Три орешка для дикой белки (18+)

Нини тихо и блаженно прикрыл глаза. Пальцы Джисона, вплетаясь в его волосы, дарили ему наслаждение и умиротворение. Ликс, который прижимал его ладонь к своей горячей шелковистой щечке, тихо рассказывал о том, что происходило в последнее время в школе, немного — о косяках Хенджина, немного — о том, как он скучал и как любит своего милого Нини. Чонин был счастлив. Ему было хорошо, так тихо и спокойно, как давно, очень давно не было. И это было здорово, что в самом конце его жизнь дала ему возможность вот так почувствовать, что его любят, что он не один. Да, они будут по нему тосковать. Плакать будут, конечно, вспоминая эти несколько часов вместе. Это печально. Но ведь ему сейчас это просто необходимо — почувствовать чье-то тепло. В последний раз перед тем, как сделать то, на что он решился. Им будет больно, но они переживут. А вот он не переживёт, если из-за него что-то случится с двумя милыми близнецами-омежками и его папой. Потому что папа, случись что, жить не сможет. Он любит своих младших болезненно-сильно. И Нини он тоже любит, но ведь, скорее всего, он даже не узнает, что случилось с его старшим сыном. Чонину бы и самому хотелось бы знать, что с ним сделают, когда схватят... Впрочем, примерно он себе это представляет и вспоминает по этому поводу самый страшный момент своей жизни — дорогу в сопровождении горилл-альфачей... Нет, нет. Сейчас он не будет об этом думать. Рядом любимые хёны, они ласково касаются его тела и укутывают в тепло своей любви его истерзанную душу. — Всё будет хорошо, слышишь? — настойчиво мурчит ему в ухо Ликс, совершенно бесцеремонно улёгшийся рядом с ним на постель и обнявший его руками и ногами. — Ты задушишь его, — насмешливо и чуть ревниво говорит Джисон и прижимает голову Нини к своему плечу. Он тоже рядом, он так близко. Он так пахнет... Смешанный благородный запах счастливого омеги и сильного заботливого альфы — есть ли что-то прекраснее этого? И у Ликса скоро такой будет, ведь он с такой нежностью говорит о своём Джинни, и так блестят откровенной радостью его глаза... И у самого Чонина был такой же. Когда его ласкал Минхо, он ведь был счастлив. Так счастлив... А теперь вот... Минхо далеко и, возможно, теперь счастлив с кем-то другим. Не сейчас — так будет. Потому что, если бы хотел, он смог бы хоть как-то связаться с Нини. Он бы смог. Ведь это Минхо: он всегда добивается, чего хочет. И раз он никак не дал знать о себе, значит... Нет, нет, подумать об этом он ещё успеет. Это утешит его, когда будет совсем конец. Минхо будет лучше без него. Что поделаешь, если от его истинного одни проблемы. Не будь Нини, он, может, и стал бы счастливым с тем милым и суровым на вид бетой, Чанбином... Нет, нет, нельзя. Внезапно дверь в палату открылась и вошёл медбрат, чтобы померить Нини давление. Он с улыбкой попросил ребят слезть с постели, сделал своё дело и ушёл. Это был он, тот самый. Именно он оставил в прошлый раз, когда Джисон подумал, что Нини спит, и вышел к своему парню, на постели рядом с правой рукой омеги телефон, а под кроватью - пакет с одеждой. На телефоне было только одно сообщение с неизвестного номера: "Условия изменились. 20.00. Заправка напротив "Лайн Френдс" на Каросу-гиль. Чёрный мерседес. Сядешь в машину сам, мирно и спокойно — твоя семья не пострадает". Нини сядет. Обязательно сядет. Только вот придумает, как прорваться мимо охраны, которую ему пообещал Хондже, когда они полчаса назад говорили по телефону Сынмина — и обязательно всё сделает. Нини будет послушным мальчиком. Ему незачем больше сопротивляться. Нини не может больше никого потерять.

***

Сынмин смотрел на Хёнджина и думал, что, наверно, на его месте не смог бы вот так просто — быть рядом со своим обидчиком и не рваться дать в морду. Но Хёнджин сидел спокойно, листал что-то в телефоне и не смотрел на Сынмина. Он пришёл от врача, которого здесь посещал, и просто сел напротив, не сказав ни слова. Не рядом за столик. Не где-то там, в больнице, — напротив Сынмина. Что-то тёплое коснулось души Кима, и он позвал: — Хёндж... Хван поднял глаза. Сынмин знал, что надо сказать, правда — знал. Но вот как начать... — Если ты хочешь извиниться, то не надо, — внезапно сказал Хёнджин. — Простить я не смогу. — Он остановился и нахмурился, потом мотнул головой и продолжил решительнее: — Пока не смогу. Мне не больно, нет, не подумай. Я счастлив. Просто я... — Он усмехнулся, и эта усмешка вышла такой горькой, что у Сынмина сжалось сердце. — Просто я плохой человек. Мстительный. И пока желание набить тебе рыло за то, что ты за моей спиной крутил шашни с моим типа истинным... — В его голосе откровенно прибавилось яду: сейчас, когда лица Джисона он не видел, добрые чувства к нему, которые он испытывал раньше, при их разговоре, явно поутихли. — Этого я.. — Я не крутил, — хрипло возразил взволнованный Сынмин. Ему вдруг ужасно обидно стало за Джисона. — Он ни в чём перед тобой не был виноват. Мы с ним не встречались до того, как ты его попытался изнасиловать в туалете. — Хван вскинул подбородок и скривил губы, чтобы ответить, но Сынмин его опередил: — Он не жаловался, он сказал, что чуть ли не сам виноват. Я не понял. Он плакал тогда сильно, когда рассказывал. Злость в глазах Хвана угасла через несколько секунд их молчания после этих слов. Он тяжело вздохнул и сказал: — Ну... Хреновый из меня истинный получился, что сказать... — Из меня не лучше, — тихо откликнулся Сынмин. И в ответ на мгновенно зажёгшееся изумление и болезненно-жадное любопытство, отразившиеся на лице Хвана, Сынмин, тяжело вздохнув, рассказал ему (вкратце, конечно, и без смущающих подробностей) о Сынчоне. Когда он закончил свой рассказ, они какое-то время молчали. Потом Хёнджин поднял на него глаза и неуверенно спросил: — Так ты... они его не нашли? — Бросили искать. — Почему? — Боялись, что найдут. Хван внимательно посмотрел в глаза Сынмину, который после рассказа этого чувствовал себя вымотанным и выжатым, как лимон. — А я вот Ликса у брата своего отбил, — вдруг сказал он. Сынмин удивлённо приподнял брови: — Разве Ликс с кем-то до тебя... — Нет, нет, — усмехнулся Хёнджин. — Ликс — истинный моего братца. — Это... Это который тебя... — Сынмин многозначительно умолк. История отношений Хёнджина с семьёй была ему известна лишь вкратце. — Ага, — кивнул Хёнджин и с любопытством уставился на него, как будто ожидая реакции. Сынмин тяжело вздохнул и сказал: — Сочувствую. Глаза Хвана расширились: реакция явно оказалась не той, на которую он рассчитывал. — Спасибо, — неуверенно сказал он, подумав. — Пожалуй, спасибо. Все спрашивают, понравилось ли мне мстить. — Глупо, — тихо откликнулся Сынмин, пожимая плечами. — Кому нравится чувствовать себя сволочью? — Я.. — начал было Хёнджин, но умолк, удивлённо моргая. — Я... Ну... Наверно. — В голосе у него сквозило растерянное сомнение, явно было, что до этого момента он об этом не задумывался. — Хотя мне раньше нравилось. — Да никогда тебе не нравилось, — устало покачал головой Сынмин. — Ты под доброе слово лез башкой, как щенок. И злобы в тебе реальной всегда напополам с обидой было. Так он тебя и поймал? — И на досадливо-удивлённый взгляд пояснил: — Феликс. — Хван обидчиво поджал губы, собираясь резко ответить, но Сынмин снова его опередил: — Меня Джисон этим поймал. — Чем? — недоверчиво спросил Хван. — Он ранимый. И раненым был. — Сынмин искоса кинул взгляд на Хёнджина. — Тобой был ранен, между прочим. И жизнью своей тяжёлой. — И что же он тебе дал — раненый мной? — обиженно спросил Хван. — Возможность оберегать того, кто несчастнее, чем я сам, — медленно сказал Сынмин, пялясь на свои руки на столе. — Не думай, я не сам дошёл до этого. Папа мне что-то такое говорил. — Сынмин неожиданно почувствовал, что улыбается, и сказал чуть хвастливо: — Мы помирились. И тоже из-за Джисона. И из-за Нини. Он снова нахмурился. На самом деле он впервые сейчас, вместе с Хёнджином, проделал этот путь самостоятельно: попытался понять, что так привлекло его в Джисоне. Чёрт его знает почему, но то, что перед ним был почти его враг, облегчало дело: Сынмину нечего было стесняться. Только не перед Хваном. И врать не нужно было. Какая разница, что он о нём подумает: хуже, чем есть, мнение о Сынмине у Хвана уже не сложится. — Нет, у меня не так, — покачал головой Хван. — У меня... — Он хотел было сказать что-то, видимо, очень важное, но смутился и замялся. И только закончил смято: — Не так, в общем. Но я без него больше не смогу. Я от него — как от наркоты: зависим теперь. — Вот и я, — кивнул Сынмин. — Его тоже обижают? Твоего? — внезапно спросил он, поднимая голову. — Кто? — встрепенулся Хёнджин. — Ну, эти.. одноклассники. — Нет, конечно, — уверенно ответил Хёнджин. — Я официально сделал его своим омегой. Кто посмеет? Набил морду паре уродов, одного отправил в больничку. Не пикнули. — В голосе было равнодушие, никакой бравады. — И всё, как отрезало. — Официально? — Ким был озадачен. — Это как? — Через общий чат и страницу, конечно, — удивлённо ответил Хёнджин. — Ты не видел разве мой пост? Сынмин помотал головой. — Мне как-то не до этого пиздосрача местного было... Хёнджин фыркнул и открыл в телефоне нужную закладку. Через пятнадцать минут там красовался пост от лица Ким Сынмина, который официально объявлял своим омегой Хан Джисона и предупреждал — в деликатнейших выражениях, — что лично будет проводить беседы с любым, кто с этой минуты дыхнёт неправильно в сторону его парня. В своей манере: вежливо, но в зубы. Ещё через десять минут под постом собралось около двух сотен комментариев с кривыми поздравлениями, в которых иногда очень неявно скользило пожелание гореть в аду. Джисону, естественно. И от пользователей, скрывавшихся под никами. Хотя, честно говоря, много было просто искренних "Отлично. Поздравляю. Наконец-то". Довольный, Сынмин дал Хёнджину пять и тот, чуть замешкавшись, всё же отбил. А потом они, немного смущённые этим — примирением? — стали обсуждать последнюю выходку учителя Ким, который умудрился выставить колонку неудов выпускному классу за зачёт, в котором сам напутал в датах.

***

Время уже подходило к семи, когда Нини начал зевать и моститься головой на колени Джисона, под его руку с закрытыми глазами. — Ты спать хочешь, маленький? — ласково спросил старший. Нини сонно кивнул. — Хочешь, я останусь с тобой на ночь? — предложил Ликс. — Нет, нет, хён, не надо, — запротестовал Нини. — Я сейчас усну и буду спать до утра. Мы даже не поговорим. А тебе завтра в школу. Вы, наверно, идите. — Нини улыбнулся и широко зевнул. Джисон засмеялся. Таким Нини напоминал маленького сонного лисёнка, который хочет сидеть со взрослыми, но глазки у него слипаются. — Мы завтра к тебе придём, — пообещал Ликс. Ему явно не хотелось уходить: он соскучился по Нини и всё никак не мог наобщаться с ним. Младший повис у него на шее и уткнулся в неё, жадно вбирая носом. Ликс засмеялся: — Эй, ты чего? Эй малыш? — Он обеспокоенно скосил глаза. Джисон тоже встрепенулся. Он понял, что Нини плачет: плечи омежки вдрагивали, а пальцы судорожно сжимали руки Ликса, пытаясь прижать его ещё ближе. Джисон стал нежно гладить младшего по голове: — Нин, милый... Нини мой... Ну же... — Мне страшно, — прошептал Чонин. — Мне так страшно... У Ликса сразу на глазах появились слёзы, он порывисто сжал младшего и зашептал отчаянно: — Нини, Нини, эй, слышишь? Всё наладится, слышишь? Я уверен, уверен, ну... Мы найдём Минхо. Найдём, слышишь? Вы снова будете вместе, я точно это знаю, точно, ну... Нини... Нини мой... Джисон держался. Он был старшим и реветь с младшими ему было ну никак нельзя. Он обнял их обоих, прижал к себе. Его сердце глухо и тяжело билось в попытке что-то высказать, как-то успокоить. Именно тогда — он позже это вспоминал — именно тогда в нём появилась кислая, скрежещущая ножом по стеклу тревога. Он подумал, что боится оставлять Нини одного. Но разум твердил иное: здесь, в больнице, под присмотром врачей и охраной — Хан уже видел двух высоких и сильных альф в простой неброской одежде, которые скромно, не подходя к двери палаты, стояли в сторонке, у окна, и лишь гарнитуры в ушах выдавали цель их пребывания здесь. Они выглядели очень надёжными. Но... Но что-то было такое.. скребло. Джисон сделал над собой усилие и затолкал это чувство подальше. Он бодро улыбнулся и хлопнул в ладоши: — Эй, а ну-ка! Хватит реветь. Такой хороший вечер. Нини, я открою окно, смотри! Надо проветрить. Сегодня так красиво! Он подвёл Ликса и Нини за плечи к окошку и показал на улицу. Она светилась мягкими огнями фонарей, в вечернем тумане казавшихся почти сказочными светлячками. Деревья были голы, но их благородные силуэты в сумерках представлялись изящными скульптурами. Больничный парк в этой дремотной и полуфантастической атмосфере казался тёмным лесом, но не тем, где жил серый волк, а тем, в глубине которого таились эльфы, феи и гномы. Рассмотреть всё получше, правда, мешала пожарная лестница, которая закрывала пол-окна, но и через остальную половину можно было оценить этот прекрасный городской пейзаж. Однако, что странно, Нини не смотрел на осенний вечер за окном. Он, широко открыв глаза, пялился на лестницу. Джисон невольно улыбнулся: вид у Нини был ужасно милым, хотя и потерянным. — Лестница, — хрипло сказал он. — Она куда? — На землю, куда же, — поджал плечами Джисон, а потом, поражённый догадкой, быстро сказал: — Нет, нет, не переживай! Территория охраняется, окно будет закрыто, никто по ней сюда не попадёт. Нини посмотрел на него как-то странно, бледно улыбнулся и кивнул головой. — Всё будет хорошо, хён, — тихо сказал он. — Вы можете идти. У меня всё будет хорошо. — Нет, нет, — шутливо надулся Ликс. — Я хочу уложить тебя в постельку. И одеяло подоткнуть. — Он мечтательно улыбнулся. — Когда я так делаю Джинни, он всегда так умиляется, прямо плавится, как сыр в микроволновке. Джисон фыркнул, и Нини тоже улыбнулся: влюблённый Ликс был внезапен и прекрасно счастлив. Джисон позволил Феликсу уложить Нини самому, провести ритуал укрывания, даже почти не комментируя происходящее. На самом деле он чувствовал, что валится с ног от усталости. Всё последнее время было временем просто ежедневных жутких потрясений, но сегодня было что-то особенное. И поэтому он втайне, стыдясь самого себя, чувствовал, что больше всего на свете хочет оказаться в доме Сынмина в его тёплых и ласковых руках, чтобы он прижал его к своему плечу, дал уткнуться в родную шею и порыдать — вволю, всласть, подвывая и чувствуя на своей голове и спине мягкие и такие любимые поглаживания. И чтобы альфа шептал ему, как маленькому: — Хана... Всё будет хорошо, Хана... Я рядом, мой Хана... Я рядом. Но Сынмин уже наверняка уехал: всё-таки они были у Нини полдня, а альфам дали с ними побыть лишь где-то полчасика, и то только для того, чтобы младший мог позвонить Хондже. Так что надо вызвать такси, ехать домой, в свою холодную постель, чтобы накрыться с головой, а там уже... — Никого не забыли? — раздался над плечом недовольный, но такой любимый голос. Джисон изумлённо вытаращил глаза, оборачиваясь. В это время рядом радостно вскрикнул Ликс и метнулся назад — в объятия чуть отставшему от Сынмина Хвану. Джисон растерянно хлопал глазами. — Вы... Вы до сих пор здесь? — тихо спросил он, чувствуя, что сейчас — всё. Он на пределе. Это было слишком. Слишком хорошо. Слишком мило и слишком... Он слишком любил этого хмуро качающего головой альфу, который критически осматривал его, покачиваясь перед ним с пятки на носок и засунув руки в карманы — сердился. — А вы, значит, думали, что мы вас здесь бросим? — скрипуче спросил он. Джисон зажмурился, чтобы не разреветься прямо здесь и помотал головой отчаянно. — Просто столько времени, — шепнул он. Тёплые объятия с родным древесным запахом укрыли его, а мягкие губы коснулись уха: — Держись. Ещё немного. Я забираю тебя сегодня к себе. — Сынмин, видимо, повернулся к Ликсу и сказал громче: — Феликс, не мог бы ты сказать вашим опекунам, что Джисон сегодня ночует у друга. Сложное задание. Физика. — А можно технологии? — ухмыльнулся дерзкий мальчишка. — Нет, нет, — внезапно запротестовал Хван. — Технология — это наша фишка! — Не будь жадным! — возмутился Ликс. — Почему только мы должны страдать? — Потому что нам это нравится, — тише и явно ткнувшись Ликсу в макушку, промурчал Хёнджин. А потом был звук поцелуя и суровое Сынминово "Какая распущенная молодёжь пошла! Что это кошак Минхо, что эти... Тц... При людях... Взасос... " И бархатно-довольное Хёнджиново "Завидуешь, Сынмо? Ликси, а твои опекуны выдержат, если вас обоих дома не будет?" Джисон встрепенулся и поднял голову: — Нет! Домой! Хван цокнул и буркнул что-то, что — Джисон не расслышал, так как снова утонул в руках Сынмина, а тот как раз услышал и зарычал. Ликс, кажется, засмеялся. Хёнджин, кажется, что-то съязвил. Джисон уже не в силах был отслеживать. Было просто тепло. Где-то на задворках билась мысль, что Нини, бедный Нини страдает сейчас там, в палате, один... Но Джисон понимал, что омежке над побыть какое-то время наедине со своими мыслями и попробовать понять, что с ним случилось и как с этим жить. Хондже успел шепнуть Хану, что запишет Нини к своему знакомому психологу. А Джисону надо отдохнуть и успокоиться — чтобы завтра быть готовым снова держать Нини в объятиях и успокаивать, утешать, говорить, что всё будет, обязательно будет хорошо.

***

Он до машины Сынмина дошёл в каком-то тумане, в полусне. Хотя времени было всего-ничего, восьмой час. Когда они остановились у дома Сынмина — того, где была его квартира, Джисон вяло запротестовал: в квартиру он не хотел. Он хотел в комнату с камином на пледы. Но Сынмин мягко возразил: дорога займет то время, которое они могут побыть здесь вместе, а разве оно лишнее — это время? Он почти занёс Джисона в квартиру, потому что тем овладела тоскливая и томительная слабость. Плакать хотелось невозможно. Сынмин усадил его на диван в гостиной (в его квартире было три комнаты: гостиная, спальня и гостевая) и приказал не падать и не засыпать. Джисон лишь на миг прикрыл глаза — а альфа уже стоял рядом и укоризненно поднимал его на руки, говоря: — Я же сказал: не спать. Ну что за непослушный омега? Тёплая вода, укрытая, как снегом, пеной, приняла его слабое и чуть подрагивающее от предвкушения тело, а потом и тело Сынмина, который быстро уселся, опираясь спиной на бортик и притянул омегу спиной к груди, окольцовывая руками и прижимая бёдрами. Было так хорошо, было так тепло, было так... Джисон заплакал как-то сразу, навзрыд, содрогаясь всем телом в руках своего альфы. Он повернулся боком и умостился в его объятиях, уткнулся в шею, влажную и пахнущую от этого ещё сильнее, и плакал, плакал, плакал... Оплакивая нерождённого сына Нини. Выкрикивал свою боль от собственного бессилия. Умоляя спасти его от отчаяния и от... от чего-то подобного. Он бы не пережил, нет, не пережил... Он слабее, никчёмнее и хуже Нини в сто раз... И ему, Джисону, потеряй он... вот так... незачем бы было.. — Незачем? — услышал он сквозь свои рыдания полный горечи голос. — Не для кого, значит? Джисон испуганно умолк, всхлипывая и пытаясь понять, как он мог такое сказать в объятиях альфы. Как? — Я недостаточно тебя люблю, Хана? — тихо спросил Сынмин. И Джисону на миг показалось, что сейчас альфа оттолкнёт его, вылезет из ванны — и уйдёт, совсем уйдёт — такая боль прозвучала в его словах. И это было так страшно, что Хан вскрикнул и яростно прижался к Сынмину, обхватывая его руками и вжимаясь пальцами в него — такого тёплого, плотного, надёжного... — Нет... Нет, Мин, нет... — Джисон крепко вцепился в его плечо и обнял за шею, яростно вжимаясь в неё лицом. — Прости, прости... Мне просто плохо, так плохо... Пожалей... меня... Немножко совсем... пожалей... Сынмин вздохнул и прижал его к себе. — Если посмеешь ещё раз так сказать, я тебя загрызу, — тихо, но очень серьёзно сказал он, прошёлся пальцами по мокрым волосам своего глупого омеги, опустился на спину, потом запрокинул голову Джисона на своё плечо и стал лизать его шею, жёстко охаживая языком кожу над запаховой железой. Хан поплыл от хлынувшего на него наслаждения. Нет, он просил у Сынмина не об этом, он хотел чего-то другого, точно другого. Но сейчас он уже просто не мог сообразить, чего именно хотел. Было слишком хорошо, воздух пропитался сильным, настойчивым запахом альфы, который требовал расслабиться и подчиниться. И Джисон поддался. Он покорно стонал под языком Сынмина, а потом и от его пальцев внутри себя и вокруг члена. Альфа брал его с двух сторон, тихо всхрипывая над ухом и чуть постанывая, а омега просто криком исходил — бесстыдно, слыша самого себя и не в силах остановить это безумие, потому что вместе с этими криками из него вырывалась боль и напряжение, он чувствовал, как очищается его истерзанная душа, как остаётся только туман внутри — туман серебристой пустоты. Ему было хорошо, хорошо... хорошо... о, боже.. да.. ещё, альфа.. вот вот! Да, да, да, здесь... Охм-м... как же... как.. же.. Да-а-а-аа... Сынмин дышал глухо, жадно хватая воздух прямо над его ухом, пока он приходил в себя. И Хан не сразу понял, почему постанывает альфа и что так рвано движется рядом с его бедром. — Я... Я бы мог... — простонал он, пытаясь сфокусировать глаза хоть на чём-то. — Сиди... уже... мм.. ммм... хмм... Альфы вытянулся струной и ослаб, принимая снова груз тела Джисона, который бессовестно улёгся прямо на него и прикрыл глаза. Хорошо... Было так хорошо!

***

В холодильнике был небольшой кусок сундэ, которую Сынмин порезал на части, а также тарелка с пучхимге, которые они даже разогревать не стали — накинулись на блинчики холодными, лишь прихлёбывая горячий чай. Они и половины съесть не успели, как зазвонил телефон. Сынмин недовольно рыкнул и посмотрел на часы: девять. Он вышел и вернулся с телефоном. — Это папа, — пояснил он приподнявшему брови Джисону, который быстро жевал кусок вкуснейшей колбаски. — Да? Что говорил Хондже, Джисон не разобрал, но Сынмин вдруг сорвался с места и схватил пульт от телевизора, что висел на кухонной стене. Джисон удивился, но молча наблюдал, как Сынмин, нахмурив брови, сосредоточенно искал канал. Это были новости. И Джисон не сразу сообразил, что слышит знакомое имя: Со Чанбин. Поднял глаза на экран и замер. Чанбин на фото был нахмурен и сосредоточен. — ... получили все новостные каналы Кореи, — говорил между тем диктор. — Кроме того, она была вывешена на страницах ученика Со Чанбина во всех социальных сетях. Предлагаем вам послушать её. Запись явно была домашней. Но звук был поставлен хорошо. — Если вы видите эту запись, значит, со мной или с моим любимым человеком что-то случилось, скорее всего, нас больше нет. Но мы просим вас не верить тому, что вам, возможно, скажут о нашей гибели. Всё последнее время мы подвергаемся преследованиям со стороны моего отца, депутата по третьему округу Сеула от партии "Моя Корея", руководителя Со Джису. Этот человек отказался смириться с тем, что я выбрал свою дорогу вне круга его интересов и не согласился выйти замуж за сына руководителя партии Ли Чондо. Этот брак должен был быть исключительно договорным и стать одним из мероприятий в рамках курса, взятого партией на способствование улучшению отношения к бетам в корейском обществе. И я идеально для этого подходил, так как являюсь бетой. Однако я полюбил другого, и сколько бы ни старался мой отец использовать меня для удовлетворения своих амбиций, я не поддавался. С огромным трудом мне удалось бежать из-под его власти — и из Кореи. Однако он достал меня и здесь, где я нашёл приют в семье того, кого люблю всей душой. Но раз вы это видите, мой отец не смирился. Поэтому я прошу вас: не верьте тому, что о нас расскажут. Мы стали жертвами жестокого и беспощадного заговора против искренности и честности. Ну, а насколько можно доверять партии, руководители которой готовы на такое ради достижения своих целей, вам решать. Чанбин наклонился — и запись закончилась. Дальше начал говорить диктор: — Как стало известно нашим корреспондентам в Австралии — именно туда уехал сын господина Со, вчера в девятнадцать двадцать по местному времени в небольшом городке, где проживал Со Чанбин, случилась авария: машина, в которой, по предварительным данным, находились сам бета Со Чанбин и ещё один человек, потеряла управление и упала с моста в реку. Оба находившихся в ней человека погибли. Мы предлагаем вам репортаж... Джисон почувствовал, что ему становится дурно. Его затошнило, и он, зажав рот, выбеждал из кухни, где Сынмин замер, отвернувшись к окну и до белого сжав пальцами подоконник.