Три орешка для дикой белки (18+)

— Слушаю. В телефоне замерло секундное молчание. А потом он зарычал отчаянно злым голосом: — Где мой муж, Ким? Где?! Хондже усмехнулся и двинул бёдрами. Омега, прижатый им к спинке заднего сиденья и боковому окну машины, тихо и нежно застонал. Он приоткрыл свои чудесные, залитые туманом наслаждения глаза и откинул голову назад, продолжая коротко и ритмично двигаться на члене Хондже. А тот переложил телефон в другую руку и сжал пальцами обнажённое бедро, заставляя его двигаться чуть быстрее. — Ты зря послал его, Чондо, — хрипло сказал Ким. — Я понимаю, что это был твой единственный козырь. Но ты его потерял. — Ты... Ты! — Голос сорвался на визг. — Я уничтожу тебя, Ким, если ты тронешь моё! Хондже повёл рукой по выгибающейся перед ним спине, огладил тонкую талию. — Здесь больше нет ничего твоего, Ли, — твёрдо сказал он и усмехнулся, склонился над мерно поскуливающим от страсти Банхо и рывком притянул его себе. А потом, придерживая его через грудь, несколько раз вошёл в него на всю длину, резко и грубо, заставив сладко и тонко выкрикнуть: — Ахх! Аа! Дже! Дже-ее... Телефон ответил злобным, бешеным рыком и хриплыми выкриками: — Блять! Я убью! Обоих убью! Шлюха! Ебаная шлюха! Я всегда, всегда знал! Тварь! Я уничтожу тебя, Ким Хондже, мразь, уничтожу! Сука! Тварь! Предатель! Хондже, слушая эти вопли, улыбался и продолжал размеренно двигаться внутри томно стонущего и закатывающего от удовольствия глаза Банхо. Он стал потирать между пальцами горошинку его тёмного соска, и омега застонал нежнее и жалобнее, чем довёл своего мужа на том конце телефонного звонка до истерического визга. А когда тот выдохся и умолк, пытаясь перевести дыхание, Хондже глубоким, низким голосом, будучи уже почти на грани, потому что с Банхо и раньше никогда на мог быть долгим и терпеливым, сказал: — Как ты мне тогда сказал, Чондо? Волнующий опыт? Твой муж по-прежнему горячо страстен. И по-прежнему ничего не слышит, когда в нем мой член. Каково это — слышать, как я трахаю его? — Ты тоже ничего не услышишь, когда я приду и снова трахну тебя! — заверещал в бессильном бешенстве Чондо. Заверещал так, что Банхо тревожно застонал и открыл глаза, поворачивая голову к стиснувшему зубы Хондже. — Дже-е-е... — выстонал он. — Что?.. Что ты делаешь, бельчонок?.. Хондже на миг замер: он не слышал этого своего прозвища, казалось, сто лет. И это было безумно возбуждающе — снова услышать его от того, кто его дал. Он хищно прищурился, окидывая раскрасневшееся, такое прекрасное в своей страсти лицо омеги жадным взглядом, а потом быстро, но аккуратно положил телефон на спинку переднего сиденья, не отключая его. Он перехватил Банхо за плечи и зажал его голову между своими цепкими руками. Затем потянул за волосы, чтобы омега отклонился вбок, — и впился зубами в открывшуюся белоснежную шею, ставя метку. Омежью, временную, конечно, но... Но у Банхо и такой до этого не было. И судя по чистой, нетронутой коже, муж если и метил его, то очень давно. А Хондже не будет ждать. Это его омега. Его кровь... Такая сладкая, такая вкусная... О, как он кричит, этот прекрасный оленёнок — только его оленёнок! так всегда было! — громко, чисто, жалобно, сладко. Сладко, так сладко слышать этот крик Хондже — и так должно быть обидно и горько тому, на том конце провода. Пусть слышит. Пусть знает. Пусть запомнит этот крик навсегда! Ммм... Как же вкусно! Черт возьми, Киму не должна так нравиться кровь меченного им омеги, он же... Он же сам омега! Но рядом с Банхо... Рядом с ним он сейчас понял своего мужа, Ким Доёна, который когда-то вот так же обожал метить самого Хондже и сосал кровь из его меток долго, доводя своего омегу до слабости и полудремотной истомы. Метки муж обновлял регулярно, не давая исчезнуть с шеи этому знаку принадлежности любимого омеги ему, его альфе. Именно это и испытывал сейчас Хондже, всасываясь в исходящего стонами Банхо, который изливался на руку Киму и чуть не терял сознание от передоза ощущений. Первая метка. Или метка после долгого перерыва. Всегда больно. Больно — и безумно, до животной дрожи приятно. Хондже помнит. Помнит... Он искренне любил Доёна. Совсем не так, как любит этого сладко дергающегося сейчас у него на члене в бессильной попытке то ли вырваться, то ли насадиться сильнее, что-то бессвязно выстанывающего омегу. Этого оленёнка Хондже хотел всегда. Себе. Всегда — в сердце, в душе, внутри каждой клеточки — у него жил этот омега. Даже когда дрожащим шёпотом, судорожно в полутьме натягивающий на себя одежду под пристальным взглядом Кима, тот шептал: — Нам больше нельзя, Дже, слышишь? Отец убьёт меня. И хер бы с ним, но он убьёт тебя, бельчонок! А этого я не вынесу, нет. Я больше не приду, нет, нет, любимый, — он торопливо утирал слезы и повторял: — Нет, нет. Нельзя больше. Я погублю нас. Погублю... Хондже не двигался, не пытался остановить. Он знал, что Банхо обманывает себя. Нельзя отказаться от того, кто живет под твоей кожей, глубоко внутри тебя. И омега снова и снова оказывался в руках Хондже. И не мог ему отказать. А потом... Нет, даже и потом, кричащий "Он мой жених! Я больше не твой!" — он все равно принадлежал Хондже. И даже предавший, выдирающий себя из сердца и крови Кима по частям — мёртвыми, истекающими желчью и болью кусками — он принадлежал только Хондже. Ким Доён... Он спас Хондже. Он его вернул почти из небытия. И Хондже платил ему своей преданной честной, глубокой симпатией и бесконечным уважением. А с какого-то времени, наверно, даже любовью — верной, чистой, немного восторженной. Потому что нельзя было не полюбить этого спокойного, доброго и очень мужественного альфу. Альфу, который был его истинным. У него был только один недостаток, на самом деле: он был из семьи, где с очень давних времен вели большой теневой бизнес. И вели в основном по линии омег. Это не афишировались, и сильные волевые альфы тоже занимали иногда руководящие посты в этой тёмной организации, но... Но руководство было нацелено именно на передачу власти более хитрым, изворотливым и жестоким — омегам. Во главу угла ставилось не родство, а именно сила духа. И чтобы оставить власть в руках семьи Ким Доён должен был привести с дом сильного омегу. И он с этим справился. А сам, с благословения папы, который сразу оценил ум, внутренние ресурсы силы, уверенности в себе, а также деловую хватку Хондже по достоинству, — мирно отошёл от дел. А Хондже был благодарен своему мужу за перспективы и возможность... Возможность забыться в новом и опасном деле. Потеряться в нём, глуша им боль и пустоту в сердце и душе. А ещё — за возможность подбираться к своим врагам тайно, близко, а потом наносить сокрушительные удары силами огромной налаженной системы. Но до главного и самого страшного своего врага Хондже не мог добраться. Потому что рядом с ним был тот, что пророс в костях и крови Кима, тот, о ком он старательно не думал долгие годы — не выпуская его из виду. Не в силах отпустить. Потеряв какие бы то ни было надежды, построив свою жизнь без него, — отпустить не смог. И сейчас, все глубже вонзая свои недлинные клыки в сладкую до боли омежью шею, чувствуя в горле горячую ароматную кровь, цветущую почти приторной сиренью, он не мог, просто не мог не чувствовать это дикое, злое, жестокое торжество: он победил! Для этого нужны были двадцать с лишним лет, но он победил. И этот омега, что стонет сейчас в его руках, обессиленный бурным оргазмом, с его окровавленной меткой на шее, с его семенем внутри — этот омега — его бесценный трофей, жизнью всей завоёванный приз. И больше его Ким Хондже не отпустит никогда. *** — Ты с ума сошёл… — Банхо сквозь слёзы посмотрел на довольно облизывающегося Хондже и потрогал только что заклеенную пластырем метку. — Вот зачем? Назло ему, да? — Да, и не собираюсь этого скрывать, — нахмурился тот. — Ты мой. И я не хочу, чтобы хоть кто-то, в том числе и он, сомневались в этом с этого момента. — Всё равно ничего не выйдет, — тихо сказал Банхо, прикрывая глаза, и отвернулся к окну. Они подъезжали к дому Хондже, уже въехали в длинный тихий переулок, в конце которого он стоял. — Зачем ты меня привёз к себе? — Потому что ты теперь будешь со мной, — неожиданно холодным тоном ответил ему Ким. — И это не обсуждается. — А если я не захочу? — всхлипнув, упрямо спросил Банхо. — Если я не смогу! У меня сын, у меня обязательства… — Твой сын будет через полчаса у меня. Вместе с Нини и моими ребятами. Они не могут больше оставаться там, где были: у одного из их друзей вот-вот грянет течка, так что они оставили то место ему и его альфе. И уже едут сюда. — Он вдруг развернул Банхо к себе и взял его заплаканное и румяное всё ещё от внезапного и очень горячего секса в машине лицо в свои ладони и настойчиво сказал: — Ты никуда от меня не денешься, оленёнок. Я забрал всех, кто тебе дорог, под своё крыло. У тебя нет выбора, понимаешь? — Оленёнок, — произнёс старший омега, прикрывая глаза и ощущая на своей коже нежные влажные поцелуи, дарящие дрожь наслаждения. — Как давно… меня так … Хондже приник к его губам, сцеловывая последние слова, но в этот раз Банхо не поддался, и когда рука неугомонного младшего омеги снова полезла под его водолазку, он перехватил её и открыл глаза. — Нет, нет и нет, Ким Хондже, — строго сказал он. Хриплым, правда, от возбуждения голосом, но строго. — Мы и так пошалили достаточно. И он покраснел, вспоминая бурные полчаса, ради которых Хондже выгнал своего водителя в машину охраны и приказал отъехать на пару километров. Пока сам стягивал с робко протестующего, но уже зацелованного, возбуждённого и оглушённого его феромонами, не способного всерьёз сопротивляться Банхо его одежду. — У тебя нет повода больше мне отказывать, — тихо сказал Хондже. Он обнял отвернувшегося от него омегу со спины и прикусил его ухо, вызвав томный короткий «ах!» — Ты должен вести себя прилично, — сказал Банхо, невольно прикрывая глаза и откидывая голову на его плечо. — Мы очень взрослые и крайне серьёзные люди. И у нас есть дети. И этим детям сейчас плохо и трудно. Ну… — Он немного смешался и закончил тише: — …моим трудно. — Нини мой, — твёрдо заявил Хондже. — И пусть только твой Минхо попробует его обидеть! — Минхо — чудесный мальчик! — возмутился Банхо и попытался вырваться, чтобы посмотреть обвиняюще в глаза Хондже. — Что за нападки! — Твой Минхо — кобелина та ещё, — парировал Ким. — Я всё о нём знаю. И о его похождениях! И у меня есть пофамильный список тех, кого он трахал в последние два года. — Что? — Банхо шокированно замер. — Как… Как это — список. Хондже не выдержал и фыркнул. Ли выдохнул и вспыхнул: — Идиот… напугал. — Ну, не список, конечно, — успокоительно сказал Хондже. — Но не говори мне, что ты о похождениях своего сыночки ничего не знал. — Будем меряться похождениями сыновей? — обиженно, но не очень уверенно спросил Банхо. — Твой, как я слышал, тоже не подарочек. А мой истинного нашёл! — В голосе омеги зазвучала робкая нежность. — И мне он понравился — Нини. Он такой.. нежный. — Мой Джисон, между прочим, хоть и не истинный Минни, но тоже очень милый, — почему-то обиженно сказал Хондже. — И очень красивый. И очень умный. На этот раз фыркнул Банхо и укоризненно скосил на Кима взгляд. — Я не меряюсь, не меряюсь, — улыбнулся Хондже. — Они оба — прелесть. И я рад, что поспособствовал их попаданию в школу «Кон-Мёндо». — Ты? — удивился Банхо. — Зачем? — Меня интересовал третий в их компании, Феликс Ли. Мне о нём рассказывал классный руководитель прежней школы, где он учился. Моему бизнесу в руководство нужны сильные и нестандартные омеги, Банхо. И лучше — из бедных семей. Они цепкие, злые и хваткие обычно. И готовы рвать зубами за хорошее место и прибыльное дело. Кроме того, с ними легче в плане морали. — Хондже прямо посмотрел на поджавшего на этих словах губы Банхо, но тот ничего не сказал, и Хондже продолжил: — У меня есть определённые люди, которые ищут таких и … находят. Но у Ликса оказался багаж в лице двух омег: брата и друга. И они втроём нацелились как раз к нам: мой человек подкинул младшему идею, тот уцепился за неё и потянул остальных. В принципе, Ликс прошёл сразу, но Нини не хватило двух баллов, а Джисону — четырёх. Я переговорил кое с кем. И они попали к нам все втроём. У меня была слабая надежда, что, может, этот подсолнушек понравится моему Сынмину, и это был бы идеальный вариант. Но потом у меня были кое-какие проблемы, я подзабил на это… — Он вздохнул. Банхо слушал его, приоткрыв рот от изумления. — А потом они пришли в мои руки сами. Двое. Все, кроме того, кто мне был нужен. Но я понимал, что это дело времени. Так и случилось. Только вот теперь… — Ты не хочешь привлекать его? Вовлекать в эти… свои дела? — Ты что-то имеешь против моих дел? — внезапно оскалился Хондже. — Как ты там сказал — король борделей? Банхо вдруг развернулся и обнял его за шею, по-детски, утыкаясь ему за ухо носом. — Прости, — шепнул он. — Прости меня… Хондже хмыкнул, но не смог не обнять в ответ. — Мы приехали, — мурлыкнул он на ухо своему омеге. — Мы дома. И судя по всему, нам пиздец, потому что дети уже здесь. Банхо мгновенно отпрянул от него и в ужасе выглянул в окно. Машина заезжала на широкий двор, а в гараже, гостеприимно раскрывшем свои автоматические двери, уже стояли два автомобиля. — Нет, нет... нет, — забормотал в панике Банхо, — мне в душ… мне… А метка? А запах?! Что же ты наделал, кобель! Хондже негромко засмеялся и прижал сопротивляющегося омегу к себе. — Тшш... — прошептал он ему в ухо. — Мы взрослые люди. Никто не посмеет теперь нас осудить, времена не те… — И ты не боишься, что Сынмин будет против? — вредным тоном отчаянно спросил Банхо. — Я люблю сына, у нас только наладились отношения с ним, но… Но и ему я не позволю встать между нами, слышишь? Больше никогда и никому! — Ты не всё обо мне знаешь… — тихо сказал Банхо. Он кусал губы. Они заезжали в гараж, и у него было ощущение, что это надо сказать именно сейчас. — Ты мне сам всё расскажешь, — тихо ответил ему Хондже на ухо, мягко целуя мочку. — И о своей болезни, и о том, чего ты боишься, и о том, чего ты хочешь. Ты мне расскажешь, а я позабочусь о том, чтобы всё было так, как ты хочешь. Или так, как лучше для тебя. — Эй! Я не маленький ребёнок! — возмутился Банхо. — Да, да, — решительно хлопнул себя по коленям Хондже. — Но и ты не всегда сам знаешь, что тебе нужно. Это я помню. Банхо хмыкнул, но не нашёл, что возразить. Да и не до того ему было. Водитель распахнул перед ним дверь, и он почувствовал тонкий запах свежих печатных листов, перевитый нитями нежнейшего нарцисса: его сын недавно здесь был. Минхо был здесь, его мальчик… Его главная забота. Его любовь. Правда, теперь снова не единственная. *** Ликса мутило, ему было плохо и тоскливо. Он всё пытался отвлечь себя от мыслей о ноющей боли по всему телу, плохом настроении, которое как-то само по себе обрушилось на него после спешного отъезда остальных ребят. Всё началось с робкого замечания очнувшегося и ещё сонного Нини о том, что запах акации его дурманит. — Ликси... — пробормотал омежка, начиная как-то странно потираться о его плечо. — Ты такой сладкий... — И вдруг младший впился зубками в плечо омеги с глухим ворчанием. Феликс всего-то прибежал на зов Джисона побыть с малышом, пока старший торопливо ест, он был рад, конечно, что тот проснулся и даже выглядел лучше, но нападения не ожидал. На его вскрик в комнату заглянул встревоженный Хёнджин, который тут же чуть прикрыл глаза и через секунду уже уносил перепуганного такой реакцией на него Ликса в комнату. Причина такого поведения Ликсу стала понятна, когда он по дороге увидел Сынмина, удерживающего порыкивающего Минхо, который проводил их с Хёнджином крайне страстным взглядом. — Кобель! — выкрикнул ему свисающий с плеча Хвана Ликс. — Прости, сла... ой... мхм... — услышал он в ответ и уже за поворотом. Хёнджин сгрузил его на постель и торопливо, сжав зубы, выбежал из комнаты, плотно захлопывая за собой дверь. Ликс уже понял, что происходит, он понял, что представляет угрозу не только для сверхчувствительного ко всему омежьему Минхо, но даже и для Нини, слишком восприимчивого сейчас к запахам, да ещё и таким привлекательным, как запах течного омеги. И он совсем не удивился, когда к нему, свернувшемуся калачиком в предвкушении боли и тоски, которыми у него всегда сопровождалась течка, заглянул Джисон, торопливо расцеловал в щёки, сказал, что они будут ждать в доме Хондже, пока у Ликса всё не закончится. А потом робко сказал: — Ликси, малыш, мне надо у тебя спросить. И помни, что это только твоё право, что ты никому ничего не должен... — Он остаётся, — тихо, но твёрдо сказал Ликс. А потом, вдруг всхлипнув, добавил: — Хотя если он не хочет... — Я хочу! — зарычал из-за двери оскорблённый голос. — Как у тебя язык повернулся такое ляпнуть, блять! — Фу! — резко и сердито сказал Джисон. — Убирайся от двери, Хван Хёнджин! И помой свой рот с мылом! Они замерли, слушая, как обиженное ворчание альфы удаляется, и, хитро посмотрев друг на друга, рассмеялись. — Ханжа, — сказал Ликс, ласково прикасаясь рукой к щечке старшего. — Развратник, — ответил тот ему и вдруг с силой потёрся о Ликсову ладонь. — Ммм... Как же ты... — Он резко отстранился и встал, невольно встряхивая головой. — Всё, всё. Мне пора. Не знаю, как собирается выжить Хван. Так ему и надо! Ликс снова засмеялся. Но когда Джисон вышел, а потом через несколько минут послышался хлопок закрываемой входной двери, всё веселье испарилось. Ему не было страшно. Ему не было ещё уж слишком больно. Но ему было тоскливо. Себе он не врал: он хотел провести эту течку с Хваном, он очень этого хотел. Но почему-то сейчас, когда это стало явью, он хотел только плакать. От какого-то внутреннего бессилия, что ли. Он не сможет отказать. Теперь он полностью будет в его власти. Нет, Хёнджин будет нежен, ласков, он ни за что не обидит. Но это... Их первый раз будет совсем не таким, как был у Джисона. Да, старший, смущаясь и постоянно краснея, рассказал, после того как вернулся с течки, как у него это было в первый раз. Нини не в счёт: он пожертвовал романтикой, чтобы отстоять своё право на своего альфу и их будущее. А Ликс... Сейчас к нему войдёт альфа, прекрасный и такой любимый, но он не увидит Ликса. Он возьмёт стонущее от желания, жадно подставляющее ему текущий зад, отвратительно слабое и зависимое существо. Он будет его трахать до одури, называть именем Ликса, целовать его, а Ликс... Он ведь даже, скорее всего, и не запомнит этого. Он никогда чётко не помнил первые два дня течки. Какие-то мутные картинки, остервенелые движения — боль в руке и короткое успокоение в горящем паху. Пальцы, которые никуда не достают, и мокрая ноющая задница. Мрак. Просыпался он всегда в испачканных обильно спермой простынях, грязный, встрёпанный, страшно голодный. Болели обе руки и ныл член. Он так хотел, чтобы было всё иначе! Он хотел подготовиться ко всему, с Хваном переговорить. Всё как-то по-дурацки вышло. Боль стала нарастать. В квартире было тихо. Хёнджин не появлялся, ни о чём не спрашивал, ничего не предлагал. Может, он ушёл? Ликс всхлипнул и вжался лицом в подушку. Да хоть бы и так. Всё лучше, чем предстать перед любимым человеком презренной текущей сучкой. И это после того, как он всё это время доминировал над Хваном. И ему это смертельно нравилось. Ликсу в смысле. Да и Хван не был против. А вот теперь... Теперь он поймет, что ничем Ли Феликс не отличается от остальных текущих сук, которых Хван трахал пачками и о которых никогда кроме как с презрением не вспоминал. Боже, боже... Кто может быть хуже омеги в последние часы перед течкой? Только омега с богатым воображением — в последние часы перед течкой. — И правильно, — бормотал себе Ликс, терзая зубами и пальцами подушку (подушку с тонким и таким притягательным ароматом коньяка), — правильно! Брось меня! Это единственный выход! Я идиот. Идиот, что сказал так Джисону. Надо было сказать, что... Дверь открылась почти бесшумно, но Ликс, который лежал на боку, уткнувшись лицом в подушку и подобрав под себя ноги, чтобы утихомирить хоть чуть-чуть начинавшую пожарить боль, — замер из-за лёгкого сквозняка, который он почувствовал всей своей горячей кожей. Он зажмурился еще сильнее. ""Нет!" — мелькнуло в голове. Запах... Он вплыл в комнату вальяжным прекрасным хозяином. Он растёкся по ней и утопил в себе Ликса. Так, что омега только и смог, что глухо зарычать в подушку, яростно сжимая её зубами. Коньяк был богатым, шелковистым. Он пел... Он звал и манил, обещая блаженство. Конечно, Ликс попытался противостоять ему. Конечно, проиграл. Очень трудно также противостоять нежным рукам, которые мягко оглаживают твои напряжённые плечи, и пальцам, вплетающимся в волосы на затылке. Ликс глухо застонал, когда почувствовал, как тысячи искристых мурашек пробежал у него по коже. А Хван всё продолжал молча массировать его плечи — осторожно, вминаясь ласково, но настойчиво, ничего не требуя, но намекая: здесь можно остановиться и отдохнуть. Эти руки готовы дать покой и блаженство — просто доверься им. И Ликс поверил. Его боль стала глуше, растеклась ровно по телу — скорее, не болью, а истомой предвкушения, мучительной, тяжёлой, но такой странно притягательной. А Хван вдруг присел на край постели и склонился к нему, ласково прошептав: — Массаж поверх одежды — это плохо, Ликси. Я приготовил тебе ванну. С пеной. Я хочу отнести тебя туда, мой... — Он задумался на секунду, только на секунду. — Мой господин. Последнее он добавил тише и очень робко, как будто боясь, что Ликс возмутится, рассердится. А Ликса как будто ударило в пах сладкой волной. Там всё и так было тревожно, а сейчас окрепло и заныло сладостно. И тысячи мурашек сменились миллионом — кажется, даже кончики поджатых от удовольствия пальцев были ими покрыты. — Как, — задушенно прошептал он, не открывая глаз, лишь чуть приподнявшись от подушки, — как ты меня на... назвал? — Он чуть не задохнулся, произнося это, от странного возбуждения, которого до этого никогда не испытывал. — Мой господин, — прошептал ему Хёнджин прямо в ухо. Альфа его больше не касался, но у Ликса было полное ощущение, что его трахают. Он чуть не кончил от жара, который пустил по его телу этот голос, мучительно застонал и медленно выпрямился, садясь. Хёнджин чуть отодвинулся назад и оказался за его спиной и сбоку. Ликс растерянно повернул голову, чтобы его увидеть, но Хван вдруг остановил его рукой — за затылок. — Нет, мой господин, — тихо шепнул он, и Ликс почувствовал его дыхание на своей шее сзади. — Просто скажи, что ты готов. — Мокрое горячее наслаждение коснулось его пылающей кожи на надплечье и оставило прохладную полосу на ней. Сильный пальцы провели по его руке от плеча и ниже — и оставили горящий огнём след. — Готов к чему? — хрипло спросил он. Уже сдавшись. Уже приняв всё и поняв, что не сможет отказаться от этой странной и такой неожиданной игры, что затеял его сумасшедший альфа. — Готов попробовать не бояться со мной, — прошептал Хван и лёгким движением погладил его грудь, тут же отозвавшуюся острыми сосками и хриплым стоном. Движение было мимолётным, но стало последней каплей. — Я готов, Хён... — Нет-нет-нет, мой господин, — тихо засмеялся ему куда-то в шею альфа, и Ликс задохнулся от горячки по всей коже. — Сегодня я буду для тебя Джином. Тем, что исполнит все твои желания. Твоим личным Джинни... — Он нежно провёл языком по раковине алого ушка и добавил с придыханием: — Говори со мной: я должен знать, чего хочет мой господин. Пока можешь — говори, мой господин. Приказывай! Ликсу было достаточно. Течка у него всегда начиналась очень бурно. Поэтому как только последний звук коснулся его уха вместе с жарким дыханием Хёнджина, он вытянулся струной, невольно сжал руками свой член — и кончил, дёргаясь и глухо и низко простонав. А потом упал обессиленной куклой в руки своего альфы. — Я буду первым и последним, кто поимел тебя своим голосом, да, господин? — мурлыкнул ему в ухо Хван, видимо, совсем не удивлённый таким финалом их разговора. Ликс лишь громко глотал воздух, чувствуя, как Хёнджин поднимает его на руки и несёт... а потом раздевает. Медленно, осторожно, готовый в любой момент прекратить — и исчезнуть. Но Ликс не хотел, чтобы он исчезал. Они стояли перед большим зеркалом в ванной, и омега видел свои широко раскрытые глаза, коварный, жаркий прищур глаз Хён... своего Джинни — и не мог оторвать от этого зрелища свой взор. Хёнджин не смотрел ему в глаза, он оглядывал его тело, которое открывалось под движениями его рук — плавными, мягкими, полными хищной грации. Альфа медленно снял с Ликса домашнюю кофту и потянул вверх майку, глядя на поднимающиеся руки омеги. Когда и майка оказалась на полу, Хван любовно огладил грудь омеги, встав за его спиной и, наконец, поймав его одурманенный взгляд своим пристальным. Глядя прямо ему в глаза через зеркало, Джинни медленно облизнулся и провел руками по его рёбрам вверх — к тут же окрепшим соскам. Ликс невольно втянул со свистом воздух, ожидая грубости — желая грубости. Но альфа лишь дёрнул бровью и усмехнулся, снова облизываясь, а потом нежно, легко-легко обвёл горошинки пальцами. Ликса словно током дёрнуло — и от ощущений, и от неожиданности — и он лёг затылком на сгиб плеча своего мучителя, выгнувшись, подставляя под эти пальцы свою грудь и упираясь своей задницей чётко в железо паха Хвана. — Мой Джинни, — смог выговорить он, прикрывая глаза и ощущая, как Хёнджин лёгонько поглаживает ему соски. — Он так хочет... своего господина... Глаза Хвана прикрылись, а под своими половинками Ликс явно уловил движение его члена. Ну, и, конечно, по губам, на которых на мгновение появилась хищная ухмылка, пробежал алый язык. И Ликс осмелел. Хочет... Ещё как хочет. Боли младший уже почти не чувствовал: игра захватила его. Ему было важно выиграть у Джина: альфа должен был сорваться первым, Потому что одно очко Ликс уже отдал ему. А ведь господином был он. — Я хочу в ванну, Джинни, — хрипло сказал он. — Ты медлишь. — Да, мой господин, — тут же прошелестел Хван и опустился за его спиной на колени, стягивая с омеги домашние мягкие штаны. Вместе с боксерами. А потом Ликс почувствовал, как мягкие полные губы прикасаются к его обнажённой половинке... потом второй... Он ощутил, как снова крепнет у него внизу и взял себя в руки: нет, не в этот раз, альфа. — Разве я разрешал трогать себя, Джинни? — выговорил он, и это получилось впечатляюще высокомерно. Именно так, как надо. — Нет, мой господин, — прошелестел снизу Хван, и Ликс почувствовал, как горячий язык альфы нагло облизывает внутреннюю сторону его правого бедра. — Но мне надо взять хотя бы немного твоего сока, чтобы не сорваться. — Не смей, — почти твёрдо сказал Ликс. — Без разрешения больше не смей! — Да, господин. В голосе хитреца не было и намёка на сожаление или смирение. Ликса не покидало ощущение, что, хотя Хван и зовет его господином, это именно он здесь главный, он ведёт игру. И это... Это было чертовски приятно. И хотелось узнать, как далеко он позволит Ликсу зайти. Прежде, чем сорвётся.