28.
26 января 2022 г., 01:33
Хондже написал сыну, что Нини в больнице, когда у того шла лабораторная по химии.
Как и всегда, Сынмин очень быстро написал её, благодаря своему соседу-омеге, асу в этом предмете, который душевно трепетал перед Сынмином, испытывая к нему смесь ужаса и влюблённости.
Ким коротко кивнул ему в благодарность, без улыбки, так как на перемене слышал, как этот самый омега поливает завистливой грязью Джисона. Бить омег Сынмину, конечно, приходилось, но это были специфические удары, носившие в основном эротический подтекст. Так что он просто поймал взгляд соседа и укоризненно покачал головой, чуть сдвинув брови. Омега захлебнулся воздухом и заткнулся на оставшееся время перемены. А на лабораторной сделал вариант Сынмина первым, до своего, и сам, воспользовавшись отвлеченным вниманием учителя, положил на парту лениво играющегося с весами и пробиркой Кима записи наблюдений, описание опыта и расписанные выводы. "Хорошо выдрессированные одноклассники — отличная вещь", — подумал Сынмин. Он даже не удостоил омегу улыбкой, как делал это обычно. И он точно никогда ему не простит того, что тот обозвал Джисона "элитной, но плохо упакованной подстилкой". Более того, если будет возможность, Сынмин обязательно напомнит этому мерзавцу о его словах. Хорошо так, душевно напомнит. В конце концов, химию он может списывать ещё как минимум у двоих, которые не то что свои решения — всех себя готовы были отдать красивому и высокомерному Ким Сынмину.
Именно в этом и была проблема. Каждый из них мечтал оказаться на месте Джисона. Они шипели по углам о том, что Король выбрал наименее достойного, что очень странно и вообще невероятно, что Ким польстился на полуальфу, на недоомегу, что Джисон только тем и взял, что лёг по него в первую же течку и пропах Кимом насквозь, шлюха малолетняя.
Джисон знал, что так и будет. Позавчера, в последний день течки, исходя криками под лениво, медленно, со вкусом берущим его Сынмином, он был таким счастливым, так улыбался альфе после, отзываясь томными вздохами на его покусывания, что, казалось, эта радость уже никогда не покинет его сияющие круглые глазки. И Сынмин чувствовал себя победителем, гордым и сильным самцом, который пять дней подряд удовлетворял своего омегу, превратил жуть течки в марафон удовольствия и радости. Это было так приятно, так здорово, так правильно, так хотелось ещё...
Но потом Джисон затих, как-то сжался весь, боязливо прижимаясь пушистой головой к шее Сынмина, укрытый его объятиями.
— Что, бельчонок? — тихо спросил альфа. — Чего ты так боишься?
— Наши запахи, — робко прошептал Джисон, – они смешались, ведь так?
— Да, Хана, конечно, — улыбнулся Сынмин. — Ты мой, теперь это закреплено.
— Меня сожрут твои поклонники, король, — печально вздохнул Джисон. — Они надеялись, что ты просто трахнешь меня, а потом публично бросишь, унизишь, опозоришь им на радость. И уж точно не думали, что ты будешь брать меня с узлом, мешая свой запах с моим.
— Мы всем дали понять, что мы пара, — пожал плечами Ким. — Я целовал тебя на глазах всей школы. Да и какая разница теперь? Кому какое дело?
— Они надеялись, что ты лишь играешься со мной. Знаешь, сочувственные взгляды я встречал гораздо чаще, чем завистливые, — задумчиво ответил Хана. — Меня и одноклассники предупреждали насчёт тебя. Все знают теперь, что я тебя позвал на свою течку. И все думают, что ты всего лишь играешь со мной в жестокую игру. Но вот теперь...
— Теперь, как и до, как будет всегда, мне плевать, кто и что думает обо мне, — сердито ответил ему Сынмин. — Главное, чтобы в эту ересь ты не поверил.
— Я чувствую в твоём запахе сладость, терпкость какую-то, — наконец, улыбнулся Джисон. — Это — я?
Сынмин счастливо засмеялся и порывисто прижал омегу к себе.
— Ты, ты, только ты, — прошептал он, тыкаясь носом в его волосы и жадно вбирая его запах. — Всегда лишь ты, мой сладкий орешек.
И вот теперь все самые глупые, как думал Сынмин, предчувствия Джисона сбывались. Расчувствовав омегу в нём, ему это спустили — из-за того что рядом был Сынмин и никто не хотел портить ему охоту. Но почуяв Сынмина "в нём" и поняв, что их самый жестокий и злобный король сам попался в сети омеги, которого они так презирали, на Джисона стали коситься по-настоящему зло, обзывая за глаза королевской шлюхой, а в глаза откровенно усмехаясь и даже смея кидать презрительные замечания.
Сынмин же не мог быть рядом всё время, и прошло всего два дня, а он уже изнывал от желания избить половину альф и две трети омег этой школы. Он и не думал, что на него и его член столько претендентов, которые смогут вот так объединиться против того, кого он выбрал.
Вчера на физкультуре Хану подставили подножку, так что бедный омега пропахал телом асфальтовую дорожку. Сынмин, увидев его, ковыляющего до медпункта почти на руках старосты Мина, взревел так, что Хесок, вздрогнув всем телом, отпустил Джисона, а тот от неожиданности чуть не упал. Сынмин подхватил своего Хана на руки и, несмотря на его слабые протесты, дотащил так до медпункта. А потом выпросил у фельдшера вату и дезинфицирующий раствор и стал промывать рваную царапину через острое, светлое — такое бесконечно любимое — колено сам.
Джисон, морщась и постанывая, сказал:
— Не вини себя, Мин, они поступают отвратительно, но их можно понять. Вы трое — Короли — были для этой школы как айдолы. Вас боялись и восхищались вами. Прощали то, что вы пользуете омег и бьёте альф — пока вы поддерживали своё реноме богатых, сверхкрасивых, но главное — свободных альф, никому не принадлежащих — а значит, невольно дающих надежду каждому в этой школе. И поверь — не только омеги на вас заглядывались. А теперь мой запах говорит им, что ты никому, кроме меня, принадлежать не хочешь. Что они были правы: тебя можно укротить, покорить, завладеть тобой — но это уже сделано. И не ими. Это всё пройдет, Минни, — ласково продолжил он. — Постоянно избивая кого-то из-за меня, ты лишь разозлишь их. И те, кто вчера боготворил тебя, будут тебя преследовать и проклинать. Я не хочу, чтобы из-за меня ты пострадал.
Сынмин неверящим взглядом посмотрел на этого глупыша — и всплеснул руками. Он сидел перед ним — бледный, с закушенными от боли губами, с кровоточащей царапинкой на щеке — и говорил, что боится за альфу. Да Сынмину наплевать на всех, кроме него! Он убьёт любого за его слезинку! Готов убить! А не может защитить даже от его тупых одноклассников и их выходок. Ещё никогда Ким не чувствовал себя таким беспомощным и ущербным.
Но Хана обнял его, зарылся носом в его волосы и прошептал:
— Ты такой сильный... Ты самый красивый и нужный мне альфа. Не грусти, я справлюсь, ведь у меня есть ты. — Он нежно коснулся плотно сжатых, чтобы не выпустить мучительное рычание, губ Сынмина, и тот медленно расслабился, желая лишь, чтобы этот поцелуй никогда не кончался. Но Хана быстро оторвался от его губ, поцеловал виски альфы и нос и негромко сказал: — Лучше скажи, как там... Хёнджин?
Он произнёс имя истинного тихо и стыдливо опустил глаза.
— Никак, — буркнул Сынмин. — Сидит у своего окна и не отсвечивает. Делает вид, что мы незнакомы. И каждую перемену убегает целоваться с твоим братом. Судя по тому, как он после этого облизывается и чуть не светится от удовольствия, всё у них хорошо.
— Главное, чтобы он тебя не трогал, — совсем тихо сказал Джисон.
— Главное, чтобы ты у меня пореже о нём спрашивал, — нетерпеливо и зло мотнул головой Сынмин.
— Не ревнуй, — попросил Джисон и мягко погладил его по голове, а потом спустился пальцами на шею. Это был запрещённый приём, и хитрый омега знал об этом.
Сынмин повёлся — и довольно заурчал, клянясь себе, что найдёт поганого братца своего, подставившего подножку (Мин Хесок сказал им об этом вслед, когда Сынмин уже уносил омегу в медпункт) — и убьёт нахуй. Правда, Джисон точно этого не одобрит. Он вообще, когда перестал принимать блокаторы, стал таким чувствительным, таким каким-то... беззащитным и мягким... Сынмин каждый раз, думая о нём таком, испытывал желание захватить его в вечный плен своих рук — и никуда не отпускать. Даже когда бельчонок трепыхался и пытался отстоять свою независимость, он всё равно был невыносимо мил и трепетно, наивно раним. Его хотелось — и надо было защищать. И Сынмин готов был на всё для того, чтобы защитить своего омегу.
Когда телефон тренькнул сообщением от папы, учитель как раз отвернулся, объясняя что-то народу на ряду, где обычно сидел Хёнджин (правда, сегодня его не было, и Сынмин слышал от Джисона, что альфа должен был решить какие-то вопросы со справкой, так что он в больнице). Сынмин быстро достал телефон. "Нини в больнице, у него большие проблемы, как сможете — оба в Третью городскую". И первое, о чём он подумал со сжимающимся сердцем: "Джисону и так проблем хватает, и вот опять... Блять, да сколько ж можно!"
Всё же было в порядке, они собирались в субботу идти на обед к папе, Хондже был счастлив, Нини вроде тоже — по словам старшего омеги. Что? Вот что могло случиться?!
Как только прозвенел звонок, Сынмин кинул тетрадь с лабораторкой соседу со словами:
— Сдай, будь послушным мальчиком.
И поспешил к выходу искать Джисона. У альфы было ещё два урока по расписанию, но он собирался их пропустить, хотя один из них — физику — пропускать, конечно, было бы нерезонно, но выбора не было. Джисону он сказал, что им надо в больницу к Нини, но о том, что у того что-то серьёзное, не стал говорить: Хан и так понимал, что из-за приступа головной боли омежку бы не забрали, а нагнетать Сынмин не хотел.
У Джисона на шее красовалась новая небольшая царапина, но он торопливо и сквозь зубы сказал, что его противник вынужден был идти в медпункт с вывихнутыми пальцами, так что Сынмин лишь стиснул кулаки и решил всерьёз разобраться с троицей Чхве прямо завтра. В том, что в этом всём замешан его братец и его компашка, он не сомневался.
Но когда они приехали в больницу и выслушали Хондже, он тут же забыл и о своих проблемах, и о школьных проблемах Джисона. Нини был беременен. Был. Но у него случился выкидыш. Срок был небольшим, так что молодой и очень набравший в силе в последнее время организм должен справиться быстро. Однако психологическое состояние Нини ...
Сынмина к нему не пустили, оставили, рычащего и злого, за дверью. Джисон забыл о его существовании, как только увидел белое, как снег, лицо своего любимого младшего омежки. Хана сжал зубы, тоже побелев, как полотно, но твёрдым шагом пошёл к младшему, лежащему на спине со стеклянным взглядом, устремлённым в потолок. И Хондже вытеснил Сынмина из палаты, вышел сам и аккуратно прикрыл за собой дверь.
Они замерли оба около двери, напряжённо прислушиваясь. И услышали, как закричал, завыл, заплакал младший омега, очевидно, наконец, придя в себя рядом с любимым своим хёном. А через несколько секунд к его голосу присоединился и голос Джисона: старший тоже явно плакал, но при этом умудрялся бормотать что-то — утешая, увещевая, умоляя...
Хондже твёрдо взял Сынмина под руку и повёл вниз — в комнату ожидания. По дороге он рассказал, что его вернула с полдороги охрана, позвонившая и сказавшая, что омежку нашли в саду лежащим без сознания. Окровавленного. Хондже сразу понял, что случилось...
— Почему ты не сказал нам, что у него будет... — Сынмин на мгновение умолк, справляясь со всё сильнее охватывающей его тоской. — ...был ребёнок...
— Так он ведь мне ничего как бы не говорил. Он и сам лишь подозревал, но боялся... Боялся думать, что это правда. Он мне в горячке сейчас шептал, что это он виноват, потому что не хотел верить... Умолял спасти... — Хондже быстро отвернулся, но сорвавшийся голос выдавал его с головой. — Спасти малыша... Только было поздно. Нашли поздно его. Хотя и так, доктор сказал, надежды не было. Какой-то сильный стресс... Или страх... Или что-то...
— Или то, что он месяц живёт как на иголках, — с тоской сказал Сынмин.
— Да, — тихо произнёс Хондже. — Это тоже. И я так и не смог добиться от него, что произошло. Только глаза отвёл и сказал, что стало больно, а потом темно. Думаю, что он снова о Минхо думал, начал плакать — и это стало последней каплей.
— Он здесь надолго? — угрюмо спросил Сынмин.
— Нет, — покачал головой Хондже. — Доктор сказал, что хоть сегодня домой. Срок маленький был. Я бы хоть сейчас забрал, но он не хочет. Просится здесь остаться пока. Не знаю, — Хондже горестно прикрыл глаза и сказал еле слышно: — Может, это я недоследил. Может, он на что-то на меня обиделся. Думаю, думаю... Вроде ни о чём и не говорили с ним...
— Нет, пап, — Сынмин быстро взял руку Хондже и крепко сжал её, — нет! Ты стал для него семьёй! Ты наверняка всё сделал правильно! Надо попробовать понять, что случилось. Надо поискать дома — чем он занимался, что делал, когда это произошло.
— Уроки, — тоскливо сказал Хондже. — Охрана сказала, что он делал уроки. Была открыта таблица с какими-то данными... Мне Квон сказал, что ребята смотрели компьютер, пока его доктор Чон дома осматривал, прежде чем в больницу везти. Ничего подозрительного. И в телефоне тоже. И рядом с ним ничего не было, что могло его задеть или ударить. Да и нет на нём повреждений — только головой ударился, когда падал. О ножку стола.
И только вот здесь, видимо, вспомнив об этой ране на бледном лбу своего милого Нини, Хондже не выдержал. Он тихо всхлипнул, растерянно глянул на хмурящегося в попытке держать себя в руках Сынмина — и тот сразу почти подхватил его, обнял и прижал к себе, помогая остаться на ногах. Хондже заплакал так тихо и так горько, что у Сынмина сердце забухало в груди кровавым набатом от боли и тоски: это было страшно — видеть, как плачет, тихо всхлипывая и уткнувшись в свои ладони, этот сильный человек.
А потом он убрал руки от лица и прижался щекой к груди сына, шепча, как в забытье:
— Я терял... двоих потерял... До тебя, сынок... Это как маленькая смерть... пусто, понимаешь... так пусто и страшно — что больше не встанешь, никогда не встанешь на ноги, никогда не станешь счастливым и не сможешь улыбаться... Это страшно, сынок... так страшно... И даже первый, он... он был... — Хондже судорожно всхлипнул и с силой сжал руку, которой Сынмин поддерживал его, — ...он был не от... меня, понимаешь... силой... но всё равно, понимаешь? Всё равно — он был во мне, был частью меня, и твой отец... Он меня спас тогда и сказал, что полюбит. Он его почти уже любил, а потом — это... Это так страшно, сынок!..
Сынмин задыхался. Он пытался вдохнуть — и не мог. Он не знал... Он ничего не знал об этом. Он и историей знакомства родителей-то никогда не интересовался. И Хондже никогда ничего не говорил ему о том, что... что с ним было до рождения альфы. И Сынмин даже не был уверен, правильно ли он понял — ему хотелось верить, что нет, но... — однако боль папы, огромную и, очевидно, так его и не отпустившую, он ощутил сейчас остро и страшно, слушая такой тихий и такой родной голос и пытаясь снова начать дышать.
— Пап... — Он судорожно прижал к груди мужчину и уткнулся носом в его висок. — Папочка...
Хондже замер в его объятиях, а потом осторожно вынул пальцы из ладоней сына и обнял его, ласково обвив руками его горячую голову и прижимаясь губами к виску, а потом к щеке...
— Минни... Мой Минни... — прошептал он.
Сколько они так стояли — неизвестно. Их прервали самым жестоким образом: сзади раздался деликатный кашель. Это был охранник.
— Господин Ким, вам надо срочно домой. Квон... Он там кое-кого поймал... Кажется, у нас в доме была крыса. И её поймали.
— Минуту, До, — тихо сказал Хондже, не отрываясь от дёрнувшегося Сынмина. И когда охранник отошёл, он заглянул в тёмные глаза сына. — Нет, — твёрдо сказал он. — Ты останешься...
— Нет, я поеду, — мотнул головой Сынмин.
— Нет, — ещё твёрже сказал Хондже, — ты не поедешь. Я не для того берёг тебя всё это время, чтобы ты психанул сейчас и вляпался. Ты останешься здесь — со своим омегой и моим... И Нини. И будешь отвечать за то, чтобы Джисон был жив и относительно хотя бы здоров. Чтобы он пообедал, а потом и поужинал. Чтобы в девять вечера он был дома. За Нини присмотрят здесь, а вот за твоим омегой можешь присмотреть только ты.
Сынмин понимал, что папа им манипулирует, это злило его до невозможности. И особенно бесило то, что Хондже был прав. Сынмину надо было сорвать злость, и окажись он перед тем, кто, возможно, был виноват в произошедшем с малышом Нини, он бы не выдержал и убил или сильно покалечил бы его. И Сынмин хотел сейчас этого больше всего на свете, но... Но Хана. У него был его Хана. И не только для того, чтобы заботиться о нем, кормить и кутать его, петь с ним, не давая нырнуть в депрессию от очередной свалившейся на них херни. Но и для того, чтобы самому оставаться не запятнанным кровью. Даже если это будет чёрная кровь предателя.
