29.
27 января 2022 г., 00:48
Хёнджин ненавидел больницы. После того как он пролежал несколько месяцев, переломанный, униженный своим положением богатого пациента, который никому, кроме медперсонала, не был нужен, он всей душой возненавидел все, что напоминало ему об этом времени. И с тех пор неповторимо-противный, горьковатый запах лекарств, боли и страданий, который есть в каждой больнице, вызывал у него тошноту и тень депрессии.
Поэтому он сопротивлялся до последнего требованию доктора Кана пройти полное обследование, положенное ему как ВИП-пациенту и проходившееся членами его семьи каждый год. Срок был две недели назад, но Хёнджин болел и с радостью бы и пропустил это неприятное ему мероприятие. Но нет. Чёртов Кан пригрозил пожаловаться отцу, а Хвану вообще не хотелось снова общаться с этим человеком.
Поэтому он зло кинул:
— Всё, понял, завтра приду.
— Отлично, господин Хван, — мирно ответил Кан, — мы выпишем вам справку, позволяющую пропустить школу, так что приходите утром. Третья городская, как вы помните.
— И рад бы был забыть, — пробормотал Хёнджин, — больница для богатеньких... Даром, что городская...
— Вот и славно. — Голос Кана был всё так же безмятежен. — Завтра жду. Начинаете, как обычно, у меня, я даю лист, по которому вы обходите врачей дальше. И потом — снова ко мне.
— Ясно, — буркнул Хёнджин и, отключившись, зло швырнул телефон на кухонный стол, заставив расположившегося там с математикой Феликса вздрогнуть и поднять на него изумлённые глаза. Быстро поняв, что происходит, омега вздохнул, отложил тетрадь с недорешенной задачей и встал.
— Джинни, — ласково улыбаясь, обнял он рассерженного и гремящего посудой в мойке альфу, — ну, Джинни, перестань. Ты у меня самый драгоценный, ты должен следить за собой.
— Со мной все нормально, — раздражённо ответил Хёнджин, демонстративно не обращая внимания на ластящегося к нему младшего, — им просто деньги нужны, этот осмотр для них — золотая жила!
— Джинни, мой злобный Джинни, — мурлыкал Ликс, начиная тереться головой о его спину, оглаживая обнажённые в закатанных рукавах свитера руки Хвана и проводя пальчиками по выступающий венам. — Ворчун мой суровый... Ну, не дуйся. Будешь послушный и сделаешь все, что скажет дядя доктор, я тебе конфетку дам.
Хёнджин выключил воду и медленно вытер руки, прикидывая, сколько осталось времени до того, как Феликсу надо будет домой. Он слишком хорошо понимал, чем закончится эта интенсивная попытка Ликса его успокоить. Поэтому просто опёрся руками о столешницу и прикрыл глаза. Омега, продолжая уговаривать его не злиться и описывая своё беспокойство по поводу здоровья своего драгоценного альфы, прижимался всё теснее, его руки уже стали гулять по торсу вытягивающегося под ними от удовольствия Хёнджина. Пальцы у омеги были небольшими, но нахальными, они дразняще проводили по коже, то лишь задевая подушечками, то силой прижимаясь. Хёнджин, как обычно, быстро потерялся и стал просто откровенно тонуть в волнах чувственного наслаждения под этими руками.
Он уже и думать забыл о больнице — а Ликс всё мурлыкал что-то о том, что если альфа будет послушным, то Ликс в долгу не останется. Хёнджин уже был готов слушаться, покоряться — делать всё, что скажет его маленький тиран, лишь бы и дальше он целовал и прикусывал его спину, опускаясь даже на поясницу, а пальцы его ласково пощипывали, поцарапывали вставшие давно и плотно соски. Потому что если так и пойдёт, то...
Он даже не сразу понял, что Ликс уже снял с него футболку со свитером и он стоял перед жадно лапающим его взглядом омегой полуобнажёным. Лицом стоял, опираясь сзади на руки и подставляя тело под горячие и мокрые поцелуи тихо постанывающего младшего. Внезапно Ликс остановился, поднял к нему румяное от возбуждения лицо и медленно провёл языком по влажно краснеющим губам. Во взгляде омеги сияло что-то сумасшедшее. Такое притягательное, что Хёнджин не выдержал и сам склонился, ухватывая его за подбородок и прижимаясь губами к приоткрытому рту. И Ликс не оттолкнул, не задрожал — наоборот, он поддался, приоткрыл рот, позволяя альфе углубить поцелуй, сделать его чувственно-жадным.
Хёнджин, естественно, остановиться на этом не мог. Раз уж Ликс давал... Он приподнял омегу и усадил его на кухонный стол, тут же раздвигая его ноги и становясь между ними. При этом он ни на секунду не переставал терзать мягкие и нежные, словно нагретые солнцем лепестки сладкой акации, губы светлокудрого своего счастья. Ликс лишь чуть подрагивал в его руках, когда Хёнджин срывался на лёгкие острые укусы. Хван растерялся: что делать дальше? Ему хотелось до железного стояка в штанах, который уже невозможно было скрыть, разложить омегу прямо здесь, развернуть, стянуть одежду — и взять, наконец-то, взять этого гордеца, чтобы выстанывал имя своего альфы, чтобы покорно прогнул спину и подставился, раскрываясь доступным омежкой под телом того, кого столько раз так сладко третировал своими пальцами и зубами.
Но Хван даже в хмари возбуждения понимал, чем может закончиться его животный порыв. И этого он боялся больше всего. Поэтому он лишь провёл несколько раз по спине Ликса, прижимая его к себе, пока целовал его щёки и подбородок. А потом сладострастно лизал шею, блаженно слушая тихие и нежные стоны юноши. Именно тогда он и опустил руки на половинки омеги — напряжённые, возбуждающе округлые и крепкие — и стал их сжимать, постанывая от восторга. Именно тогда и почувствовал на своих ладонях влагу с умопомрачительным запахом: Феликс потёк. Потёк на него, на Хёнджина. Распалённый, тяжело дышащий, подставляющий свои шею и грудь под ласки, безмолвно, не сопротивляясь, позволивший лапать свою задницу — Ликс наконец-то признал его. Признал в нём альфу. От дикого восторга, охватившего его, Хван даже кусать шею омеги перестал, он лишь всё сильнее сжимал влажную плоть, обёрнутую в такую лишнюю ткань, всё теснее прижимал гибкое тело к своему рвущемуся из штанов возбуждению. И до него не сразу даже и дошло, чем именно трётся Ликс о его член: под школьными брюками омеги напряжение было не меньше, чем у Хвана.
— Что будем делать, омега, если я твою конфетку хочу уже сейчас? — хрипло прошептал Хван и накрыл пах омеги своей широкой ладонью, с томительным восторгом ощущая, как дергается навстречу ему там всё.
— Хочешь, да? — томно протянул Ликс, изгибаясь и откидываясь на вытянутых руках назад. Он нахально приподнял ягодицы и толкнулся в руку Хёнджина. — А я уж думал, что ты захочешь дать мне свою... конфетку... — Хёнджин вытаращил глаза — что? А хитрый омежка между тем продолжил: — Но если ты настаиваешь...
— Нет, н...нет, — глотая слова от возбуждения пролепетал Хёнджин, молясь, чтобы он понял слова омеги правильно. — Я всё тебе готов отдать. — И он убрал руку, оглаживавшую ширинку омеги, за спину.
— Ишь ты, какой хитрый, — прошептал Ликс, лукаво блестя глазами и быстро придвигаясь к нему, замершему и не верящему в своё счастье.
Пальцы омеги пробежали по его груди, а потом опустились на ширинку и стали осторожно поцарапывать ткань домашних штанов. При этом Ликс не сводил пристального взгляда с лица Хёнджина, который от предвкушения и возбуждения просто окаменел под этим пытливым взглядом, тяжело дыша и глядя на нахального омегу исподлобья. Его губы невольно приоткрылись, выпуская лёгкий тревожный стон, когда Ликс медленно провёл по его рёбрам, опускаясь на ягодицы, но не как обычно — в желании их яростно сжать — а лишь нежно погладив и продолжив свой путь к резинке штанов.
Омега чуть толкнул альфу, чтобы сползти со стола, и медленно опустился на колени, забирая с собой вниз и штаны с боксерами альфы. Хёнджин, теряясь в ощущениях, пропустил момент, когда Ликс перевернул их: заставил его опереться задницей о край столешницы. Младший медленно провёл ладонями по его бёдрам и стал их гладить, заставив Хёнджина снова застонать. И закричать, когда пухлые влажные губы забрали его член в плен обжигающе жаркого и мокрого рта.
Ликс не умел делать минет, это было понятно по его робким движениям, по тому, как он захлёбывался и несколько раз подавился. Но... Ликс сделал Хёнджину лучший минет в его жизни, потому что так хорошо, так сладко и жарко альфе не было никогда и ни с кем. Его топило не только чисто физическое наслаждение и обычный для этого действа восторг. Хёнджин чувствовал себя настоящим покорителем, неотразимым и великолепным: перед ним на коленях стоял самый прекрасный омега на свете и всеми силами — сладкими своими, невозможными губами, маленькими пальчиками, обхватывающими член там, куда не мог достать Ликс ртом, нежными постанываниями, пускавшими электрические огоньки по венам и по жилам Хвана — всем своим телом он желал сделать приятно ему, самому простому и такому недостойному Хван Хёнджину. Ликс искренне хотел ублажить его, помочь получить удовольствие. И удовольствие превзошло все ожидания альфы. Чувствуя, что больше не может, что сейчас вот-вот (продержался Хван до позорного мало, но ведь невозможно же! это же Феликс!) он осторожно, но настойчиво обхватил голову вошедшего в раж Ликса и потянул вверх, к себе, к своим жаждущим губам. Он впился в мокрые губы омеги грязным, откровенным поцелуем и быстро довёл себя рукой сам, яростно рыча и кончая на обнажённый живот Ликса. Когда омега успел снять свою футболку, Хёнджин тоже не помнил.
Они стояли, дрожа друг у друга в объятиях, впервые, наверно, равноправные, не претендуя на первенство, не желая агрессивно взять другого. Ликс очнулся первым:
— Так мы договорились? Завтра ты не будешь капризничать?
Хёнжин недовольно фыркнул:
— А я думал, ты бескорыстно и по желанию. А ты покупал меня?
— Ага, — озорно блеснул на него глазами Ликс и опустил взгляд на надутые губы Хёнджина, снова невольно облизывась. — Достаточно?
— Ещё один поцелуй — и я сделаю всё, что ты... — прошептал Хёнджин.
Договорить Ликс ему не дал. Всё-таки мальчишка пребольно кусается. Надо с этим что-то делать... Или не надо?
***
Так что теперь он ходил по больнице, проклиная всё на свете, с исколотым венами (укололи один раз, а ощущений на всю оставшуюся, честное слово), ноющим жестоко проткнутым пальцем, лёгкой головной болью и злобой в сердце на врачей, оборудование и Ликса, который... который заставил, да, заставил. И того, что он вчера так охуенно отсосал, вообще недостаточно! И сегодня вечером он расплатится снова, потому что Хёнджина надо утешать и улещивать теперь очень долго. Мысли о Ликсе и о том, как и что он будет требовать у омеги за свои страдания (тот, конечно, в них не виноват, но с кого-то же надо за них спросить) — эти мысли немного развеяли грусть-печаль Хёнджина. Тем более, что Ликс написал, что он уже в пути, чтобы Хёнджин держался и ни в коем случае не устраивал в больнице погром: его омега и спасительно-обезболивающие объятия-поцелуи едут, летят, несутся к нему со скоростью света. Хёнджин спустился в кафетерий. Ему оставалось только дождаться результатов анализов и прийти с ними к Кану, чтобы получить отпущение грехов на год и благостно забыть весь этот кошмар — до следующего года. В кафетерии он придирчиво осмотрел ассортимет, порадовался тому, что можно будет накормить здесь вечно голодного омежку, и пошёл его встречать к выходу. Ликс действительно спешил, его куртка была нараспашку, шапочка сбилась набок, а губы были пленительно приоткрыты тяжёлым дыханием. Альфа поймал его в объятия почти у входа и тут же заворчал, что омега заболеет, а Хёнджин не будет к нему приходить, потому что норму пребывания в больничке он сегодня выбрал подчистую на год вперёд. Ликс засмеялся и звонко, не стесняясь поглядывающего на них медперсонала и нескольких пациентов в комнате ожидания с прозрачными стенами, расцеловал щёки и нос своего альфы. А Хёнджин и не подумал его останавливать: да, да, да, у него, у Хван Хёнжина, есть тот, кто так его любит, что примчался, рискуя своим здоровьем, чтобы поддержать альфу. Вот так вот. Болтая, они поднялись на второй этаж, и Хёнджин заслушался торопливым рассказом Ликса о том, как учитель Ким похвалил презентацию омеги и поставил её всем в пример, а его однокласснички, притихшие после официального объявления Ликса парой самого Хван Хёнджина, лишь завистливо отводили глаза. И только верный друг и прекрасный человек Лиюн радостно улыбался и показывал Ликсу, краснеющему у доски, большие пальцы вверх... — Ой, стой-ка. — Хёнджин нахмурился, оглядываясь. — Мы не туда зашли. Вон, пойдём, у парня спрос... — Он сосредоточил взгляд на сидевшем на узкой лавочке около двери в палату (они забрели в стационар) парне и застыл. На него с удивлением и мрачной тревогой смотрели тёмные глаза Ким Сынмина. Неприятная кислота привычно затопила грудь Хёнджина. Он ведь всё это время, как вернулся в школу после болезни, вполне успешно делал вид, что Сынмина не существует в этом мире. И этот урод тоже его не трогал и в сторону его не дышал, так что... всё же хорошо было. — Привет, хён, — раздался в полной тишине, мгновенно окутавшей этаж, встревоженный голос Феликса. — А... А что ты здесь делаешь? Хёнджин сжал руку омеги и попытался развернуться, чтобы уйти, но Ликс руку выдернул, подошёл к растерянно хлопающему глазами Сынмину ближе и, нахмурившись, спросил тише: — Что ты здесь делаешь.. хён? — Его голос внезапно сел, и он почти шёпотом прохрипел: — Что-то... Джисон? — Нет, нет, Феликс, нет, — торопливо заговорил Сынмин, воровато поглядывая на дверь палаты. И как будто от этого взгляда дверь отворилась, и на пороге появился Хан Джисон собственной персоной. А Хёнджин-то думал, что этот день уже не может быть хуже. Однако он сразу понял, что просто так они с Ликсом отсюда не уйдут. Потому что глаза у его омеги стали с блюдечко, и он испуганно спросил срывающимся голосом: — Хён? Ты... Что с тобой? Джисон, только-только пришедший в себя, глядя на Ликса, вдруг всхлипнул — жалко, совсем по-детски, и у него по щекам потекли потоком слёзы. У Хёнджина сжалось всё в груди, он невольно вдохнул глубже — и чуть не задохнулся от боли и отчаяния, которые острой, горькой, болезненной нотой зацвели в ярком, смелом аромате омеги. Аромате, смешанном с древесным, чистым, солнечным запахом — вполне знакомым Хёнджину запахом Сынмина. И Хван уже было сузил глаза и презрительно сжал губы, готовясь сказать что-то неприятное, резкое, злое... Но не смог. Потому что единственное, что он чувствовал сейчас к своему изменнику-истинному, — это испуганная жалость и огромное желание помочь. В чём бы тот ни нуждался. Хёнджина замер, в растерянности сжимая и разжимая кулаки и пытаясь понять, что с ним происходит. А в это время, пока он старательно разгребал завалившие его, такие неправильные и нелогичные ощущения, Ликс уже кинулся к Джисону и обнял его, расцеловывая лицо и умоляя сказать, что слу... — Нини! — услышал Хёнджин как сквозь вату. — Что с ним, хён? Почему он здесь?! Хён, хён! Почему? Почему нельзя?! Что с ним? Что с моим Нини?!***
— Как ты мог мне не сказать, хён? — тихо спросил Ликс. — Почему?.. Они устроились в кафетерии вчетвером за одним столом. Сынмин молчал, сидел с опущенной головой и о чем-то думал — неприятном, судя по горькой складке у рта. Джисон отходил от тихого и надрывного рассказа о злоключениях маленького омеги их друга Минхо. Ликс пытался со слезами на глазах понять, почему его оставили за бортом этой жуткой истории. А Хёнджин... Хёнджин испытывал небывалую, жутко неправильную, наверно, но очень искреннюю благодарность к своему истинному. Джисон на самом деле оказался прекрасным человеком: он не стал впутывать эмоционального, ранимого и заводящегося с полпинка Ликса в эту жуткую околополитическую муть, взял все заботы на себя, держал удар и улыбку. Хёнджин растерянно-искательным взглядом охватывал бледное, похудевшее лицо Джисона и понимал, что испытывает к нему самое светлое и самое чистое чувство — единственное, затопившее, задушившее в нём обыденную злобу, обиду, ненависть — чувство благодарности. Потому что Джисон дал им шанс — Ликсу и Хвану. Он не отвлекал омегу от того, чтобы тот смог полюбить своего непростого альфу. Он не взвалил на хрупкие плечи омежки необходимость тосковать по Нини, зная, что тот в постоянной опасности. Он просто сказал, что Нини пока учится из дома — потому что заболел. Ликс часто и с восторгом говорил о младшем в их компании, превозносил его ум и таланты, говорил, что очень скучает, но понимает, что, наверно, действительно, Нини не может связаться с ним. Хорошо хоть, что держит связь через Джисона, а не звонит Ликсу по какой-то важной причине — раз хён говорит, так надо, ведь хён всегда прав. И Хёнджин всегда чувствовал некоторую обиду и горечь в этих словах Ликса, но с восхищением видел, как борется с собой омега, стараясь, чтобы его слова не расходились с делом: сказал, что доверяет Джисону, — надо доверять. И сейчас Ликс горько упрекал хёна, обиженно плакал, но, очевидно, и сам понимал: хён был прав. — Ликси, — тихо и с безумной усталостью. в голосе сказал Джисон, — малыш... Мне надо было, чтобы ты был в стороне. Чтоб хотя бы за тебя не переживать, тебя не впутывать. И ты... — Джисон впервые поднял глаза и столкнулся с пронзительным взглядом Хёнджина. Он на секунду смешался и отвёл глаза, но всё же договорил: — Ты ведь был занят... — Мы не о том говорим, — вдруг нервно перебил открывшегого уже было рот Ликса Сынмин. — Нини помощь сейчас нужна, наша, общая помощь, а не наши упрёки друг другу. — Никто никого ни в чём не упрекает, — тут же уязвлённо откликнулся Хёнджин. — Ликс всего лишь спрашивает, почему ему не дали помочь вам же... Он ведь не за себя... — Лучшей помощью нам было его полное невмешательство, — холодно ответил Сынмин, по-прежнему глядя в сторону и как будто и не с Хваном разговаривая. — И однако... — начал было Хван, но его перебил Ликс. — Хватит! — В его голосе было нетерпение. — Я не хотел стать причиной вашей ссоры. И прошу прощения, если так получилось. — Не переживай, солнышко, причина вовсе не в тебе, — язвительно отозвался Хван и с мстительным удовольствием заметил, как покраснел Джисон, как дрогнули его пальцы, сжимающие стакан с кофе. — Может, хватит? — угрожающе спросил Сынмин — и наконец-то их взгляды столкнулись. И они оба тут же инстинктивно оскалились, тихо зарычав, — столько враждебности и агрессии было во взглядах обоих. Хёнджину безумно захотелось выплеснуть свой кофе в ненавистное лицо бывшего друга, а потом вдогонку и сам стаканчик запустить. И судя по выражению лица Сынмина, он испытывал симметричные желания. — Прошу, — внезапно со слезами сказал Джисон и сжал руки на груди, — я прошу вас! Хёнджин! Я умоляю тебя о прощении! Пожалуйста, не надо сейчас! Я виноват, я знаю, знаю! Но не сейчас, не рядом... с ним... Прошу! Умоляю тебя, Джинни... Не надо! И столько отчаяния, столько боли и чёрной тоски было в этих словах, что сердце Хёнджина дёрнулось, как от сильнейшего удара электрического хлыста. Его умолял умирающий, которого он пинал. Его просил нищий, которому он швырнул в лицо плесневелый хлеб. Он почувствовал себя последней сволочью — и понял, что уже успел позабыть это ощущение. А ведь раньше оно было его любимой маской, постоянным спутником, убежищем, желанным домом для испоганенной души. Однако теперь это чувство — что он поступает как последняя тварь — вызвало тошноту и отвращение. Отвращение к самому себе. И он растерянно перевёл глаза на Сынмина, пытаясь в его ненависти найти опору... Но Сынмин смотрел только на своего омегу. Только на Джисона. И в глаза у этого жестокого и такого злобного альфы стояли слёзы. А руки его сжимали тонкие пальцы Хана в безнадёжной попытке успокоить, взять боль на себя, помочь — отчаянной и абсолютно безнадёжной. Ким медленно перевёл взгляд на Хёнджина, который растерянно смотрел на него, пытаясь хмуриться, и тихо сказал: — Прости. Я виноват. Прости... Что-то отчётливо хрустнуло, Хёнджин услышал это. Может, это были его пальцы, сжатые в истовом изумлении. А может, заледеневшая смертельная обида дала трещину. Хёнджину бы разобраться, но требовательные и такие горячие от невыплаканных слёз глаза Ликса подтолкнули его. — Чем я могу тебе... Чем я могу вам помочь? — спросил Хёнджин чужим, почти не слушающимся его голосом.
