26.
22 января 2022 г., 03:58
Нини лежал в пене с закрытыми глазами и слушал музыку. Лирика любимой группы успокаивала его и дарила лёгкость на душе, которая в последнее время была крайне редким гостем у него.
Три недели он здесь, в это прекрасном гостеприимном доме. Его здесь обихаживают, ему здесь явно рады, иногда он чувствует себя здесь почти довольным. Но это днем, днем. Днем всё как-то легче: дела, учёба, добрая улыбка Хондже. А вот ночью...
Он устал плакать. Поэтому чаще всего он просто лежит ночь напролёт и тихо зовёт Минхо. Уговаривает прийти и забрать его. Умоляет зайти в комнату — вот просто так, нипочему — зайти, лечь рядом и обнять.
Честно-честно, Нини не стал бы задавать вопросов. Он даже не стал бы кричать от радости. Он просто вжался бы в его тело — такое сильное, такое любимое, зацелованное, заглаженное – и никогда бы больше никуда не отпустил. Он положил бы ему голову на плечо и стал дышать им, дышать не только и не столько обожаемыми книгами — дышать самим Минхо, как воздухом. Всем, что его интересовало, всем, что ему нужно было бы в жизни. Нини сделал бы это своим тоже. Просто приди и возьми меня, я же готов на всё ради тебя, что же ты... Зачем мучаешь? Зачем медлишь?
Нет, нет... Всё-таки в эти моменты предательские слезинки сбегали по похудевшим щекам, а в животе начинало что-то ныть, отдаваясь на языке горечью.
Вообще он чувствовал себя как-то странно последние пару недель. Особенно утром. И взгляды Хондже-щи, когда он внезапно бледнел от резкого запаха чего-то острого с кухни или звука электропилы из сада, где убирали под зиму сад, — взгляды были порой... странными.
Ещё старший запретил джакузи. А ведь Нини так любил это дело, особенно с горячей, чтобы пар шёл, водой.
— Воздержись, — строго сказал Хондже.
Нини тут же покорно кивнул. Этот омега действовал на него как взрослый на очень послушного малыша: он не мог ему сопротивляться. И не доверять тоже - не мог.
Нини тянуло, почему-то очень тянуло к Хондже. Его мягкая нероли, особенно вечерами, действовала на Нини поистине антидепрессантом: ему было очень комфортно рядом с Кимом. Поначалу он не смел приближаться сам, но старший омега как будто чувствовал, как спокойно и мирно на душе становится у Нини рядом с ним — и всё чаще подсаживался поближе сам. И потом младший ещё какое-то время блаженно вдыхал вокруг себя свежий, горьковатый с цитрусом запах. Он только спустя время догадался, что Хондже стал нарочно обволакивать его своим ароматом, заметив, как нравится он омежке. И Нини был безумно за это старшему благодарен.
Как и за кров. И за вкусную сытную еду. И за мягкие пушистые свитера с прекрасными мягкими штанишками, которые Хондже с охапкой другой одежды притащил и просто положил ему на постель, а потом, невинно блестя хитрыми глазами, сказал:
— Тут вот. Это твоё. В том смысле, что если тебе не надо — выкинь. Если надо — носи. — И тут же ушёл из комнаты, не дав растерявшемуся младшему и слова молвить.
Нини боязливо подошёл к этой горе (без преувеличения — горе!) одежды и осторожно стал перебирать её, пытаясь понять, откуда у Хондже столько молодёжной и совсем ему не подходящей одежды. Ни на одной вещи не было бирки, но абсолютно всё было новое. И такое... Понимаете... У Нини были иногда хорошие вещи раньше. Он был старшим омегой, ему не приходилось ни за кем донашивать. Только иногда папа мог отдать ему что-то своё, так как был хрупким и невысоким. И Нини донашивал за ним даже с удовольствием, так как одежда пахла папой.
Но таких вещей, как принёс ему Хондже... Нет, никогда не было. И ведь это были просто кофточки какие-то, милые футболки с самыми разными принтами (когда он увидел пару футболок из мерча "Stray Kids", Нини испуганно посмотрел на дверь, за которой скрылся старший: он что, следил за ним? Откуда узнал?..) Были шикарные модные джинсы, явно очень дорогие, но они такие были одни. А так — пара самых простых джинсов с дырками на коленях и вышивкой, несколько пижам — великолепных, мягких, прямо королевских. Нини зарылся в них лицом и даже застонал от приятных ощущений. И не выдержал. Быстро ополоснулся в душе и напялил одну, синюю, с большой аппликацией кита на сквозном кармане на животе. Подошёл к зеркалу и просто издал крик этого самого кита от восторга — так мило он выглядел.
"Эй, Ли Минхо, ты влюбишься в меня снова, когда увидишь... увидишь... — Глаза наполнились предательской влагой, но он решительно шмыгнул носом. — Я сильный, я дождусь тебя. Только приди... Прошу..."
Вспомнив слова о том, что он может за ненадобностью выкинуть эту одежду, Нини возмущённо нахмурился. Эти богачи... Да за одни эти джинсы в его старой школе могли избить. Явно брендовая вещь. Конечно, Нини их не наденет: он не имеет права носить такое. Но... Но они будут лежать вот здесь, в шкафу, на отдельной полочке, и Нини когда-нибудь обязательно сам заработает и купит сотню таких! А эти... Эти будут ему талисманом. Хорошо, что все остальные вещи не были такими дорогими.
И Нини стал их носить. Тем более, что его личные вещи, в которых он приехал в дом Хондже, были, прямо скажем, в сильно не лучшем состоянии. А где был его чемоданчик, с которым отец отдал его в руки тех, кто собирался сотворить с ним... нет, думать об этом Нини не будет, нет. Так вот, тот чемоданчик сейчас валялся где-то в багажнике той самой машины. Или его уже выбросили. Так что у него даже трусов не было с собой. Кстати, новое отличное бельё он нашёл в отдельном пакете — целомудренно спрятанным, чтобы не смущать омегу. И вот на нём бирки были. Но по ним было не понять цену. Названий фирм Нини не знал, так что... Жаль, конечно. Нини хотел бы хотя бы примерно понять, сколько потратил на него Хондже. Ему же это ещё возвращать. Впрочем, бирки он сохранил и решил как-нибудь посмотреть в интернете, что за фирмы и сколько там стоит чего примерно.
"Выход есть всегда, — гордо думал он, вертясь в удобных белых боксерах и отличной футболке с логотипом любимой группы на груди перед зеркалом. — И Ян Чонин всегда сможет его найти!"
Он смущённо, но очень искренне поблагодарил Хондже за одежду и, краснея и отводя глаза от ласкового пристального взгляда, пообещал расплатиться, как только сможет.
— Договорились, — улыбнулся старший. — Чеки я сохранил, но пока оставлю их у себя, хорошо? — Нини важно кивнул и посмотрел на омегу смелее. — А пока смотри, чем нас сегодня Джимин-щи порадовал. — И он кивнул на стол с тарелкой белого рассыпчатого риса и десятком закусок, от вида и запаха которых у Нини ещё при входе в столовую выделилась слюна, а живот мягко уркнул.
Всё-таки Ким Хондже был лучшим. А повар Пак Джимин-щи в лице Нини приобрёл явного почитателя, настоящего преданного фаната, а также особого фаворита.
— Ты слишком худенький, — безапелляционно заявил он. — Я буду тебя откармливать. Негоже такому красавчику светить костями.
Аппетит у Нини в первые дни вообще-то был сильно не очень: омега слишком много думал и тосковал, и мало что ел вообще. Но последние две недели ему хотелось есть сильно и почти постоянно. Поэтому он очень обрадовался, когда, придя полторы недели назад с прогулки, обнаружил в своей комнате огромную вазу с самыми разными, крайне аппетитно выглядящими фруктами. Он удивился и пошёл спросить у Хондже, что за нововведение такое.
— Тебе тоже кажется, что это удачная идея? — воодушевлённо спросил Хондже, поправляя на большом столе в гостиной ажурную салфетку под огромной вазой, наполненной яблоками, грушами, гранатами и апельсинами.
— Думаю, да, — кивнул Нини, жадно поглядывая на аппетитную жёлтую грушу, являвшуюся венцом этого чудесного натюрморта, но не решаясь, естественно, её взять.
— Обожаю яблоки! — продолжал легкомысленно щебетать старший, он ухватил большое зелёное яблоко и вгрызся в него, брызнув кисловатым, очень свежо пахнУвшим соком во все стороны.
Нини невольно улыбнулся, а Хондже спросил:
— А ты что любишь?
— Груши, — тихо ответил Нини. — Только ел нечасто. Они дорогие.
— Ну, не знаю, — пожал плечами Хондже, продолжая грызть яблоко. — Мне купили несколько видов, а я их не очень люблю. Слишком сладкие. Я кисленькое люблю. Попробуй, может, тебе понравятся?
И Нини не смог противиться. То есть он смутно понимал, что тут что-то нечисто, но у груши, что лежала сверху, был такой румяный бочок, она просто истекала соком и так и просила Нини попробовать её. Он взял и откусил. Тут же сок наполнил нежнейшей сладостью ему рот, а потом потёк у него по подбородку и шее, закапал с пальцев на футболку. Он даже зажмурился от невероятного наслаждения — такой вкусной, сочной и душистой она была, эта груша. Мягкая, но не зернистая, а чуть похрустывающая, свежая...
— Кто-то поросёнок, — поддразнил его Хондже, показывая пальцем на мокрую футболку.
— Я поштираю, — еле произнёс Нини, не в силах оторваться от поедания истекающего соком фрукта.
— Да уж, будь любезен "поштирай", — передразнил его Хондже.
И Нини невольно засмеялся, чуть не подавившись: этот взрослый... Непонятно было вообще, как он занимался... чем занимался. С таким-то озорным детским характером.
***
Приняв ванну и одевшись потеплее, Нини взял ноут и пошёл в беседку. Пора было начинать делать уроки. Хондже потребовал (почти с самого начала), чтобы он освобождал свою комнату на время её уборки и уходил сидеть в сад или беседку и не мешал горничному, и Нини за эти три недели уже полюбил эти полтора часа, которые он проводил среди оголённых холодом, но всё равно так ласково и успокаивающе шумящих деревьев. А уж когда выходило предзимнее солнышко, ему и вообще было невероятно хорошо. Он оставлял свои задания (Хондже предоставил ему отличный ноут для его учёбы) — и просто сидел, опираясь на отведённые назад руки и подставляя свои острые скулы солнышку. Его никто не загонял обратно в дом, он мог так просидеть и не полтора часа, а все три, но всё-таки был ноябрь, так что домой его толкали холод, а в последнее время и голод. Но сегодня он запасся грушами и пакетиком фисташек, так что голодание ему не грозило. Он привычно расположился на укрытой специально для него пледом скамейке, открыл ноут и задумался. Всё это было прекрасно, конечно. Но вот беда: даже с таким чудесным, умным, заботливым и ласковым старшим в качестве хозяина дома, даже с прекрасной едой и мягкой постелью, но без общения Нини начал тосковать. Минхо был отдельной, болезненно-острой темой его слёз, он думал о нем часто, много, он молился этой боли, а она стирала краски с его лица. Но и отсутствие в его жизни всех остальных — Джисона, Феликса, шумных братьев-альф, его милых омежек-малышей, папочки, по которому он тоже втайне лил горькие слёзы, предаставляя, как нелегко приходится ему рядом с тираном-отцом и без помощи милого своего Нини, помощника, терпеливого и умного собеседника редких вечерних посиделок за кружкой растворимого кофе... Как он там? Нини был умным мальчиком. Да и Ким Хондже ему в тот раз, когда зашёл разговор об этом, всё популярно объяснил: он в опасности. В серьёзной опасности. Его ищут. И, естественно, за его семьёй следят. Так как план отца Чанбина не удался, Со Джису в бешенстве (естественно), как и отец Минхо. Однако самому Минхо ничего по большому счёту не грозит, так как он всё-таки сын, да там и папа есть, он в обиду альфу не даст. Люди Хондже ищут Ли, они уже сделали вывод о том, что его не вывозили из страны, но и страна — даже такая небольшая — являлась огромным полем возможностей для тех, кто хочет спрятать одного чудесного и столь обожаемого Нини альфу. — Ну, зачем же его прятать? — горько спросил Нини, утирая слёзы. — Он ведь мог бы и продолжать жить своей жизнью! Достаточно просто не подпускать меня к нему, для этого меня и ищут, разве нет? Чтобы убрать с его пути. Только я ведь не полезу сам! Хондже удивлённо на него воззрился и недоверчиво спросил: — Вот такого плохого мнения ты о своём альфе? Нини вытаращил на него глаза и забормотал что-то невразумительное, ничего не понимая. Хондже же тяжко вздохнул и покачал головой. — Милый Нини, — сказал он, мягко поглаживая омежку по голове. Чонин никогда не мог устоять перед этой лаской, пальцы омеги были такими мягкими и нежными, он прикасался так бережно и осторожно, что Нини просто растворялся в его заботливой и такой ненавязчивой привязанности, выраженной этим касанием. Старший между тем продолжал: — Твой Минхо ведь настоящий альфа. Более того, он твой истинный. И да, я много чего знаю об этом красавчике. О его загонах, о его отношении к омегам — до того как он тебя встретил. Много чего знаю о его семье и его отце, которого презираю. Минхо не просто у тебя красавчик и Король школы. Он ведь очень умный и целеустремлённый парень, хотя, может, поначалу так и не скажешь. Уже то, что он смог за такой короткий срок приручить тебя настолько, что ты, забыв о собственной безопасности, понёсся его спасать, говорит о нём многое. Он достойный человек. Да, он сглупил, когда полез объясняться со своим папашей. Это было ужасно непрактично, на мой взгляд, но у него были свои причины и не было жизненного опыта. Я это вижу и понимаю, считаю нелепым и неправильным, но мои убеждения основаны на печальных фактах моей бурной биографии. Твой Минхо тоже теперь имеет определённый опыт, и в следующий раз он вот так с палкой на танки не полезет. Боюсь, то, что сделал его отец, окончательно поставило точку в его добром отношении и к нему, и к понятию "семья Ли" в целом. Но это, конечно, понимает и руководитель Ли. Понимает, что, дай он сыну волю, отпусти его хоть на миг — он сбежит. Он будет искать тебя, он будет рыть носом землю, но найдёт. Пока у него будет хоть толика возможности вернуть себе тебя — он не остановится. — Почему? — глядя на Хондже широко раскрытыми глазами, прошептал Нини. — Потому что этому милому кобелю нужна опора в жизни. Ему нужна семья. И то, что он до последнего верил, что у него она есть, говорит о многом. Ведь, несмотря ни на что, он думал, что у него есть отец, который всё-таки способен что-то понять и пойти ему навстречу, что у него есть папа, который его всё-таки в последний момент, но поддержит или спасёт — он именно в это, видимо, и верил, возвращаясь домой. И ни ты, ни то, что с ним сотворили, не убедило его в обратном. А вот теперь он потерял её окончательно. Но вот жить без семьи человек, который так верит в любовь и родных людей, никогда не сможет. И у него теперь ты — единственная надежда на то, что он снова обретёт эту почву под ногами. Семья для него как земля для Антея: она даёт ему силы. А без этого... — Хондже вздохнул и опустил глаза. — Я стану его семьёй, — поспешно, как будто обещая это омеге, сказал Нини. — Я всё для него сделаю, я буду рядом всегда! Хондже грустно улыбнулся и спросил: — Как ты себя чувствуешь, Нини? — Почему вы стали так часто меня спрашивать об этом? — удивился Нини. — Я понимаю, что выгляжу не очень, но просто... мне плохо спится. Кроме Минхо... Я скучаю по Джисону. Очень. Он не выходит на связь уже три дня, а ведь он был единственным, с кем я мог общаться по этому защищённому каналу из дома вашего сына... — Малыш, — Хондже смущённо улыбнулся, — у Джисона течка. И он... занят, понимаешь? Нини густо покраснел и забормотал какие-то странные объяснения, но Хондже лишь засмеялся и сказал, что Нини тут явно ни при чём. — С хёном всё хорошо? — спросил Нини, не поднимая глаз. — Он с моим сыном, — тихо ответил Хондже, и в его голосе было столько доброй радости, что Нини невольно тоже улыбнулся. — Хондже-ши, — робко сказал Нини, — я очень скучаю по Ликсу, это брат Джисона. С ним я вообще по-свински поступил, игнорил его, когда с Минхо всё... завертелось. А Джисон сказал, что не стоит его тревожить рассказами о наших проблемах. Но я Ликса знаю, он всё равно тревожится. Могу я поговорить с ним? — Малыш, — мягко покачал головой Хондже. — Ты с Джисоном говорил только потому, что была такая возможность. Если сейчас проявлять активность с Ликсом, мы же подвергнем и его опасности, и тебя. Связь твоя с ним слишком очевидна, узнать о ней было легко. И скорее всего, за ним тоже следят те, кто хочет найти тебя. Если сейчас мы повезём Ликса в дом Сынмина, мы привлечём ненужное внимание и к нему, и к Мину, и к Джисону. Пока всё выглядело естественно: Джисон и Сынмин стали официально встречаться, об этом вся школа говорит, и то, что омега проводит в доме любимого альфы какое-то время — это норма. Но вот Ликс... — Я понимаю, — прошептал Нини. Ему вдруг нестерпимо захотелось плакать, но он сдержался. Хондже говорил правильно и хотел только безопасности для всех. Он и так рисковал, укрывая у себя человека, за которым охотятся такие влиятельные люди. Нельзя с ним спорить. Он и так слишком многое делает для слабого и пока ни на что не годного омеги Ян Чонина. После этого разговора он точно решил, что не будет тревожить Феликса. Не станет ему звонить. Но ведь никто не узнает, если он посмотрит на то, как живёт омега? Он нашёл профиль Ликса в твиттере, обнаружил, что там его давно не было и разочарованно вздохнул. Он помнил, что Ликс никогда не вёл инстаграм, так как телефон у него был не тот, но ведь наверняка инста есть у его нынешнего возлюбленного, ещё одного короля школы "Кон-Мёндо" Хван Хёнджина. О них рассказал ему Джисон как-то, стараясь отвлечь омежку от печали и вызвать у него положительные эмоции. Правда, Нини сначала испугался, так как помнил, что ничего слишком уж хорошего Минхо о Хване не рассказывал, тот был проблемным альфой. Однако Джисон с мягкой и почему-то грустноватой улыбкой сказал, что брат влюблён по уши, что альфа вроде как отвечает взаимностью, что Ликс выглядит очень счастливым... И Нини нашёл Хёнджина в инсте. Нельзя сказать, чтобы альфа вёл себя там активно, но у него как раз были выложены несколько новых фоток. И на всех них рядом с очень красивым, хотя и несколько бледноватым, породистым лицом принца из сказки, которым природа наградила Хван Хёнджина, сияли знакомые веснушки и широкая улыбка такого любимого Нини омежки. Была пара домашних фото — и это точно была не квартира Ликса. Они снимались в Центральном парке, где Ликс, видимо, объедался своей любимой сахарной ватой, а Хёнджин, даже делая селфи, умудрялся хватко держать его в руках. Поэтому часть ваты прилипла к его отросшим и модельной волной падающим на высокий лоб волосам, на что он, как ни странно, не обращал никакого внимания. Потому что на всех селфи, на всех других фото он смотрел лишь в одну сторону — на омегу, который как раз почти везде смотрел своими сияющими огромными глазами чётко в камеру. На одном фото, от которого по сердцу Нини прошла нежная уву-волна, Хёнджин и Феликс стояли в очень романтичной, увитой висящими на деревьях фонарями аллее, вроде как на острове Нами. Хван, прикрыв глаза, зарывался носом в волосы на затылке омеги, пока тот явно что-то ему говорил: видимо, просил смотреть в камеру. Альфа его не послушался — и фото вышло невозможно атмосферным, милым и ужасно тёплым. И то, что альфа выставил его, что он вообще все эти фото выставил в своей инсте, — без подписей, просто кипой, на всеобщее обозрение — очень многое говорило о них, этих двоих. "Как ужасно много изменилось за эти два с половиной месяца, — размышлял Нини, внимательно рассматривая ещё одну фотку, где Феликс и Хёнджин стояли на мосту влюблённых у Сеульской башни, украшенном замочками всех возможных сортов. Омега упирался спиной в грудь Хвана, а тот обнимал его — мягко, ненавязчиво и очень аккуратно, как драгоценность, — и снова смотрел, чуть отклонив голову, на профиль своего омеги, который как раз и делал селфи. — Как мы все изменились... Были три лузера, которых все ненавидели и гнобили, а теперь... Феликс наслаждается теплом и нежностью своего альфы, Джисон со своим проводит течку, а я... — Он почувствовал, как защипало у него в носу и решительно тряхнул головой. — А я жду своего любимого и единственного. Мы счастливы? Да... Мы счастливчики... Мы грёбаные счастливчики..." Ему очень хотелось дотянуться до Ликса и сказать ему, как он рад за него. Как искренне хочет порадоваться вместе с ним. И он поставил лайки на все эти милые, такие прекрасные фото в профиле Хёнджина. Со своего аккаунта.***
Вчера Хондже порадовал его новостью, что течка Джисона благополучно завершилась, с Сынмином они теперь официально, и это закреплено смешением запахов и даже, кажется, временной, но меткой, так что их визит в дом Хондже будет носить вполне официальный характер и ни у кого никаких вопросов не вызовет. И даже у тех, кто вот уже две недели следит и за Джисоном, и за Сынмином. Известие о том, что кто-то следит за хёном, напугало Нини, но Хондже тут же уверил его, что за обоими парнями приглядывают надёжные люди, они и заметили слежку, так что всё под контролем, а Нини через два дня, в субботу, увидит своего хёна. Младший так обрадовался, что даже расплакался. Вообще его и самого начинало уже напрягать, что он ревел теперь по каждому поводу. И ещё ему иногда становилось дурно, когда он видел сырую рыбу. Например, несколько дней назад он вынужден был опрометью броситься из-за стола, на котором красовалось блюдо с прекрасными, а главное — такими любимыми Нини — сашими и провёл полчаса в мучительных судорогах в туалете, рыдающим и пытающимся прогнать Хондже, который влетел туда почти прямо за ним и не дал запереть перед своим носом дверь. Наоборот, старший начал осторожно поглаживать омегу по спине, поддерживать его, уже чуть не падающего от напряжения и пытающегося выблевать последние внутренности, а потом ещё и прижал к себе, согревая, — неумытого, понятное дело что не розами пахнущего, просто ужас какого. И с этого эпизода Нини стал смутно подозревать, что всё-таки что-то не так с его организмом. Но то единственное, что приходило ему в голову, пугало до чёртиков, настолько, что он сразу отринул саму мысль об этом. Кроме того, после этой жуткой сцены в уборной он понял, что хочет называть Хондже папой. Очень. До слёз. Понял, когда смотрел в тревожные глаза омеги в ванной, куда тот притащил его почти на руках и собственноручно умыл — сам бледный, с трясущимися, но плотно сжатыми губами и сведёнными на переносице бровями, вздёрнутый и даже какой-то злой что ли. Но такой невозможно милый и такой... родной? Сказать о своём желании Нини, конечно, не посмел. Да и сам как-то неудобно себя почувствовал, осознав это своё глупое желание: папа у него был, самый лучший на свете папа, самый любимый... Но... Но этот омега был таким ласковым... Его тёплые руки, его мягкий голос, его добрая и всегда чуть встревоженная улыбка... Нет, нет, Нини, не выдумывай. Нет. У него есть сын, а ты — всего лишь дорогой гость, потому что этот сын тебе помогает. Всё. Понять бы ещё, что с желудком, вообще бы всё было более-менее. А вчера вот Хондже сказал, что Нини увидит хёна, так вообще жить захотелось. Нини сидел в беседке вот уже час и спокойно готовил реферат по экономике, которую недолюбливал. Но работу надо будет вечером показать Хондже, ведь Нини ему пообещал, что исправится в учёбе и перестанет халтурить, станет снова учиться на прежнем уровне. И у него вообще-то неплохо получалось. А экономику и право — самые нелюбимые Нини предметы — Хондже выбрал случайно для проверки на этой неделе, строго сказав, что он не собирается отвечать перед Минхо за то, что в его доме омега Ян Чонин, гордость своего класса и такой перспективный будущий лучший компьютерщик страны, вдруг стал хуже учиться и упустил звание лучшего ученика своей параллели. Так что да, ударить в грязь лицом перед любимым сонбэ — да, да, Хондже важно потребовал, чтобы Нини так его назвал — не хотелось. Поэтому, высунув кончик язычка, Нини строил таблицу в Excel, чтобы перенести данные потом в свою работу. Дело спорилось, и омега даже улыбался, когда прозвучало уведомление о новом письме на почту. Нини удивлённо поднял голову. Туда приходили только задания из школы. И адрес был засекречен. Хондже сказал, что он об этом позаботился, в школе ему обещали. Задания на эту неделю пришли в понедельник, так что ничего не должно было больше быть. И тем не менее значок нового письма светил зелёным. В письме было видео. Нини поколебался: открывать ли. Он прекрасно знал, что таким образом могли рассылать вирусы, это могла быть какая-нибудь атака, но... Но звать охрану было глупо, а Хондже, окрылённый перспективой семейного ужина в компании троих своих любимых детей, сказал, что ночевать сегодня вообще не придёт, так как поедет кое-куда за каким-то там суперчудесным вином и сыром для этого самого ужина. Наказал хорошо себя вести и дверь волкам не открывать. Нини цокнул и закатил глаза. Эти взрослые такие дети порой. Хондже назвал его занудой, умудрился ловко чмокнуть в щёку и, пользуясь замешательством омежки, шлёпнул по заднице, развернув лицом к комнате. — Иди учиться, малыш. В общем, настроение у него было отменное. И хотя Нини был против такого вольного обращения со своей задницей, которая принадлежала исключительно одному альфе (никаких слёз!), он не мог не проникнуться настроением старшего. Ведь он тоже был немного счастлив. Так что кого было ждать? И он нажал на воспроизведение. Комнату своих малышей-братишек он узнал не сразу: запись была тёмной, и Нини даже не сразу понял, что она велась ночью. И только когда в шатающийся неверный свет телефонной камеры выхватил на цветастых подушках два детских личика, очень похожих друг на друга, розовощёких и пухлогубых, Нини, вскрикнув, замер с прижатыми к сердцу, заходящемуся болезненным стуком, руками. Камера небрежно скользнула по потным лобикам с прилипшими к ним волосиками — посветлее у Юми и потемнее у Тими — по ручкам — Юми сжимал в кулачки одеяльце, а Тими, как всегда, — рукавчик кофточки Юми. Между ними лежал большой старый плюшевый мишка Чоми, которым когда-то ещё Чонин играл. Потом камера переместилась на зеркало, и в пятне света, нестерпимо ударившем Чонина по глазам, обозначилась чья-то мощная фигура. — Прочти письмо, Ян Чонин. И читая, помни, кого ты только что видел. Чонин дрожащими пальцами щёлкнул на второе сообщение, которое пришло несколько секунд назад. "Или ты сегодня в десять на заправке около старого рыбного магазина у твоего дома — или они". Палец беспомощно задрожал на мышке, нечаянно кликнул — и письмо закрылось. Нини обнаружил себя полностью, насквозь мокрым от пота. У него закололо что-то внутри, завозился огромный ёж в горле, а живот прошило острыми иглами дикой боли — и он упал, теряя сознание. "Нет... Нет! Папочка..."
