31.
9 февраля 2022 г., 00:40
Каждый шаг давался Нини с трудом. Не только потому, что ломило спину и ныло внизу живота. Ему было очень страшно. Очень. Но он понимал, что иначе он не может. Собрался с силами, переоделся — благо, его одежда висела в шкафу в палате и ему не пришлось брать чужую — из пакета — и открыл окно.
До лестницы надо было чуть тянуться, но он высоты не боялся, так что легко добрался до неё, и, не оглядываясь на окно больше, как будто оставив там всё, что связывало его с прошлым, — стал спускаться.
Каждый шаг, каждый пролёт — сомнение. И — решение.
Шаг — пролёт – и да, он понимал, что во всём виноват сам. Человек, который хорошо разбирался в цифре, компах, инете, конечно, он понимал, что по его лайку под фото его могут отследить. Просто надеялся, что защищён в доме Хондже и совсем никак не принял в расчёт серьёзность тех, кого он задел. Задел самим своим существованием. Задел тем, что Вселенная — прекрасная и безжалостная — сделала его истинным самого чудесного альфы на свете...
Шаг — пролёт — и да, он понимал, что тем, что сейчас делает, он всех, совершенно всех, кто его сейчас любит, кто дорожит им, — всех их он сделает несчастными, но он не мог оставаться на месте, понимая, что есть риск потерять совсем невинных, ничего ещё об этом мире не знающих малышей, таких милых и смешных, таких любимых. У Нини были друзья, он познал любовь и страсть, он был безумно счастлив — и упал на дно отчаяния. Он жил. Мало — но у него эта жизнь была. А вот у омежек-близняшек ничего этого не было. А в том, что им причинят вред не задумываясь, он был уверен: его убедили. У этих людей не было понятия о чести, совести, благородстве. Они вели войну на уничтожение и не брезговали ничем, добиваясь своих мерзких целей. И даже если кто-то подумает, что угроза преувеличена, что не может же такого быть, — Нини не мог рисковать. Нет.
Шаг — пролёт — и нет, он вполне отдавал себе отчёт в том, что делает, а не просто, отчаявшись, прыгал в пропасть из-за своей страшной потери. Ведь он и не знал, что внутри него жизнь. Была жизнь. Они с Минхо не помнили себя тогда. И честно говоря, Нини вообще как-то и не задумывался о последствиях. Как и альфа, конечно, он вообще был в гоне... Так что всё было закономерно, но Нини казалось нереалистичным. Он ощутил боль — огромную, страшную, свалившуюся на него цунами растерянности и ужаса, но... Что это, как не подсказка Вселенной? Останься в нём его ребёнок, конечно, он не стал бы рисковать им, ведь это был ребёнок его любимого. Он, наверно, обратился бы к Хондже, втянул бы его и в это, из-за чего старший, конечно, пострадал бы... А так — всё удачно получилось.
Удачно... Чонин зажмурился: эта мысль ударила огненным хлыстом, острая боль скрутила его, и он чуть не выпал за перила, резко склонившись, чтобы обнять свой живот... Да... Он опустел. Он стал бесполезным. Значит, он хотя бы умрёт не напрасно, спасая тех, кто ему по-настоящему дорог...
Добравшись до края лесницы, он спрыгнул на укрытый лёгким снежком асфальт. Прыгнул неудачно, потому что болела спина. Нога поехала вбок, и он упал. Бёдро обожгло, а стопу пронзило, будто раскалённой спицей.
Он зажмурился и перевёл дыхание. Посмотрел вверх — на окно своей палаты. Похвалил себя, что додумался положить дополнительное одеяло, которое, пытаясь его согреть, достал ему из шкафа Ликс, вместо себя на постель.
Ликс... Хён... Простишь ли ты меня когда-нибудь? Пусть о тебе хорошо заботится твой альфа с надменным лицом и грустными прекрасными глазами... Ты заслуживаешь самого лучшего.
О Джисоне он мысли прогнал. Почему-то именно перед ним испытывал Чонин самый большой стыд, потому что понимал, что старший примет случившееся как свою огромную вину. Но Нини написал ему и спрятал записку в своих вещах, которые, конечно, Джисон сможет осмотреть, когда они начнут его искать. Там он признался в огромной икренней любви своему хёну и сказал, что умоляет ни в чём себя не винить.
До улицы Каросу-гиль надо было добираться на метро, к счастью, благодаря Гуглу в новом телефоне, оставленном ему Хондже, он выяснил, как именно. Получалось — двадцать минут. Вообще-то денег у него было только как раз на одну поездку: та мелочь, что завалялсь в карманах его куртки. Но ведь ему и не надо было больше. Он бы, может, поехал бы на такси, чтобы не пугать своим бледным видом людей, но...
Натянув на нос кепку и кутаясь в курточку, которая явно была легковата для ударившего под вечер морозца, он спустился в метро. С каким-то болезненным вниманием он всматривался в лица людей из-под своей кепки. Они были заняты своими делами, они спешили с работы домой — все, все в этом мире искали и находили своё место, а Нини...
В конце концов он просто опустил голову и, стараясь отвлечься от начавшей внезапно и так не вовремя разгораться ноющей боли внизу живота, стал думать о том, как было бы здорово ещё хотя бы раз увидеть Минхо. Тема оказалась неудачной, потому что реветь в вагоне метро, набитом людьми, было очень неудобно.
Тогда он начал просчитывать, через какое время его могут хватиться. Выходило, что не раньше, чем утром. Тот медбрат, который был пособником врагов Нини, наверняка остался дежурить ночью,чтобы убедиться, что омега ушёл. Конечно, он сможет отвлечь охрану и заставить их не входить в палату. Нини бы так и сделал: сказал, что парень спит и его будить нельзя. Легче лёгкого. А вот уже утром, конечно...
Жаль, ребятам, наверно придётся снова пропустить школу...
Нини невесело усмехнулся. Когда они радостно и вдохновенно обсуждали с Ликсом перспективы их обучения в "Кон-Мёндо", они даже не представляли, насколько всё смешается в их жизни, спутается, исказится — и станет просто ужасным. Лучше бы уж оставались там, где и были...
Нет. Нет! Ведь тогда он бы не встретил Минхо и был бы всю жизнь несчастлив! Нет, только не о Минхо... Нет.
В вагон зашёл какой-то омега с двумя маленькими альфочками - близняшками, и Нини невольно расплылся в улыбке, вспомнив своих милых близняшек. Альфочки, которым было где-то по пять, деловито стали рассматривать сидящих и стоящих вокруг людей. В вагоне стало чуть посвободнее, так что они могли это делать, вертя в разные стороны своими головами в милых вязаных шапочках, из-под которых торчали кудри что у одного, что у другого. Один их них поймал взгляд Нини и чуть нахмурился. Омега дрожащими губами улыбнулся ему, и альфочка, чуть помедлив, робко отзеркалил улыбку, обнажив ряд зубов, среди которых впереди не хватало одного. Нини мгновенно растаял от умиления. Чёртова чувствительность... Так не к месту... Но это было так невозможно мило.
Внезапно альфочка посмотрел растерянно и свёл бровки домиком. Нини понял, что по его лицу текут слёзы, быстро стёр их дрожащими пальцами и снова послал альфочке улыбку. Поезд затормозил, и малыша за руку дёрнул его папа. На прощанье альфочка подарил Нини ещё одну свою улыбку, и на сердце у Яна вдруг стало чуть спокойнее, он смог вдохнуть. Оказывается, всё это время – с тех пор как вылез в окно — Чонин дышал через раз. А тут... Он понял, очень чётко понял, что делает всё правильно. Именно так, как должен поступить взрослый и сильный человек. Настоящий омега.
***
Каросу-гиль уже вовсю сияла яркими огнями витрин, уличных фонарей и реклам. Маленький потерянный омега, который медленно брёл по ней, следуя указанию навигатора в телефоне, мог бы легко потеряться на ней — такой шумной и красивой. И был бы не против, но не мог. Здание "Лайн Френдс" — небольшое, одноэтажное, притулившееся между двух высотных домов и приветливо сияющее несколькими окошечками, он заметил сразу. Оттуда лился особо тёплый и добрый свет. Нини вдруг безумно захотелось зайти туда и заказать свое любимое какао с зефирками. Они были в кафе этой сети с папой пару раз, и Нини отлично знал, что какао здесь подают в больших белоснежных чашках, а зефирок кладут ровно восемь, и они заполняют всю поверхность, медленно и сладко подтаивая и даря волшебный, ни с чем не сравнимый аромат — аромат нежности и покоя. Когда-то — кажется, сто лет назад —Чонин мечтал посидеть вот так в этом кафе с Минхо. И чтобы на одном из этих уютных диванчиков альфа обнял его, спрятал в сильных руках, а он бы только высунул нос и вытянул губы, чтобы Минхо было удобнее всовывать в них трубочку: так удобнее было пить волшебное какао... Нельзя. Думать о Минхо нельзя. Он перевёл взгляд на противоположную сторону: заправка была отлично оборудованной, большой, с магазинчиком, в котором был, видимо ещё и кафетерий. Денег, правда, у Нини не было, но он вдруг почувствовал, что страшно устал и замёрз, что ему необходимо сейчас получить немного тепла, хотя бы и из магазина на заправке. И он, собрав оставшиеся силы, двинулся к ней. Времени было без пятнадцати восемь. У него было пятнадцать минут до конца... До конца всего, наверно. Он был уверен, что они не опоздают. В магазинчике он присел на высокий барный стул около длинного стола, тянувшегося рядом с окном, и стал бездумно смотреть на тех, кто приезжает на заправку. Семья — альфа, омега и малыш, которого омега подхватил на руки и потащил куда-то — видимо, в туалет — пока отец заправлял машину... Какой-то высокий, но уж очень высокомерный на вид альфа на шикарном мерсе, который небрежно стоял, опершись на машину, пока работник заполнял его бак... Невысокий и замечательно красивый омега. который был на кого-то похож — наверно, на актёра — и вышел из машины в сопровождении парня, на вид — молодого альфы, наверно, сына, лицо которого было прикрыто маской, а голова — кепкой. Они быстро о чём-то переговорили и, кажется, пошли в магазин. Нини отвлёк от этой пары большой лендкрузер. У него сердце ухнуло в пятки и тревожно заколотилось, умоляя не делать глупостей и оставаться на месте. Но из машины выскочил торопливо парень в костюме, явно водитель, и с каким-то виноватым лицом помчался к кассе. Видимо, это был водитель какого-то шишки, и он забыл заправить машину. Нини невольно улыбнулся. И такое бывает... А потом он увидел, как на парковку въезжает тонированный вольво, и сразу понял: это они. "Сдохну в красивой машинке", — с тоской подумал он. И точно: телефон у него тренькнул. Ему показалось, что все в магазине должны были вздрогнуть от того, как у него заколотилось, забилось обречённой птицей в клетке сердце. Боль, которая было успокоилась, снова вернулась. Он дрожащими пальцами взял телефон. "10_6165, чёрный вольво. Ждём пять минут". Нини встал. У него закружилась голова. Пять минут. Пять минут... Омега замер, восстанавливая свет в глазах и дыхание в лёгких. Это было трудно. Он успел сделать только несколько шагов, как его схватили и потащили в сторону, куда-то за стеллажи с товаром. Держали крепко, рот зажали и, обхватив через живот и руки, практически несли. "Умно", — подумал Нини. И не стал сопротивляться. Тем более, что голова закружилась, и он почувствовал, что сейчас потеряет созна... Тьма. Тьма. Голос. — Нини... Нини... О, боже, лисёнок.. Да очнись же... Милый мой, любимый... Очнись, нам надо срочно уходить... Нини... Лисёночек... Да что же с тобой... Нини, конечно, не поверил. Он почувствовал, как на него накатывает дурнота, ему надо было срочно бежать к унитазу, но он не был в силах даже просто открыть чёртовы глаза. А ещё и этот голос в голове. — Нини, малыш... Ну же.. И холодный мокрый платок начал обтирать его лицо. Вот тогда он глаза и распахнул. И сквозь круговерть цветных пятен и подташнивание прорвалось... Это лицо... Бесконечно знакомое и самое любимое. С тревожно бегающими глазами, подрагивающими губами, бледное и такое отчаянное... — Ми... Минхо... — прошептал Чонин. — Нини! — Альфа почти застонал, привлёк его к себе и крепко сжал. И Нини поверил. Запах. Его нельзя подделать, им нельзя обмануть. Это был он — запах его истинного, запах его Минхо, его альфы, его любимого. Слёзы обрушились предательски безотчётно и безнадёжно. Он сжал крепкие плечи, скользнул на шею — и прижал что есть сил. Пусть. Пусть не может быть. Наверно, его убил снайпер и он уже в раю. Пусть. Если вот так — он согласен. — Хо... Хо-я... Мой... Мой... — шептал он, не переставая плакать и покрывать крепкую шею, мокрые щёки, блестящие глаза и влажные сладкие губы поцелуями, вжимая в себя, ухватив за затылок, вцепившись до боли в мягкие пушистые волосы — такие любимые! такие знакомые! — и обцеловывал, не давая и слова сказать, ведь Минхо мог... Это ведь мог быть не он, если Нини сейчас проснётся, он просто сдохнет от тоски. Но Минхо не собирался исчезать, он в ответ сумасшедше шептал имя омеги, прижимал его тело к себе так, что у того трещали кости, кусал, целовал в ответ и — плакал. Потому что не мог же столько наплакать один Нини: их щеки были слишком мокрыми. — Нини... Нини... Лисёнок... Омежка мой любимый... Умоляю, умоля... эй... тиш-ш... Ах, а... Ни... Про... Надо идти... Ни... Бежать, любимый мой, бежать! В голосе Минхо зазвучало настоящее отчаяние, и в то же время голос был неподобающе севшим, низким, бархатно-возбуждённым. Истинность. От неё никуда. — Пусти, лисёночек, — умоляюще произнёс Минхо, когда Нини, вжавшись в него всем телом, обхватив руками за плечи и ногами за талию, повис на нём, чуть успокоившись, и просто уткнулся в шею. Он тихо плакал и жадно вдыхал любимый аромат, всё ещё жмуря глаза и не желая открывать. — Нини, любовь моя... Нам пора. — Нет, — отчаянно шепнул омега, — ты снова исчезнешь, а я не выживу... Не выживу... — Я не отпущу тебя больше, никогда не отпущу, — страстно и с непонятной яростью сказал Минхо, но сам не спешил отрывать омегу от себя, а потом и вовсе пробормотал: — Плевать... Дотащу. И он куда-то пошёл, понёс Нини, который медленно сходил с ума — и приходил в себя одновременно. Альфа... Его альфа куда-то нёс его. Его альфа здесь, рядом, Нини вжимался в него всем телом — и чувствовал его всем телом. Минхо! Настоящий Минхо! Вот же, вот она — его шея! И руки, держащие под бёдрами. И дыхание — сладкое, хотя и тревожное. Он ведь несёт его, бедненький... Несёт... Куда-то... Куда? Куда?! Нини надо в вольво! Чёрный вольво! Пять минут! Боже, что же он наделал! — Минхо, нет, нет, пусти! — вскрикнул он, с ужасом вытаращив глаза, крутя головой и пытаясь понять, где он находится. Судя по всему, это была та же заправка, только одно из подсобных помещений. Вернее, коридор, по которому его Минхо тащил к выходу, видневшемуся в нескольких метрах. Он снова рванулся с его рук, но альфа повёл себя странно: он не послушался, наоборот, перехватил поплотнее и ласково пробормотал: — Потащу, сам потащу тебя, лисёнок... соскучился... — Пусти, пусти, — отчаянно взвыл Нини, отталкивая его изо всех сил, — мне надо было туда, в ту машину! Иначе они... он обидит моих... — Братишек, лисёнок, я знаю, знаю, — нежно-нежно прошептал ему в ухо Минхо, останавливаясь, и неожиданно тяжело навалился на него, прижимая его к стене. — Нет, нет, всё будет... хорошо с ними... Нини... Такой беззащитный... Нини испуганно пытался поймать взгляд альфы, но тот тыкался в его шею, пытаясь прикусить посильнее. — Откуда... откуда ты знаешь? — слабо простонал Чонин, потому что его вдруг тоже стало вести. Минхо внезапно резко отстранился, помотал головой, глухо простонал и, зажмурившись, сквозь зубы произнёс: — Сс-уу-у-кк... Да что за херь... Бл... Нини... — Он распахнул глаза и тревожно сказал: — Малыш, не понимаю, что со мной... Просто... лисёнок, поверь мне пока... — Его взгляд снова заплыл туманом, он любовно оглядывал растерянное лицо младшего и шептал: — Я объясню всё позже, ладно? Сладкий мой... Вкусный такой... Но... Нини, Нини, нам надо быстро валить, пока папа их отвлекает! Пожалуйста, не сопротивляйся, Нини, лисёнок... Да что ж за чёрт... — Он снова зажмурился и помотал головой, коротко простонав. — Но они ведь могут убить... убить их! — в отчаянии с силой сказал Нини, пытаясь найти понимание в глазах Минхо и снова встречая там только чёрную, глухую к его словам страсть. И вот тогда он впервые по-настоящему почувствовал ужас от того, что Минхо, кажется, вообще перестаёт его слышать, потому что альфа снова наклонился над ним и, вопреки собственным словам, кажется, вовсе не собирался его отпускать, всё плотнее прижимая к стене. — Сладкий... Ты такой сладкий... Так пахнешь... — шептал альфа горячечно, а потом, коротко выдохнув, жадно впился в его губы жарким поцелуем. Голова у Нини закружилась мгновенно, он не смог — хотя и понимал, что просто обязан! — воспротивиться старшему, который явно был не в себе. На него наваливался сейчас не только Минхо: его глушило по полной программе альфьими феромонами, атакующими безжалостно и абсолютно бесстыже. Нини потерялся. Он истерзанно стонал под зубами альфы, чувствуя невыносимое желание прильнуть в нему теснее, вжаться, раствориться в нём. А ещё оказаться под ним, подставиться, отдаться ему, чтобы он взял прямо здесь, вставил прямо сейчас и трахал жарко, неистово, пьяно... Пьяно! Они ведут себя глупо, как пьяные! Что... что происходит?! Нини пытался прорваться сквозь туман запаха, ставшего почти ощутимо густым, настырным, сквозь гул завораживающего его альфьего рыка, сквозь влажность и откровенность его губ, сквозь наглую горячку рук, которые уже были в штанах Нини и сжимали яростно его совершенно мокрые половинки, прижимая к недвусмысленному железу паха. Куртка Нини уже была разорвана, потому что у Минхо не было сил терпеливо расстегнуть молнию, а сам альфа жадно посасывал и покусывал основание шеи, кружа около запаховой железы, вылизывая место для метки. Нини только было вдохнул, чтобы попытаться возразить, остановить, как обезумевший, совершенно потерявший себя альфа впился зубами в нежную кожу — и Нини задохнулся от боли и зашёлся в диком, ему самому слышащемся как со стороны крике. На краю, прежде чем потерять сознание, он услышал ещё чей-то крик — яростный и гневный — но было поздно. Снова тьма. Такая знакомая. Ставшая почти родной.***
— ... понимаю. Но поймёт ли ... — ... умолять... бля... мхм... о, господи... идиот... — ... тиш-ш.... сын... ну, смо... смотри, он приходит... Малыш? Чонин смотрел в глаза ангела... "Вот теперь я точно умер, — отстранённо и даже с каким-то восторгом подумала Нини. — Как... хорошо..." Было и впрямь хорошо. Ничего не болело. Тело благостно молчало. Ему было тепло, его грело что-то невозможно горячее снизу, на чём он лежал, окружённый крепким и таким правильным запахом обожаемых свежих книг с горчинкой, к которому примешивался тонкий, еле уловимый, но приятно отдававший теплом в сердце аромат сирени. Нини любил эти цветы. Не так, как пионы, но всё же... Глаза над ним были очень выразительными и печальными, брови страдательно морщились, а нежные прохладные пальцы осторожно гладили горячий влажный лоб. — Малыш... — В голосе было просто невероятное, льющееся светлым потоком сострадание. — Бедняжка мой... Как ты? Что болит? — Нич... нич... ничего, — не сразу смог выговорить Нини, невольно потираясь затылком о что-то приятно-твёрдое под собой. — Хорошо... — Он вдруг почувствовал, что хочет спать — смертельно, невероятно, дико... — Спать... Хочу... — Милый, надо сейчас снова обиходить твою шейку. — В голосе была нежная мольба. — Открой глазки, Нини, пока нельзя спать. Тебе надо хотя бы немного покушать и выпить лекарства. Нини с мучительным усилием открыл глаза, несколько раз моргнул, пытаясь сфокусироваться, и повёл взглядом, пытаясь понять, где он и что с ним. И только тогда не увидел — почувствовал — его. Минхо... Это в его объятиях он лежал, это его тело грело его и дарило такую негу телу. Это его руки поддерживали омегу, это его дыхание овевало Нини, окутывало, плотно укрывало запахом безопасности. Это рядом с ним Нини было так хорошо — и спокойно. И он чуть повернулся — и нырнул расслабленно в объятиия альфы полностью, прижимаясь щекой и виском к его горлу. — Нини... Мой Нини... Прости меня... Прости! — услышал он хриплый голос. В нём было страдание. И вина. И страх. И жалость. — Прости... Прости меня, мне нет оправданья... — Не ври ему, Минхо, с чего вдруг? — недовольным тоном вдруг сказал ангел. Нини изумлённо взглянул на него, чувствуя, как напрягся от этих слов альфа. И тогда омега чуть зарычал, скаля свои клычки, и плотнее прижался к Минхо, обхватывая его плечи, как будто закрывая его от почему-то рассердившегося ангела. Он думал, что тот разозлится ещё больше, но в глазах старшего вдруг засветилась довольная и почти гордая нежность. — Я не собираюсь нападать на твоего альфу, омежка, — ласково сказал он, и его как будто рисованные губы сложились в совершенно обворожительную улыбку. Правда, грустную. — Я лишь хочу, чтобы ты понимал, что происходит. И самобичевание нашего альфы нам в этом не поможет... — А что.... что случилось? — тихо, медленно выговаривая слова, спросил Нини. И тут же лицо ангела (да кто это?!) укрыло облако тоски и сострадания. — Ты... Ты потерял ребёнка, малыш? — тихо спросил он. До Нини не сразу дошёл вопрос. Но как только это случилось, он сжался и попытался оттолкнуться от альфы, осознав, что ведь Минхо ничего не знал... А в запахе свежей бумаги вдруг появились нотки гари, как будто кто-то начал жечь последнее прощальное письмо... — Нет, не пущу, — прошептал Минхо. — Лисёнок... Прости меня и за это. И Нини почувствовал на своём лице несколько прохладных капель. — Ты не виноват, — отчаянно пытаясь быть убедительным, торопливо сказал он. — Это не ты... Это... А что было сказать? Не ты, а твой отец? — Не я, но ведь это он? — Голос Минхо дышал полынной горечью. — Этот человек? Это из-за того видео? Нини опустил голову и ничего не ответил. — Малыш, — снова начал ангел. — Ты ведь знаешь, что после такой... потери... у омеги очень силён гормональный фон восстановления и привлечения альфы, от которого был ребёнок, чтобы тот не бросил... чтобы... — Голос стал как-то глуше. Может, потому что Нини уже понял и забрался в смущении Минхо почти под толстовку. — Чтобы он попробовал снова... Поэтому альф-мужей, женихов и не пускают в палаты к таким омегам. А вы... Вас накрыло. Очень серьёзно. Так, что ... — Я поставил тебе метку, лисёнок, — тихо, склонившись к самому уху Нини, прошептал Минхо. И тут же сжал руки, думая, верно, что Нини отпрянет в ужасе, оттолкнёт, возмутится. Меченый в семнадцать... Незавидная участь. Мало кто решался и в законном браке давать столь серьёзное обещание... Разрыв в этом случае — пока запах, пущенный меткой в кровь, не испарится, — грозил серьёзными последствиями для здоровья, и физического, и душевного. Но Нини не вырывался. Он притаился, ожидая, что скажут эти двое дальше. Мысли у него текли как-то лениво, как будто были одурманены чем-то. Ни о чём плохом не думалось. Они будут вместе всегда. Это же так очевидно. Метка... Что же... учитывая, что какое-то недолгое время назад он всерьёз принял мысль о собственной смерти, это "обещание на крови" было не таким уж и страшным решением, пусть и под феромонами и взыгравшими гормонами. — Хуже время для этого придумать было сложно, — печально сказал ангел. — Я, конечно, завтра попытаюсь решить вопрос с Ли Чондо. Но... От упоминания этого имени Нини вздрогнул и отпрянул от Минхо, тревожно оглядываясь на него. — Мои братишки... Мои.. — Тишшше... Тише, лисёнок, — успокаивающе забормотал Минхо, снова привлекая его к себе. — Твой папа и братья в Пусане, спрятаны надёжно. И хотя господин Ли ищет их уже два дня как, вряд ли найдёт. Мы постарались. — Два дня... — прошептал, чувствуя, что сейчас задохнётся от подкатившего к горлу кома Нини. — Как два дня... — Господину Ли свойственна крайняя степень подлости, — вдруг очень резко и желчно сказал ангел. — То, что ты видел, было снято в первый визит его подручных в ваш дом, Нини. Больше туда они не ходили. Но уже тогда собирались тебя этим шантажировать. И пропажа малышей из-под их носа ничуть их не остановила. Они точно знали, что ты поведёшься и не пойдёшь проверять. И как только ты объявился.... — И об этом мы ещё с тобой поговорим, — грозно проурчал Минхо ему на ухо, а по спине Нини побежали острые и ... приятные мурашки. Старший между тем нахмурился, но терпеливо продолжил: — Так вот. Мой... Хмм.. Господин Ли — первостатейный мерзавец, подлец и тварь! Да и я тоже... — Пап, — тихо прервал его Минхо, — прошу... Это неправда, не вини себя... — Папа? — расширил глаза Чонин и тревожно завозился в рука альфы. Тот удивлённо зарычал, но отпустил его, и Нини, кое-как выпрямившись, склонил голову перед старшим омегой. — Я ученик Ян Чонин, истинный вашего сына, я ... поза... ботьтесь... Он вдруг начал задыхаться от слёз, которые всё же победили. И тут тёплые и нежные руки обняли его, его лицо прижалось к длинной шее с ласковой сиренью — и Нини горько зарыдал. — Нини... малыш... прости меня, — тихо шептал ему старший, — я так виноват... прости, милый... Но всё теперь будет хорошо, я обещаю, я клянусь! Мы больше не дадим тебя в обиду, малыш! Ты теперь наш, ты совсем наш, понимаешь? Нини тряс согласно головой, всхлипывал, сжимал в руках ткань светлой шёлковой рубашки Ли Банхо и чувствовал себя дома. Почти совсем дома. И только снова накатывающая дурнота кружила его голову так не вовремя... Банхо отстранился от него и осторожно отдал несопротивляющегося омежку в объятия сына. — Нини, — тихо и мягко, с невыразимой нежностью сказал он. — Из-за метки теперь у тебя лихорадка будет дня три... Ты остро принял её, это сложно... Тебе нельзя отходить от Минхо, нельзя вообще вставать бы... Я надеюсь, что и не придётся. Он весь твой. — В голосе омеги послышалася грустная улыбка, а Минхо вдруг трактором заурчал, довольный, над ухом Нини. — Захочешь кусать — кусай. Захочешь ... — Он немного смутился. — В общем, чего бы ни захотел — скажи ему. Он тоже немного себя теряет пока, но ты... Ну... Ты получишь всё, что захочешь. Воспринимать эти слова Нини было трудно, они его безумно смущали: мало того, что говорил это совершенно незнакомый человек — так ещё и папа его истинного. И Минхо ему не помогал, откровенно и с наслаждением начав громко дышать над его шеей: так как Нини занервничал, запах усилился. — Простите, — тихо и крайне смущённо сказал он, не смея поднять на старшего глаз. Но тот лишь тепло усмехнулся: — У меня медицинское образование, милый. Я омеголог. Так что не переживай. Но знаешь... Лучше, чтобы всё у вас вот этими его лизаниями и ограничилось, а штаны его оставались на месте. — Ну па-а-ап... — Оказывается, Минхо умел смущаться. Жаль, что рассмотреть сконфуженную физиономию своего альфы Нини не мог: он просто горел стыдом, уткнувшись в грудь своему парню. Минхо отпустило, когда доставили ужин в номер гостиницы, куда бессознательного омегу привезли папа и сын Ли, ловко сбежав от приехавших за ним наёмников, которые никак не ожидали, что беззащитный и сломленный омежка найдёт здесь такую защиту. Банхо дал ему несколько таблеток: и для сломленного выкидышем организма и для облегчения послеметочной лихорадки. Они вполне мирно поужинали, стараясь говорить на нейтральные темы и не касаться откровенно болезненных. Например, того, где всё это время был Минхо. Но Нини без утайки рассказал всё о том, как ему было хорошо в доме Ким Хондже. Как помогала ему семья Ким. Как ухаживал за ним старший омега. И Минхо поклялся, что обязательно отблагодарит этого достойнейшего человека, когда... Когда всё это закончится. — А что... Что мы будем делать дальше? — робко спросил Нини, когда они уже поужинали. После ужина они с Минхо сходили в душ (потому что оторваться друг от друга действительно было мучительно невозможным: сразу начинало всё ломить, под кожей начинали скользить крайне неприятные электрические разряды — и это при том, что Нини выпил большую дозу подавителей). В душе Минхо, по настоянию своего папы, вёл себя прилично, как заботливый и добрый, взрослый и ответственный альфа. А то, что Нини нечаянно кончил там — ярко и крышесносно, потому что все чувства у него были обострены до предела, — так это просто... так вышло. Нечаянно. И для себя Минхо ничего не потребовал в ответ, конечно, потому что не мог же он напрягать бедного и так уморенного до полусмер... ахх.. да.. да, да.. да, лисё-о-о-о.... Да! Ммм... Глупенький... спасибо... — Я говорил держать член в штанах! — Ну, паа-а-ап... Подслушивать... — А не надо орать на полгостиницы!***
— Завтра я иду к Ли Чондо. Во-первых, требовать развод. Во-вторых, требовать, чтобы он оставил вас в покое. — На лице Банхо было решительное и жёсткое выражение. — И вы будете постоянно на связи. Одноразовый телефон у Минхо. Если что — я скидываю смс — и вы уходите. Путь отхода он знает. — Омега вдруг горько усмехнулся. — План был идеален... Пока этот глупыш не укусил тебя... — Почему? — виновато спросил Нини. — Потому что тебе сейчас лишний раз с постели вставать нельзя. Не говоря уже о том, что вам надо быть в тесном контакте, чтобы не страдать... А с твоим ослабленным организмом... — Старший покачал головой и махнул рукой. — Эх... Человек, как говорится предполагает... — Всё будет нормально, — сказал Минхо. — Ты будешь там не один. Адвокат Хан, его адвокаты... — Да при чём тут.. — Омега вздохнул. — Ты запомнил, куда бежать если что? — Да, да, не волнуйся, па! — Минхо ободряюще улыбнулся. — Иди спать, не переживай ты так. Всё будет отлично. — Ладно. — Банхо встал, потянулся и пошёл к двери в свою комнату номера. У двери он остановился, обернулся и грозно потряс пальцем: — Член в штанах, Ли Минхо! — Ну па-а-ап.. — Минхо убрал руки из-под халата Нини и недовольно цокнул. — Я всё слышу! И сплю чутко! Надо будет — приду и выпорю обоих! Нини хрюкнул и снова спрятал нос в плече своего огорчённого и разочарованного альфы. Впрочем, Банхо, наверно, ещё и до своей постели не успел дойти, а Нини и Минхо уже вырубились. Разбудило их треньканье телефона, который заботливо был положен возле Минхо на тумбочку. Нини, первым продравший глаза в ответ на этот звук, потянулся через Минхо, чтобы взять его, думая, что альфа ещё спит, но тот улыбнулся, открыл глаза, чмокнул Нини в нос и взял телефон. "Бегите!"
