыл по комнате и мягко сочетался с запахом свежего мужского средства для душа (или шампуня, или ещё чего-то). Аромат был прекрасен и волновал до сердечных судорог. Сынмин смотрел телевизор, там что-то рассказывали о море. И тот неловкий момент, который так пугал Джисона — как он выйдет и Сынмин поймёт, что на нём, кроме этого халата, ничего нет, — этот момент просто сошёл на нет, ведь альфа кинул на него лишь беглый взгляд и похлопал на место рядом с собой. — Хана, тут такие виды показывают, выключи свет и давай ко мне. И эта фраза принесла Джисону просто невероятное облегчение. Нет, его не готовят к закланию. Его ни к чему не принуждают. Они просто могут ведь вот так — лежать на постели и смотреть на море. Он радостно улыбнулся и, выключив свет, забрался к Сынмину. — А это про что? — А это про Тихий океан, я люблю этот канал, мужик реально круто снимает под водой. — Сынмин ненавязчиво притянул его к себе, и Джисон спокойно улегся головой ему на плечо, позволяя обнять себя одной рукой и вложив свою ладонь в ладонь альфы, который как бы между прочим начал перебирать его пальцы и поглаживать ладошку. Парень на экране рассказывал о Бездне Челленджера в Марианской впадине, пытался мерить её Эверестом, океанская глубь манила и была жуткой. Джисон боялся глубины, так что когда на экране начала сгущаться глубоководная тьма, он невольно поёжился и кинул взгляд на Сынмина. И замер. Замер под тёмным, темнее той самой Бездны, и глубоким — глубже Марианской впадины — взглядом, полным обожания и желания. Он слишком долго смотрел в эту бездну, чтобы сейчас, когда всё тело его томно потянулось к ней, — не нырнуть в неё с головой. Сынмин целовал его медленно и с явным наслаждением. Он исследовал его рот настойчивыми твёрдыми губами, скользким горячим языком — надавливая на подбородок рукой, которой обнимал за шею, если Джисон забывался в своих лёгких постанываниях и пытался прикрыть свой рот. Вторая рука нежно касалась в разрезе халата обнажённой кожи, посылая мириады огненных звёздочек по венам. Потом Сынмин оторвался от него, нашёл пульт и щёлкнул кнопкой. Экран погас на секунду, и на нём появилась видеозапись камина с огнём. В комнате остались лишь темнота, разбавляемая всполохами танцующего огня, треск дров в этом "камине" — и два гулко бьющихся сердца. Нет... Были ещё руки, сильные, крепкие, которые подняли омегу, заставив его встать, расставив ноги, на колени по бокам от напряжённых бёдер альфы. Был восхищённый блестящий взгляд, когда эти руки медленно развязали халат на подрагивающем от восторженного возбуждения теле и осторожно распахнули его, открывая гибкое стройное тело, подставляя его под этот взгляд, тут же начавший его облизывать. Был шёпот: — Какой ты... какой ты красивый, Хана... Держись вот так... — И твёрдые пальцы помогли ухватиться за спинку кровати по бокам от головы того, кто тут же приник к дрожащей жилке на шее горячим поцелуем. Были губы, которые начали своё сладкое и влажное путешествие с ключицы, спустились и закружили по ареолам, а потом острые, но осторожные зубы стали терзать сверхчувствительные сейчас соски, заставляя прогнуться и застонать — ещё громче, ещё сладостнее. Между тем нежнейшая пытка продолжилась, и губы заскользили дальше, всё ниже... Тело между ногами подвинулось, руки, до этого крепко сжимавшие талию, заскользили вниз по бёдрам — и горячее, мокрое наслаждение накрыло изнывающее от жажды ласки естество. — Мин! Мин-н-н... Мин-н-ни-и... О... О... Да, да, да... Ещё.. Голос начал изменять, так как волны удовольствия были всё плотнее и захватывали всё активнее, не оставляя в голове ничего — ни мыслей, ни страхов, ни сомнений. Альфа. Был только альфа, который делал так хорошо, так ласкал и нежил, всасывал его, казалось всего, без остатка в себя — и давал упиваться волнами удовольствия, выстанывая что-то своё, — так это было сильно, ритмично, идеально. И омега не сразу понял, как к жарким ласкам присоединились ещё и пальцы — длинные, сильные, твёрдые... Они заскользили по смазке — и проникли внутрь. Размягченный течкой, готовый к спариванию молодой и сильный организм принял растяжку легко, а потом Джисона выгнуло от пробившего его током наслаждения: пальцы были умелыми и знали, что искали. И он крикнул, предупреждая: — Кончаю... Мин... Кончаю! Попытался отстраниться, но на него насадились глубже, и он забился между двумя такими невозможно сладкими полюсами удовольствия, выкрикивая имя своего альфы, зовя его присоединиться к себе, давая ему своё разрешение на всё, абсолютно на всё, что он захочет сделать. Сынмин повалил омегу на спину, запрокинув ему голову чуть на спуск края кровати и стал жадно лизать его душистую, просто убийственно цветущую сладким орехом шею. Он продолжал толкаться в нутро Джисона пальцами, не столько трахая, сколько готовя для себя, для своего члена, который уже просто взрывался от желания. А когда у него не осталось сил, когда яростная страсть совсем стала туманить голову, он, боясь сорваться раньше времени, прошептал: — Я могу взять тебя, мой омега? Ты... ты будешь моим?.. — Твой! — выстонал во весь голос Джисон, подаваясь на его пальцы и запрокидывая голову сильнее. — Только твой, альфа! Сынмин чуть помог себе — и толкнулся, входя медленно, пытаясь быть осторожным и с дрожью в коленях понимая, что не может. Джисон прогнулся в спине и хрипло застонал. Но он не стонал "Нет" или "Не надо" — это был просто неопределённый, мучительно-сладкий стон, от которого рвало крышу, который пробуждал в Сынмине какие-то тёмные вековые инстинкты, снимал блоки, поставленные воспитанием и понятием о человеческой морали. Не было морали. Было желание — тёмное, сильное, жёсткое желание альфы владеть своим омегой, растирать в порошок его сопротивление, насаживать на себя его податливое тело — заполнять собой, метить собой, присваивать. Он стал двигаться резче, отмеряя каждый толчок рыком, пристально глядя в лицо своему омеге. На этом красивом — просто невероятно красивом сейчас — лице со сведёнными бровями и губами, приоткрытыми в жалобных, коротких, — на каждый его толчок, — вскриках, не было страдания, не было боли. Глаза были блаженно прикрыты, а язык призывно оббегал алеющие губы. Альфа почувствовал, как нарастает в нём желание, задвигался быстрее, раздвинув и приподняв ноги Джисона и опираясь на них, а потом его затопило волной страсти — и он обхватил омегу, покрывая его собой, и стал двигаться просто на бешеной скорости, чувствуя, что приближается к пику. Джисон стонал беспрерывно, стонал его имя — сладко, коротко и жадно, как будто боялся, что он отпустит и уйдёт, бросит, и Сынмин почувствовал яростное желание снова заглянуть в его лицо. Он приподнялся на руках и стал биться о ягодицы омеги медленнее, но проникать так глубоко, как мог. Джисон вдруг вытянулся в его руках, застонал яростней — и выгнулся, очевидно, кончая с именем альфы на устах. Сынмин счастливо выдохнул: — Да, омежка... Да... Презерватив он натянул ещё перед тем как начать растягивать своего Хана, поэтому теперь отпустил себя полностью: движения потеряли размеренность, стали рваными, он следовал лишь своим желаниям и инстинктам. Догоняя своё удовольствие, он крепко сжимал бедра омеги, а потом приподнял и отвёл вбок ноги — и зашёлся в бешеном темпе, уже не слушая Хана, чувствуя лишь жаркую узость его нутра, обижимающего его после оргазма плотнее и дарящего невероятное наслаждение. Кончил он ярко, почти сложив Джисона пополам в своём желании проникнуть в него ещё глубже, с гордым, счастливым рычанием: он победил, он поймал этого омегу, он сделал его своим, он залил его своим семенем — и теперь волна удовольстия топит его внутри завоёванной, покорной, полностью принадлежащей ему добычи. Внутри его омеги. Его любимого. Его Хана.
