Три орешка для дикой белки (18+)

Хёнджину не хотелось возвращаться домой от слова "нет, нет, нет! и не уговаривай!" Но Ликс уговаривал, обосновывая это тем, что нельзя же постоянно скрываться от отца. — А вдруг он перестанет платить за школу: ты ж туда не ходишь! — возмущался Феликс. — Зачем ему платить тогда? — Я болею! — возмущался в ответ Хёнджин. — Да, ему наплевать, но Ансон же должен был ему всё объяснить! И вообще, доктор Кан сказал, что у меня ещё пять дней восстановительный период! — Он менял тон на нежный и заискивающий и раскрывал руки для Ликса. — Ну, иди ко мне, Ликси... я соскучился... — Не пойду! Ты не идёшь — и я не пойду! — агрессивно отвечал омега и шипел, когда Хёнджин пытался подойти ближе. В общем, Хван сдался. Просто с каждым днём ему все больше и больше нравилось исполнять капризы своего цыплёночка (именно так он называл Ликса про себя, но вслух — только котёнком или солнышком). И не только капризы. Так что, выздоровев, он, по его настоянию, позвонил отцу с вопросом, когда они могут встретиться и обсудить дальнейше взаимодействие. Так и сказал — торопливо поздоровавшись, с порога, чтобы не растеряться и не передумать, в бешенстве скинув звонок. Потому что внутри всё переворачивалось от мысли, что надо сейчас будет вежливо и с уважением разговаривать с человеком, который почти две недели не хотел ничего и знать о нём. Отец, к изумлению Хвана, не стал язвить или злиться. Он как-то даже заискивающе сказал, что комната Хёнджина в его доме всегда лишь для него открыта, что вернуться он может в любой момент — и как только вернётся, в этот же вечер за ужином дома они и могут поговорить. Хёнджин был шокирован и содержанием, и тоном их беседы. Он за обедом хмуро сказал Ликсу: — Кажется, я возвращаюсь к отцу. Ликс широко раскрыл глаза и радостно спросил: — Вы помирились? Хёнджин нахмурился и ответил резко: — Нет, конечно. Мы ведь и не ссорились. Он потребовал, чтобы я вернулся, и согласился только в этом случае разговаривать со мной о будущем. Феликс хлопнул несколько раз ресницами и внезапно покраснел, опуская голову. — А... о каком будущем вы будете говорить? — тихо спросил он. — О блистательном, — сквозь зубы съязвил Хёнджин, вспоминая слова Ансона. — Как ты помнишь, у него на меня, по словам моего братца, большие планы. Ликс молча кивнул и взял стакан с соком. Рука у него дрогнула, и часть сока оказалась в тарелке с рисовыми пирожками. Он ругнулся растерянно, быстро стал перекладывать пирожки на свою тарелку в надежде их спасти. Хёнджин молча встал, быстро взял тряпку и вытер брызги сока на столе. А потом взял тарелку, куда плеснул Ликс, и выпил из неё попавший туда сок. Ликс посмотрел на него удивлённо и робко улыбнулся. Больше они в этот вечер эту тему не обсуждали и оба были как-то растерянно-грустны. Лишь когда прощались у дома Ликса (Хёнджин стал его провожать, как только ему стало ощутимо легче, и никакие возражения по этому поводу не принимал, лишь делал всё, чтобы не столкнуться с Джисоном и чтобы тот его не увидел, так что они прощались немного в стороне от дома) — только там Хван задержал в своей ладони руку Ликса — осторожно, нежно — и тихо сказал: — Я позвоню тебе завтра. И чем бы ни обернулось — послезавтра вечером жду тебя в нашей квартире. Только по времени пока не знаю. Ликс кивнул и попытался повернуться — но рука в ладони Хёнджина помешала: альфа не отпустил. Феликс поднял на него глаза, и Хван, сердито нахмурившись, процедил сквозь зубы: — А что — это всё? — В смысле? — растерялся Ликс. — Ты меня всегда целовал, прежде чем уходил. — Ах, это... — Омега слабо улыбнулся и потянулся за поцелуем. Но Хван отстранился, упираясь ладонью в грудь Ли. — Я теперь должен напоминать об этом? — с упрямой злостью спросил он. — Что изменилось? Я же чувствую: ты уже себе что-то там надумал! — Я никогда не надумываю, — огрызнулся Ликс и снова приподнялся на носочки, чтобы поцеловать Хвана в губы, но тот снова не дал, ухватил за плечи и пристально заглянул в глаза. — Что произошло? Что я сказал? Ты сам хотел, чтобы я поговорил с отцом — я поговорил. Ты хотел, чтобы я вернулся домой, потому что, видите ли, это правильно — я собираюсь вернуться вроде как. Так что с тобой? За весь вечер — ни одного объятия? Ни одного укуса? Как тебя понимать? Глаза Феликса потемнели, он оттолкнул Хвана, а потом схватил его за руки, повернув, толкнул спиной на стену и схватил за плечи. — А ты думал, я буду счастлив? — с тихим отчаянием спросил он. — Ты возвращаешься — и больше не будет вот таких вот вечеров, неужели ты не понимаешь? Больше такого — не будет! Ты сделал то, что должен, но почему я должен быть счастлив? — Потому что я сделал так, как хотел ты! — яростно шепнул Хёнджин. — Ты ничего не знаешь о моих желаниях! — так же яростно ответил ему Ликс, обхватил его шею и нажал, опуская голову — чтобы удобнее было вцепиться злым поцелуем в его губы. Хёнжин тут же подхватил его за талию и под бёдра и чуть приподнял — чтобы ему было удобнее терзать губы альфы, цепляясь изо всех сил в тёмные, отросшие, густые волосы Хвана. Ликс прикусывал жёстко, но тут же жадно лизал, а потом ворвался в рот Хвана и со стоном стал вылизывать его, прижимая изо всех сил к себе. И Хёнджин — наконец-то, впервые за этот вечер — почувствовал, что всё правильно, это тело, гибкое и юркое, в его руках, этот рычащий дикий цыплёнок — он рядом, он по-прежнему его, а значит — всё будет хорошо. Разговор с отцом ещё больше изумил Хёнджина. Он не кидал презрительных взглядов, не вздыхал тяжело и обречённо, не пытался навязать сыну возвращение домой. Он лишь спросил, что Хван собирается делать дальше. Они сидели в огромной столовой за накрытым на двоих столом. Аппетита у Хёнджина не было. Он всё утро решался, потом пытался в своей комнате убедить себя, что он дома, и понял: это безнадёжно. Эта комната, которая помнила столько его слёз, столько его боли, комната, которая была его берлогой для зализывания душевных ран, убежищем от чужой злобы — эта комната за две с небольшим недели стала ему чужой. По одной простой причине: в ней не пахло акацией. Медовой акацией под проливным июньским дождём. Гроздьями — сладкими, сочными... Не было здесь акации. Остаточный коньяк — спиртовой, глухой, странно пустой — был. А того, что стало для Хёнджина воздухом, — не было. "Я не смогу здесь жить, — вдруг понял он с устрашающей отчётливостью. — Не смогу". И это было первым, что он сказал отцу после сухого рассказа о своей болезни. Отец сказал, что он знает подробности от доктора Кана. Хёнджин, прикрыв глаза, усмехнулся. Он мог бы догадаться: всё-таки Кан был их семейным доктором. Поэтому за визиты свои он не просил денег: отец их оплатил. А Хёнджин — дурачок, который думал, что отец хоть чего-то может не знать. И вот тут он поймал себя на странной нелогичности: ему был больно, когда он думал, что отец не проявил ни толики интереса к нему и его болезни, что ему было наплевать на сына. Но сейчас, когда он выяснил, что тот не просто знал всё — он оплачивал частично сыну лечение (да ведь и деньги на карточке Хёнджина, честно говоря, не из воздуха появлялись так-то) — Хёнджина и это ... не то чтобы взбесило, нет, но вызвало язвительное раздражение: как же, как же, ты — и не знаешь, такой всесильный господин Хван. Когда он поймал себя на этом, в голове голосом Ликса прозвучало: "Ты всё жалуешься на несправедливость, Хван Хёнджин. А сам-то ты насколько справедлив?" И он опустил глаза, смутившись под пристальным взглядом отца. — Ты меня не слушаешь, — тихо сказал Хван Енсок. — Хорошо, может, тогда просто скажешь, чего ты хочешь? Что, по-твоему, должно быть дальше? Хёнджин и сказал: — Я не останусь в этом доме, отец. Я хочу жить там, на квартире, где жил эти две недели. Старший помолчал, а потом спросил: — Почему? — Я собираюсь жить не один, — ответил Хёнджин и прямо посмотрел в глаза отцу. — И я хочу, чтобы мой омега свободно мог приходить ко мне. Этот дом его напугает и не примет. — Феликс Ли, — тихо сказал Енсок, и у Хвана всё оборвалось в груди. — Истинный твоего брата. Он мне рассказал. — Ансон? - Хван сжал зубы, стараясь успокоить тревогу в сердце, ведь отец сказал так спокойно. Да и чего он ожидал: что Ансон ничего ему отцу не скажет? Хёнджин нахмурился и спросил: — И что же он сказал? — Достаточно, чтобы я мог понять: ты отомстил. Очень жестоко отомстил своему брату за обиду. — Это неправда, — дрогнувшим голосом тихо сказал Хёнджин. — Я не знал, что Ликс... — Я не об омеге, — нетерпеливо перебил Енсок. — Вернее, не столько о нём. Я о том, что ты смог избить его — Ансона. Набил ему морду. Как альфа. Наконец-то как альфа. — Отец как-то болезненно улыбнулся и, прикрыв глаза, откинулся на спинку стула. — Наконец-то? — медленно переспросил Хван. — То есть... Ты ждал от меня всё время именно этого — чтобы я начал драться? — Нет, конечно, — вздохнул отец. — Драться физически — последнее дело. Но Ансон сказал, что ты победил его ... морально. Он пришёл совсем разбитым. И не только морда. И не столько — морда. И не только потому, что его истинный с порога дал ему от ворот поворот. Он сказал, что хотя он и выбил из тебя дух, победил его именно ты. Потому что не сдался. Он думал, что ты его бояться будешь после всего — а ты... И с истинным — тоже ты победил. Потому что этот омега полюбил тебя. И смог сказать Ансону, своему истинному альфе, агрессивному, сильному альфе, — нет. — Отец поднял задумчивый взгляд на растерянно замершего перед ним Хвана. — А ещё... У тебя получилось сделать то, что не получилось у меня когда-то. Ансон сказал, что тебя отверг твой собственный истинный... Хёнджин почувствовал, как злой кислотой брызнуло у него что-то внутри. Он нахмурился и торопливо перебил: — Я не буду об этом говорить, не буду. — А нечего тут сказать, — тихо ответил старший. — Ты смог отвернуться от него — и стать счастливым. Рядом с тем, кого, видимо, смог полюбить. Не сломался, не поддался звериным инстинктам, нет. Он отказал — ты принял это. Я не смог. И жалею об этом двадцать лет. И буду жалеть всю жизнь. — Ты говоришь о моём папе, — с болью напомнил ему Хёнджин. — Я говорю о тебе, — покачал головой Енсок. — Только о тебе, мой мальчик. А с твоим папой мы разводимся. И я собираюсь вернуть себе моего Айюна. — Ты... — Хёнджин растерялся. — Ты сошёл с ума? У него же... — Он развёлся три месяца назад, — сказал старший и грустно усмехнулся. — И запретил мне приближаться и на пушечный выстрел. — А ты? — невольно спросил Хёнджин. — А ты бы как? — Глаза отца оглянули тревожное лицо Хвана. — Мне... Мне было бы плевать, я бы всё равно... — ответил Хёнджин, с внезапно окатившей его дрожью представив, что Ликс отказывает ему в праве видеть себя. — Ну, вот видишь... Впрочем, у нас разные ситуации признаю это. Да и о твоей я знаю далеко не всё, как ты понимаешь. А моя личная жизнь тебя вряд ли интересует. — Отец усмехнулся и резко выдохнул. — Значит, ты переезжаешь в свою квартиру официально? — Да, собираюсь, — сосредоточенно кивнул Хёнджин. Он насторожился: разговор пошёл о том, что было на самом деле ему важно. — Что с учёбой? — Завтра последний осмотр, Кан сказал прийти в клинику, сделать рентген. И потом — в школу. — Я позвал тебя, чтобы предложить взять полностью дом себе, — не очень последовательно сказал отец. — Я перевёл часть дел в Италию, так что еду туда на три месяца. Папа твой укатил в Штаты. Вряд ли он с тобой попрощался. — Хван равнодушно кивнул. Он и сам удивился тому, как ему было всё равно. И отец, горько усмехувшись, продолжил. — Ансон приедет сюда через месяц: у него будет стажировка в корейском офисе. Не хмурься, — внезапно нахмурился отец. — Он не причинит тебе вреда, поверь. Он... Совсем другой теперь. Слишком повзрослел, чтобы.. — Он меня снова избил, — нетерпеливо перебил его Хван, — о чём ты. — Разве он начал драку? — приподнял бровь отец. Младший нахмурился и резко сказал, переводя тему: — Я не хочу здесь жить. Я уже сказал. Так что... Тем более, раз здесь поселится Ансон. — Хорошо. — Отец встал, устало потирая лицо руками. — Условия такие: я буду и дальше тебя содержать, пока ты доучиваешься в школе. Ты поступаешь в вуз, но не как мы думали — на инженера, а на управленца. Мне сейчас это будет нужнее. Работать в фирме начнёшь со второго курса, и с ... — Я не пойду ни на инженера, ни на управленца, — тихо сказал Хёнджин. Да, да, он помнил, что не собирался выдавать свои планы отцу, что собирался обломать ему всё самым весёлым и жестоким образом, но ... но после всего этого разговора ему вдруг стало понятно, что он не может молчать о своих планах. Глупо и непонятно — но нет, не может. И он, собравшись с силами поднял на отца глаза. Енсок хмурился, не понимая, но не было в его ответном взгляде ни злобы, ни презрения. Только удивление и непонимание. Так что Хёнджин вдохнул и продолжил: — Я гуманитарий, так что и не собирался на инженера. Ненавижу физику. И управление мне неинтересно. Я иду на психфак Сеульского национального. — Психология? — В голосе Хван Енсока было абсолютно искреннее изумление. — Как же... Ты хочешь променять кабинет руководителя в фирме на кабинет... психолога? Зачем? — Мне это интересно. И... У меня есть нужда в этом. Отец снова тяжело опустился на стул и нахмурился. — Меня, как ты понимаешь, это не может устроить, — медленно сказал он. — Мне нужен хороший управленец в фирму, хороший руководитель. Юнсок зашивается, а Ансон... Он не хочет здесь работать. Я же хочу постепенно отходить от дел. По своим причинам. И ты... — Отец! — Хёнджин покачал головой. — Нет. Ты никогда не рассчитывал на меня как на часть руководства. Ты презирал меня и не верил мне никогда. Ты всеми силами доказывал мне всё это время, что я тебе не нужен и ты жалеешь, что я появился на свет. Именно это я усвоил. Именно этим и собираюсь руководствоваться в отношениях с тобой. И не подумай: я понимаю, что именно твои деньги дают мне возможность жить, именно они приходят мне на карточку, но.. — А разве есть но? — тихо спросил Енсок. — Какие могут быть ещё но? Ты обязан не только мне — ты обязан семейному делу... — Это если бы я был частью вашей семьи — да! — с тихой яростью сказал Хёнджин. Он почти гордился собой: не закричал от боли и злобы, не заревел, как очень хотелось. — Но ни один из вас меня не считал частью своей семьи! Отец вскочил на ноги, грохнул кулаком по столу и рыкнул: — Мы кормили и одевали тебя! Мы шлюх твоих и танцульки твои оплачивали! — Ну, наконец-то! — зло сказал Хёнджин. — А я уж думал, что истинный ты и не покажешься сегодня, но нет! Вот, узнаю! Теперь дай мне по роже — и мы ... — Заткнись, — вдруг очень тихо и очень страшно сказал отец. — Просто — заткнись. Убирайся. Не хочу тебя видеть. Хёнджин тут же вскочил, но отец ещё раз грохнул кулаком по столу и взревел: — Сидеть! Сидеть, щенок, я не всё сказал. — Вот именно в этот момент Хёнджин впервые испугался по-настоящему. И уже приготовился к тому, что удар всё же последует, но... — Мы повторим этот разговор, — явно сдерживая зверя в себе, сказал Енсок. — Мы ... повторим. Живи в квартире, можешь не звонить и не писать, я всё равно буду знать, что с тобой. Но если я узнаю... — Голос его стал по-настоящему угрожающим. — Если мне доложат, что ты снизил успеваемость — и мне наплевать, что ты болел — если! Ты не увидишь денег, пока не исправишься. — Он поднял на Хёнджина тяжёлый взгляд. — И я не собираюсь оплачивать твою квартиру. У тебя есть деньги свои — ты же на что-то её купил. Вот и бери из них. Будешь получать своё обычное содержание. И мой тебе совет, — старший злобно усмехнулся, — пользуйся презервативами. Лишние наследники сейчас нам будут очень не кстати. Хёнджин и не помнил, как он вылетел из-за стола, как хлопнул (вроде очень сильно хлопнул) дверью — и как добрался до дома. Упал на постель и вырубился — вымотанный, измочаленный, совершенно вывернутый наизнанку, но — живой. К дикому своему изумлению, живой и физически и морально. Когда он следующим вечером ждал Феликса — уже с перевезёнными вещами, заполнившими его квартиру пока в виде больших коробок, с собранной на завтра сумкой для школы и даже с выглаженной формой на двери шкафа — он боялся. Он понимал, что омега обрадуется... скорее всего. Обрадуется же? Он ведь вчера так переживал, он боялся, что больше не сможет приходить вот так к Хёнджину и быть с ним. Или наоборот, он так просто попрощался, освобождаясь от этого бремени по имени Хван Хёнджин? Нет, нет. Ерунда. Полная ерунда — понял он, когда увидел абсолютно счастливое лицо Феликса, осознавшего, что теперь то, что казалось временным счастьем, обрело статус постоянного, что ему можно будет и дальше приходить сюда — и проводить время со своим таким глупым и подозрительным альфой. Феликс носился между коробок, деловито руководил их разбором, хотя они оба вымотались за день. А потом без сил лежал на полу в комнате и кричал, что они свободны, свободны и счастливы. После ужина который торжественно приготовил Хёнджин (рамён, конечно, но какая разница?) они снова пошли в зал. И там Ликс, потащив альфу на диван, исцеловал его, затискал и закусал! Нализавшись и выпустив разморенного и возбуждённого Хёнджина из рук, Ликс принялся танцевать посреди зала, твердя, что просто не может сидеть, когда так рад. И Хёнджин, глядя на все эти беснования, вдруг почувствовал себя остро, невозможно счастливым. Ему безумно, просто безумно хотелось ухватить этого омегу, прижать к себе, зацеловать до полусмерти, но... Но он лишь протягивал руки, чтобы Ликс сам прыгнул ему в объятия, и просил ласково: — Ну же, Ликси, иди ко мне! — Но не хватал сам, как очень хотелось. Потому что слишком дорого ему дался их прошлый раз.

***

Тогда, после ухода Ансона, Хёнджин очнулся, лишь когда в стремлении полностью завладеть омегой он ухватил его руки, поднял, придавливая их к постели, и почти полностью обездвижил Феликса. Омега до этого был очень возбуждён, крайне активен, целовал жарко, всё норовил ему то в штаны залезть, всерьёз ощупывая и с наслаждением пощипывая его бёдра и задницу, то покусывал и прихватывал своими тонкими пальчиками его соски, задрав, а потом и заставив снять майку. Хёнджин просто голову потерял от такого Ликса, он забыл от возбуждения о своих синяках и ссадинах, хрипел и рычал, не стесняясь, выгибался, подставляя грудь под горячий рот омеги, а в какой-то момент просто чуть прижал Ликса к груди, схватил его ладонь и притиснул к своему вздыбленному паху, яростно шепча: — Здесь... Помоги... Здесь... Феликс, шало улыбаясь, склонился над ним и, хищно глядя ему в глаза, стал жёстко оглаживать, тискать член, не пытаясь, правда, расстегнуть ширинку. А потом он вообще навалился на альфу, силой повернул их, сплетённых в страстных объятиях, оседлал Хёнджина и жадно накинулся зубами на его шею. Хван с такой агрессией никогда раньше не встречался, было больновато: тело у него всё-таки пострадало от "объятий" брата, а Ликс, практически озверев и потеряв себя, без жалости елозил коленями и руками по нему, лапая с каким-то отчаянным рычанием, да и кусать стал всерьёз, впиваясь своими зубками в сгиб и в надплечья так, что явно должны были остаться следы. Это... Это безумно возбуждало, но рождало в груди какой-то урчащий протест. Кто альфа? Кто нападать должен? И Хёнджин, протормозив и почувствовав, что у него встало железно, решительно скинул Ликса, наваливаясь на него следом с шипением: — Мой маленький дикий омежка, я тебе сейчас покусаюсь... Однако стоило ему посерьёзней зажать Ликса, как тот вдруг струной напрягся под ним, вцепился пальцами в его руки и затрясся, испуганно начав с шёпота и перейдя на крик: — Пусти, нет, нет! Пусти! Нет, нет, нет!! Этот полный отчаянного ужаса голос был как ведро ледяной воды: Хёнджин мгновенно пришёл в себя и скатился с него, выставляя руки вперёд. Ликс же, подобравшись, уже сжался в углу с глазами, полными чёрного страха и тоски, и всё повторяя, как заведённый: — Нет, нет, нет, нет, нет... — Ликс, Ликси, Ликс, — растерянно пробормотал Хёнджин, — мал... солнышко! Ликси, ты... Прости меня, прости, прости! Он осторожно протянул руку и увидел, как в ужасе зажмуривается его омега, явно ожидая удара или грубости. Хёнджин руку тут же отдёрнул и испуганно, почти со слезами, которые реально чувствовал в горле, спросил: — Да что случилось, Ликс?! Что я сделал-то? Ликс... Ликси... Омега так глаз и не открыл, он обнял руками колени и прижался к стенке, как будто боясь, что Хёнджин снова (снова?) нападёт. — Не трогай меня... нет, нет, нет, — продолжал еле слышно лепетать он. Из глаз у него текли слёзы, но он их как будто и не замечал, не вытирал, и они катились, блестя в свете уличного фонаря, падающем через окно молочно-жёлтой полосой на маленькую жалкую фигурку у стены, и раздирая сердце Хёнджина на части. Хван никогда ведь не был груб с омегами. Ему претила мысль о том, что можно получать удовольствие, причиняя кому-то боль. Он, конечно, на заре своей карьеры редкой сволочи пару раз брал омег и против их явной воли, когда мальчишка не сопротивляется, лишь плачет и умоляет не делать этого. С того времени такое и стало ему противно. И вот сейчас он довёл чем-то, видимо, подобным до слёз омегу, с которым собирался разделить жизнь. Мысль об этом вывернула ему душу, он быстро сполз с постели, встал на колени около неё, зажмурился, опустил голову и сжал руки в замок, как будто собрался молиться перед сном. — Ликс... Ликси... — Он стараясь говорить как можно тише и мягче, хотя голос постоянно срывался на жалобный хрип. — Мой милый, солнышко моё, я не трону тебя, слышишь? Не трону, клянусь! Прости меня, прости, мне казалось, ты не против... Ты вроде как... тебе же нравилось, вот я и подумал, что могу ласкать тебя... так... немного больше? Ликси, умоляю, не сердись, Ликс, я никогда... Он замер, почувствовав, как двинулась под его руками постель, а потом тоненькие пальчики опустились на его склонённую голову, робко вплетаясь в волосы. — Нет, Джинни, нет, — тихо сказал нежный голос. — Ты меня прости, пожалуйста, прости, ладно? Я сам не понимаю, что на меня нашло. Мне было приятно, я хотел... — Он остановился, явно подбирая слова, но потом сказал тихо и отчаянно: — Да, да! Я хотел тебя! А потом, когда ты навалился, а я не смог двигаться. Это, понимаешь... Это было ужасно. Я... наверно, я должен тебе рассказать... Он умолк, пальцы с головы Хёнджина пропали, и альфа поднял полный недоумения взгляд: рассказать? Ликс сидел, опираясь на стену, поджав под себя ноги и опустив голову. — Могу я сесть рядом? — тихо спросил Хёнджин, понимая, что сейчас услышит что-то ужасно неприятное, но очень важное для омеги. — Странный сегодня день, да? — тяжело вздохнул Ликс и впервые поднял на него глаза. Они были наполнены непролитыми слезами, губы дрожали. Их хотелось немедленно согреть своими губами, сцеловать с них эту горькую неумелую улыбку, занежить, закачать юношу в своих руках, успокоить, пообещать весь мир и весь покой, что есть в этом мире! Омега снова вздохнул и прикрыл глаза, собираясь с силами. — Сядь рядом, Джинни. — Хёнджин тут же оказался возле него, не смея его коснуться. Но тот сам протянул руку. — Возьми. Но как только станет противно, можешь отпустить. Хёнджин с изумлением хотел было возразить, но Ликс ему не дал, шикнув. Он тоскливо выдохнул несколько раз и рассказал ему всё. О братьях Ким. О ненавистном Доджоне. О своём "первом разе". О том, что снится ему ночами порой: он снова не может и двинуться под толстым телом, чувствуя горячий вонючий язык у себя на шее, липкие, уже в сперме, пальцы на своём входе — пытающие, мучающие его в попытке втиснуться туда. И... Нет, о члене Ликс не смог сказать ни слова, начиная плакать каждый раз, как только пытался. Но Хёнджин всё понял и так. Пока омега, захлёбываясь слезами и болью, рассказывал, Хёнджин успел взять его руки двумя своими и оставить на них несколько нежных, лёгким касанием, поцелуев, а потом стал подвигать его, оттесняя от холодной стены, осторожно, стараясь не ограничивать, не сжимать сильно. Он занял его место, делая так, чтобы он прижимался не к стене, а к его груди. Руками Хёнджин лишь мягко поглаживал вздрагивающие плечи Ликса, который всё говорил и говорил. Хёнджину было больно. Моральное — а лучше и физическое — уничтожение братьев Ким стояло теперь у него первым списке того, что он сделает, как только вернётся в школу. Но сейчас речь была не о них. Ликс, выплеснув последнее — о смерти своего папы и своей вине перед ним, — умолк, вздрагивая и прижимаясь лохматой головой к его горлу, и сжимал его грудь в попытке прижаться теснее. Он явно не понимал, что стискивает голую кожу, а не ткань футболки. Хёнджину безумно хотелось обнять омегу покрепче, вдавить лицом в шею и заставить успокоиться, древним альфьим способом подавить его истерику, но... Но он чувствовал, что Ликсу надо выплакаться. Поэтому лишь поглаживал, осторожно проводил кончиками пальцев по его волосам и шее, старался не вздрагивать, когда юноша больно царапал или щипал ему грудь и рёбра. Когда Ликс умолк, Хван лишь осторожно привлёк его к себе, вслушиваясь в то, как отзывается его тело на альфье тепло и нежность. Омега поддался и почти сам уткнулся в его шею. Хёнджин выпустил немного феромонов — Ликс начал дышать глубоко, уткнулся в пахучую железу носиком и... застонал. Жалобно, нежно, тревожно. А потом стал лизать кожу над ней, как котёнок, коротко, влажно, тыкаясь носом рядом, и в конце концов прикусил да так и замер, зажимая кожу во рту. Его тонкие пальцы крепко сжимали предплечья альфы, а сам он уже устроился прямо с коленями на бёдрах Хвана, почти оседлав его снова. И Хёнджин понял, что именно так и хочет провести свою жизнь — под этим маленьким агрессивным котёнком, который через несколько минут отпустил его шею, снова уткнулся туда носом — и довольно заурчал.

***

Так что да, теперь они были осторожны. Хенджин не кинулся тогда убеждать Ликса, что он ни в чем не виноват и надо "простить-забыть", потому что по себе знал, что забыть невозможно, а простить себя гораздо сложнее, чем кого-либо. Поэтому теперь он просто, тихо выдыхая, медленно убирал за спину руки, уже протянутые, чтобы схватить танцующего у плиты в наушниках Ликса, который готовил им обед. Терпеливо ждал, пока при встрече Ликс сам кинется его обнимать. Целовались, правда, они часто, потому что целоваться омеге очень нравилось. Даже больше, чем кусать своего альфу. При этом он всё норовил повторить их первый поцелуй — под пледом. Он накрывал их, как будто балуясь, то одеялом, то полотенцем — и подставлял, жмурясь, альфе свои губы. И Хёнджин целовал, целовал, целовал своего ненаглядного — удерживаясь от желания сжать его в объятиях, втиснуть в себя и носить в сердце полностью. Нельзя. Никакого насилия. Никакой силы вообще... Останавливал себя Хёнджин и тогда, когда хотелось изо всех сил прижать к себе омегу, светло плачущего над очередной дорамкой, которую тот уговорил его посмотреть вечером. Хван стал прямо ненавидеть эти слезовыжимательные фильмы: они делали из его боевитого и сурового цыплёнка, который рычал, когда Хван делал что-то не так, по привычке желая вывести Феликса на эмоции и проверить: по-прежнему ли альфа небезразличен своему омеге — вот из этого самого Ликса, от взгляда которого Хван периодически восторженно трепетал, эти дурацкие дорамы делали тёплого и ранимого, нежного до невозможности котёночка, не тискать, не зажимать, не кусать которого было просто невероятно сложно. Но Хван держался. Он хотел, чтобы Ликс пришёл к нему сам. И попросил его сам — обо всём. Тем более, что он чувствовал: так скоро и будет. Котёночек становился потихоньку тигренком, не получая агрессии в ответ и всё более чувствуя свою полную безнаказанность и абсолютное согласие Хёнджина быть почти игрушкой в его руках. Ведь Хван лишь протягивал руки — но не хватал. Он лишь раскрывал объятия, но не затаскивал в них, рук в кольцо не сжимал, в клеть омегу ими не заключал. Пространство и возможность сбежать у Ликса были теперь всегда. Только вот бежать он никуда не хотел и не собирался, видимо. Наоборот, он всё чаще вёл себя как маленький тиран — и наслаждался послушанием своего альфы. И касалось это не только каких-то бытовых вопросов, где Хёнджин вообще всё в принципе ещё до полного переезда в квартиру отдал на откуп хозяйственному и всё всегда успевающему Ликсу. Но кроме быта, было и ещё кое-что. Ликс, например, обожал лапать Хвана. И омега бесстыже пользовался неспособностью Хёнджина противостоять ему в этом его желании. Особенно часто было это в кухне, когда была очередь Хвана готовить ужин. Ликс подходил сзади и начинал его откровенно щупать, восхищённо постанывая от того, какие крепкие у альфы мышцы груди и пресса (как только стало можно, Хёнджин первым делом вернулся на тренировки в качалку — вот именно ради таких моментов), как альфа послушно расслабляется под маленькими крепкими пальчиками, когда Ликс начинает массировать ему плечи или шею, как покорно опускает голову, подставляя затылок и шею сзади, когда Ликсу хочется полизать или покусать альфу. И особенно нравилось маленькому дикарю, как классно поджимает альфа свою задницу под его крепкими пальчиками. Вот это — страсть Ликса к его бедной заднице — безумно сначала смущало Хёнджина, ведь всё остальное время омежка вёл себя вполне как невинный ребёнок. Ну, кусал, гладил — но всё в рамках. А так — обожал прогулки в Центральном парке и карусели, ел сладкую вату, как не в себя, плакал над аниме или дорамами, пускал с балкона мыльные пузыри и дулся полдня на Хёнджина, который, дразня его, разбил огромный мыльный пузырь, случайно получившийся у омеги и приведший его в истовый восторг. Вот вечером после пузыря и случилось. Уже после ужина всё ещё дувшийся обиженный Ликс зажал Хёнджина у подоконника в комнате, где тот остановился, разговаривая с одноклассником по поводу последнего задания по алгебре (в школу он вышел и теперь усиленно нагонял программу), и просто зверски стал кусать альфе плечи и спину. Не слушая робкие, задыхающиеся бормотания Хвана, пытавшегося его остановить, он грубо и резко приспустил с альфы штаны домашнего костюма, а после, не давая повернуться к себе лицом, стал откровенно, со стоном мять его половинки — крепко, до красных следов. А потом полез к железно стоявшему члену. Хван, давно скинувший звонок и вцепившийся в подоконник, чтобы сдержать крики — то ли боли, то ли необузданного, диковатого наслаждения — не выдержал, застонал: — Нет, нет, не... не трогай... Но Феликс не послушался — и стоило ему сжать член альфы и несколько раз с силой провести, касаясь головки, Хван с хриплыми вскриками кончил, подрагивая и еле оставаясь стоять на ногах. Ликс замер, когда почувствовал на себе тёплую влагу. Хван туго соображал, но он успел подумать что сейчас Ликс оттолкнёт его и убежит, оскорблённый его несдержанностью. И уже успел с сожалением осознать, что ему слишком хорошо, чтобы он смог догнать омегу сразу. Но тот просто стоял, всё так же прижимаясь к его спине и, замерев, держал испачканную Хваном руку на весу. — Ты меня измазал, альфа, — услышал Хёнджин, чуть отойдя от оргазма. В голосе не было брезгливости или презрения, только торжество. Ну, и немного возмущения. — Как собираешься разбираться с последствиями? — Скажи, чего ты хочешь, омега, — хрипло ответил он. — И я сделаю... — Мне надо вытереть это, — подрагивающим голосом сказал Ликс. — Но когда я вернусь... Ты должен будешь... вымаливать прощения. Хёнджин услышал шаги и дверь. Прощения? Чего хочет от него этот невозможный мальчишка? Тело ныло от укусов и синяков, оставленных омегой, и было наполнено неизъяснимой негой. Хвану никогда не было так хорошо. Никогда! Но он боялся, что не понял Ликса, что сейчас напугает его или оттолкнёт тем, что первое пришло ему в голову, когда омега заговорил о прощении. На звук открывающейся двери он повернулся. В комнате было темно, но из коридора падал свет, и фигурка Ликса внезапно показалась на этом свету не такой уж и хрупкой, не такой уж и маленькой. На лицо омеги падали неверные огни далёких фонарей, и оно было бледным и прекрасным, как будто написанным самыми нежными и светлыми красками, ангельским. Только вот в глазах этого ангелочка светились отнюдь не светлые мысли. Он подошёл к откровенно зависшему Хёнджину и тихо спросил: — И как ты будешь просить прощения, альфа? Опуститься на колени после этих слов, сказанных низким, густым, просто магическим басом, было вполне явным решением. Хёнджин сделал это медленно, не спуская глаз с лица Ликса, и по его реакции, по зажёгшимся в глазах торжествующим огонькам он понял: угадал. Ликс подошёл к нему почти вплотную, и напротив лица Хёнджина оказался его торс. Юноша медленно потянул свою футболку вверх и через секунду оказался без неё. — Целуй, — тихо приказал он. И Хёнджин приник к его коже сладкими поцелуями, но когда он попытался ухватить омегу за половинки, тот рыкнул: — Без рук! Вылижи меня. Хёнджин ответил ему невольным страстным и счастливым рыком. Сначала он только целовал, прихватывая губами горячую нежную кожу, пахнущую акацией всё сильнее, всё томительнее. А потом не выдержал и стал лизать, захватывая широкими мазками и живот, и рёбра, и тазовые косточки, видные из-под чуть приспущенных штанов. Приподняв голову, он обхватил ореол соска и с удовольствием со стоном втянул его в рот — упругий, нежный и твёрдый, невероятно сладкий, — посасывая и наслаждаясь нежным долгим вскриком и сладким стоном, которым ответил омега на это, цепляясь за его плечи и шепча: — Ах... ах... здесь слишком... ах... ещё... И Хёнджин быстро провёл языком по его груди — до второго соска, с которым стал играть так же. Пальцы Ликса тискали его плечи, он дрожал, стонал — но не отстранялся. Подув на крепко стоящие горошинки на прощание и вызвав этим томный и сладкий стон, Хёнджин медленно повёл языком вниз, оставляя мокрую дорожку, прямо до резинки боксеров, которые выехали из-под кромки штанов в результате их игр. Он ждал, он так хотел, чтобы Ликс опустил боксеры, дав доступ к тому, о чём так страстно мечталось, но тот лишь мял по-прежнему его плечи и тяжело дышал. Что же... Хёнджин уткнулся лицом в его пах, прикрытый двумя слоями ткани, и стал потираться о него, сладко рыча: пахло умопомрачительно. И стояло накрепко. Хёнджин поднял глаза на омегу и попытался поймать его взгляд, но это было невозможно: Ликс запрокинул лицо, закусил губы и, очевидно, зажмурился. Его пальцы быстро переместились на волосы Хёнджина и стали нервно их поглаживать. Хван усмехнулся. Маленький наивный омежка... Просто скажи, чего бояться? Он осторожно прикоснулся руками к коленям Ликса и повёл ими вверх, ожидая окрика или запрета. Но омега лишь задышал тяжелее, почти постанывая. Хёнджин ухмыльнулся и, подцепив кромку боксеров, медленно потянул их вниз, давая возможность омеге остановить его. Но Ликс молчал, лишь когда альфа, положил руки на нежные обнажённые половинки омеги и, освободив налитый силой член, прижался к нему лицом, юноша хрипло застонал и вплёл пальцы в волосы альфы. Большого опыта у Хёнджина, честно говоря, не было. Ему делали минет, и не раз, и он очень любил это дело, но вот самому как-то приходилось делать нечасто. Так, пару раз, когда омеги уж очень нравились. Но тут... Он знал, что должен сделать всё, чтобы Ликс был не просто доволен — чтобы он был счастлив, ведь он этого заслуживал. Как оказалось, зря переживал. Только-только он облизал член омеги, только взял наполовину, как Ликс уже вскрикнул и потянул его за волосы, пытаясь оттолкнуть. Хёнджин не понял его, протестующе застонал, не выпуская член изо рта и сжав невольно Ликсову задницу. И тут Ликс забился в его руках с нежным и громким: — Да... ах! ах! Джи... Джинни... Да-а-а!.. И Хёнджин ощутил, как его рот наполняется теплым и солоноватым. Он поднял изумлённые глаза на Ликса, натолкнулся на его взгляд — мутный от пережитого только что оргазма и какой-то потерянный. Сглотнул и облизнулся. — Джинни... — только и смог выговорить Ликс. — Ты... — Я прощён? — приподнял бровь Хёнджин и нежно погладил шелковистые половинки, которые так и держал в ладонях. — Более... чем, — выдохнул Ликс. — Мы ведь повторим?