Три орешка для дикой белки (18+)

Вода была упоительно горячей, а пена — ароматной. Нытьё внизу живота, которое было началось, как только Хван убрал от задницы Ликса свои руки и жадный язык, снова отступило. На смену ему постепенно подходило возбуждение — томное, глухое, подстёгиваемое почти чёрным от страсти взглядом из угла ванны, где дышал терпкостью божественный коньяк. Ликс не спешил его позвать, хотя его прикосновений хотелось до боли. Этот взгляд был мучительно, до судорог приятен, хотя Ликс его скорее чувствовал, чем видел. — Вымой мне волосы, — негромко приказал он. — Да, господин, — бархатно ответил Джин. Ликс закрыл глаза, отдаваясь сильным и нежным пальцам, которые гладили, массировали, проводили вдоль — и задевали плечи, уши, щеки, виски, одаряя в каждом таком прикосновении жаром ласки. Ликса чуть унесло, когда Джин начал споласкивать ароматный шампунь, перебирая пряди его отросших волос между пальцами. Но боль... Она ответила на возбуждение: желание разгоралось, болезненно-медленно, но верно подводя к краю. — Разденься, — тихо сказал он и поспешно уточнил, наблюдая за мгновенно рванувшимся к футболке руками: — Но низ оставь. В боксерах. Хван ухмыльнулся, но промолчал. Быстро освободился от верха и штанов и замер перед снизу вверх глядящим на него из ванны Ликсом. От первого же взгляда на это тело Ликса повело всерьёз. Как заворожённый, он встал в ванне и оперся коленями о бортик, медленно кладя руки на плечи альфе. Хвана тут же начало ощутимо потряхивать, потому что акация стала томительно-сладкой. Альфа сжал зубы и кулаки и лишь прикрыл глаза. Ликс медленно стал оглаживать его дрожащими от откровенного желания пальцами. Эти сильные, гордо расправленные плечи, вызывающе светлые, без единого следа, как будто они не принадлежали Ликсу! Эти небольшие тёмные соски, нежные на ощупь, бархатистые, их захотелось истерзать тут же до горькой слюны во рту. Как только омега коснулся их, Хван коротко вздрогнул и до крови прикусил губу. А когда младший склонился и широко мазнул по ним языком, Джин умоляюще прохрипел: — Ликс... Я не смогу... В груди у Ликса зажглось коварное торжество. А в крови желание заиграло с новой силой, забродило молодым вином. Он потянул нетерпеливо Хвана за руку: — Иди ко мне! Сюда! Джин открыл глаза и приподнял бровь: — Прямо... так? Ликс... В тру... В боксерах? — На лице его появилось растерянное, а потом досадливое выражение, но это его уже не могло спасти. — Ты мне возразил? — тихо спросил Ликс. — Ты… — Нет, нет, — быстро прошептал, опуская глаза Джин. — Прости, прости, господин, прости меня… Мой господин… Стоя в ванной, Ликс был практически одного роста с альфой, так что он без труда завёл руку ему за голову и резко схватил за волосы на затылке, крепко сжимая. Он и сам почувствовал, как искажает зверская, жадная гримаса его лицо, когда ощутил в руке густые высветленные волосы Хёнджина. Внутри, под ними, было так тепло, что Ликс чуть не застонал от удовольствия. Но он сжал зубы и потянул назад, заставляя альфу отклонить голову, давая лучший доступ к крепкой манящей шее. Ликс почувствовал, как напрягся Хёнджин: альфе трудно вот так просто откинуть голову, ведь это признак покорности… Омега поднял глаза на Джина и натолкнулся на взгляд его полумесяцев: из-под этих длинных пушистых ресниц… пронзительный… и абсолютно не напуганный. Нет, альфа не боялся. Не отводя глаз, Джин поддался — и Ликс с наслаждением склонился над его запаховой железой. Его мгновенно накрыло, и он впился в неё губами. В паху налилось всё тяжёлой мутью, а сзади всё потекло так, что он вынужден был плотнее сжать ноги. Непонятно, правда, зачем: запах-то поплыл в закрытой ванне такой, что Хёнджин невольно хрипло зарычал и схватил его за бёдра. И Ликс тут же изо всех сил, но коротко укусил его чуть выше, под линией челюсти. Хёнджин вздрогнул и жалобно всхрипнул. Ликс подобрался губами к его уху и прошипел: — Ещё раз тронешь без разрешения, я тебя выгоню, ясно? Кивай! Не смей говорить, пока я не разрешу! Он и сам чувствовал, что перебор, но не мог, просто не мог почему-то остановиться. Альфа покорно опустил руки и лишь прикрыл глаза. Ликс между тем вернулся к шее и стал медленно, со вкусом лизать её — солоноватую, шелковистую, твёрдую. Мысль пришла как-то сама, и, один раз подумав, Ликс уже не смог удержаться. Он медленно отстранился от альфы, положил ему руку на горло и слегка надавил, одновременно сжимая затылок. При этом он пристально глядел прямо в его лицо. Только ресницы Джина чуть дрогнули, но скорее от удивления. А по губам мгновенно блеснул алым язык. Это становилось просто невыносимым: он не умел держать этот чёртов язык за зубами ни в прямом, ни в переносном смысле. Так не должно быть. — Открой рот, альфа, — приказал он. Хёнджин послушно разжал губы, и Ликс с несдержанным стоном приник к ним. Сладкий… Он всегда был сладким — Хёнджин. Он был твёрдым и покорным — под губами Ликса, и это сводило омегу с ума. Джин дал ему прихватить свой язык, сначала губами, посасывая, а потом и зубами. И прикусывая его, забирая его в свой рот, Ликс опустился руками на задницу Хвана, со стоном сжал её и начал жадно сминать, а потом полез в боксеры. Хёнджин тут же отстранился, помотал головой, зажмурившись, и прохрипел: — Ты на грани, омега, ты по краю ходишь… Я не железный, блять... не железный, понимаешь?! Ликс сжал его половинки изо всех сил: пусть останутся следы у этого упрямого осла. Он и сам почти умирал от желания, но... Пока он ещё мог, пока его не накрыло так, чтобы уже никак иначе… — Ах, ты дрянь, — прошипел он прямо в полураскрытые губы альфы и жёстко дёрнул его волосы снова назад, склоняясь над шеей со вздувшимися от явного напряжения венами — Ты меня не слушаешься… Ты не слушаешь своего господина, Джинни… Это плохо. — Он присосался к шее, оставляя алый след, оторвался и снова приблизил губы к уху альфы: — А как поступают с непослушными джинами? Хёнджин молчал, его основательно потряхивало от возбуждения, пальцы жадно мяли в попытке хоть что-то схватить боксеры, чуть приспущенные из-за недавних махинаций Ликса. Младший опустил взгляд и не смог оторваться: эти самые боксеры уже вообще ничего не могли скрыть: возбуждение проглядывало буквально отовсюду. — Не смей наклонять голову, альфа, — прошипел он и отпустил руку на член Хёнджина. Тот яростно рыкнул, но Ликс шикнул на него и накрыл внушительное естество Хвана ладошкой: оно туда не помещалось даже близко, но и трогать его, даже сквозь боксеры, было безумно приятно. Омега внутри поднял голову в полную силу, чувствуя близость, доступность альфьей мощи, заскулил и пнул в низ живота, вызывая новый спазм боли и требуя перестать играть, подставиться и принять то, что так нужно было... Но Ликс ещё был способен думать и понимать себя. Он собирался держаться в роли до конца и взять от неё всё, что сможет. Он сжал член, чувствуя, как напряжён он, как молит о ласке… о разрядке… пощадить… Хван откинул голову сильнее, жмуря глаза и кусая до крови губы, глухо и угрожающе заурчал, но не произнёс ни слова, умница. Щадить его не входило в планы Ликса. Поглаживая, издевательски проводя ноготком по всей длине, он шепнул прямо в ухо: — Я спросил не так ли? Что делают с непослушными джинами? — Его стало накрывать, он не выдержал издевательского тона, сдавил пальцами член под тканью и прошипел: — Отвечай, дрянной джин! — Не… не зна… ю, — глухо пробормотал, закатывая глаза от удовольствия, старший. Он хрипло и сладко застонал, и от этого звука Ликс чуть не кончил. — Ты как меня должен называть? — сжав зубы, спросил он чуть громче. — Ну же! — И он медленно двинулся рукой вверх и вниз по стволу. — Бл… Ммх... Мой… господхаа-а-аххх-ин-н, — еле смог выдохнуть Хёнджин, явно теряя способность мыслить трезво. — Именно. — Язык Ликса несколько раз прошёлся по линии челюсти альфы и зубки чуть прикусили сладко-солоноватую кожу. — Ты соблазнительный, Джинни… Такой соблазнительный. Но ты непослушный. Я должен показать тебе, кому ты принадлежишь и кого должен слушаться, не так ли? — Хёнджин в ответ лишь заскулил, потому что Ликс сунул руку в боксеры и стал дрочить сильнее, резче, грубее. Второй рукой он зажимал голову альфы у своего плеча, обняв её и прихватив подбородок пальцами. — Чей ты? — спросил он, не отрываясь губами от горячего уха. — Твой… — задушенно смог вышептать в ответ между стонами Хван. — Кому ты принадлежишь, Джин? Не слышу!— громче и нетерпеливее спросил Ликс, чуть ускоряя свои движения и продолжая оттягивать подбородок в сторону, чтобы шея оставалась обнажённой и полностью доступной. — Те... только... тебе… Мой господин! — застонал вдруг Хёнджин в полный голос. — Умо… умоляю… — Молчать! — резко сместив руку, дёрнул его за волосы Ликс. — Я хочу, чтобы ты носил знак этого — что принадлежишь мне! Хёнджин замер и перестал стонать. Он приоткрыл глаза, нашёл ими тёмный, требовательный взгляд Ликса, помедлил лишь мгновение. А после поднял руку, взял не глядя Ликса за подбородок и осторожно направил его лицо себе в сгиб шеи, под линию челюсти. — Укуси меня, мой господин, — хрипло сказал он. — Пометь меня, ведь я только твой. Я при… ахмм… принадлежу… те… аа-а-аа! Ахм… Бля!.. Да, да, да! И одновременно с тем, как горячие вязкие струи брызнули на живот и руку Ликса, омега впился зубами в место, которое самой природой дано было для омежьей метки. Его тут же затянуло мягким и в голову бьющим алкоголем. Кровь... его кровь… только… его… кровь… Он перехватил Джина поудобнее и сосал его, сосал, сосал, сходя с ума от податливо гибкого, сильного тела в руках, от нежных, поддерживающих его почти на весу — чтобы ему было удобнее метить своего альфу — объятий, от терпкой, древесной глубины коньяка, смешивающегося с горячей сладостью нежной акации. После того как он зализал, занежил рану под челюстью альфы, от чего Хёнджин чуть не кончил снова, умоляя своими жаркими «Да… Да... Ещё… Ещё, омега…», они стояли какое-то время как будто зачарованные — в объятиях друг друга, опьянённые запахами, которые смешивались и танцевали страстный танец вокруг, опаивая их, отравляя. Вот тут Ликса и скрутило по-настоящему. Он почувствовал, как острая боль, устав ему уступать, пронзила его от поясницы до бёдер — и застонал. Жалобно, по-омежьи, умоляюще. Боль накатилась, охватывая живот полностью, он почти оттолкнул тревожно уркнувшего альфу, сжался и обнял свой живот, присаживаясь на бортик ванны, а потом опускаясь в неё на колени. И как будто со стороны услышал свой голос: — Альфа… альфа… — Нежно, жалостливо, стыдно до жаркого румянца. — Помоги мне… Мне больно… Так больно… Помоги... я ... Я буду послуш... ным... Не в силах противиться своей природе, Ликс произносил эти проклятые слова, как заклинание, почти не осознавая их, но зато осознавая своё унижение — как он это чувствовал. Он всхлипывал, пытался сжать зубы, но запах альфы бил под дых, а боль выкручивала внутренности так, что он мог лишь твердить за расходившимся внутри, полностью освободившимся омегой: — Прошу, умоляю, мой сильный... мой альфа. Помоги мне... — И плакать, неудержимо, горько, обиженно... Голос Хёнджина прозвучал негромко, бархатно и раздражающе-приятно: — Мой господин, я весь твой. Чего ты хочешь? Я исполню любое желание моего солнечного… — Сильные руки подняли его с колен и прижали к голой горячей коже, а плотные губы заскользили по лицу Ликса, по его шее, безнаказанно, вольно. — …моего сладкого, моего нежного принца… Джинни всё сделает, малыш! Скажи, чего ты хочешь? Скажи мне… — Ты знаешь, — обиженно выстонал Ликс, всхлипывая и страстно подставляя под его поцелуи то щёки, то плечи. Даже в начавшемся жару он не мог этого сказать, мог только капризно хныкать: — Зачем дразнишь? Зачем издеваешься… — Хорошо, сейчас, — прошептал ему на ухо Джин. Он поднял его на руки и понёс из ванны в свою спальню, но не стал швырять на кровать, чтобы накинуться, как уже со слезами представил Ликс, остатками сознания цепляясь за реальность. Хёнджин остановился перед огромным, во весь рост, зеркалом, спустил Ликса с рук и встал за ним, как до этого они стояли в ванной. — Ты видишь себя, Ликси? — спросил он. Его голос вовсе не был похож на шёпот таинственного Джина. Он не был грубым или торжествующим, как у альфы, который наконец-то сейчас получит того, кого так хотел. Ликс, мутнеющим сознанием зацепившись за отражение своего обнажённого тела в зеркале, кивнул. И альфа продолжил, заключая его в свои крепкие объятия и склоняясь над его ухом: — Это всегда будешь ты, слышишь? Ты не исчезнешь подо мной! Ты не превратишься в покорно стонущее животное, которое я буду трахать из-за запаха или зуда в члене. Это всегда будешь ты, понимаешь? И у тебя всегда будет выбор: остаться подо мной или оттолкнуть меня. Ликс почувствовал, как у него перехватывает дыхание — от восторга и страсти. Даже боль, режущая его на части, немного отступила перед этим захватывающим чувством: Хёнджин понял его! Его альфа знает, точно знает, чего боится Ликс. И он не даст его в обиду этим страхам, он прикроет его. А потом он почувствовал пальцы Хёнджина, которые медленно оглаживали его вход, ласково проникнув между половинками. — Я возьму тебя, мой Ликс, — склонившись снова к нему над плечом и не сводя с него взгляда в зеркале, проговорил тихо альфа. — Сначала возьму пальцами, чтобы подготовить тебя к себе, чтобы тебе не было больно, мой маленький. Только не бойся... — Шёпот стал бархатистым, заманивающим, а пальцы всё кружили и кружили там, вынеживая, оглаживая, обещая сладость. — Я сделаю всё мягко, медленно, буду ласкать тебя, сколько нужно будет. Ты будешь смотреть на меня, только на меня, да? Вот так, как смотришь сейчас, чтобы видеть: это я тебя ласкаю, больше никого здесь нет и никогда больше не будет в твоей жизни — никого, кроме меня. Этот голос... Он сводил с ума, опять заставляя Ликса течь безумно. Пальцы Хёнджина скользили по мокрым половинкам, а потом стали чуть настойчивее: как будто прося разрешения. И Ликс прикрыл глаза, давая его. Длинные, сильные, осторожные — идеальные. Пальцы Хёнджина вошли почти безболезненно, так как течка набирала обороты, всё внутри пульсировало и горело в ожидании альфы. Он, как и обещал, не сводил взгляда с Ликса, который стал стонать почти сразу — так приятно было то, что делал с ним Хёнджин. Он почти не удерживал омегу, нигде его не пережимал: Ликс был свободен, и только внутри у него было так трепетно и остро, что он ни за что не смог бы сейчас убежать от своего альфы. — Обними меня, — жалобно всхлипнул он. — Хочу... хочу чувствовать тебя всего. И тут же вторая рука альфы обхватила его поперёк груди и прижала к сильному телу, а пальцы задвигались быстрее. Ликс застонал громко и совершенно бесстыдно, развязно, ноги его разъезжались, по ним текло, и он еле стоял на них. Если бы старший его не поддерживал, он бы давно рухнул на колени. Сквозь пелену наслаждения он снова кинул мутный взгляд в зеркало: Хёнджин закусил губу и прикрыл глаза, ему явно было хорошо, он резко выдыхал, порыкивал и трудился неутомимо. Ему, конечно, было неудобно вот так трахать Ликса, почти на весу, стоя, жадно проникая и с оттяжкой выходя, оглаживая внутри, изнеживая нутро омеги, но он явно не собирался прерываться. И Ликс, совершенно потерявшийся в крепких руках альфы, в своих стонах, сумасшедших запахах, жестоком возбуждении с нотами боли и наслаждения, не выдержал первым. Ему совершенно точно было этого мало. И он заведя руки вверх за голову, прижал к себе альфу за шею, изогнулся и выкрикнул: — Возьми! Возьми меня! Твой же! Ну! Хочу! Хочу тебя в себе, альфа! Твой член в себе хочу! Он лишь мельком кинул взгляд в зеркало, ставшее соучастником этого их ночного действа, — и именно в нём увидел, как в глазах Хёнджина прорвало плотину тьмы. Ликса схватили и швырнули на постель так, что он подпрыгнул на ней, а потом на него напали — жестоко и неотвратимо, — перевернули на живот, дёрнули за бёдра, и он почувствовал, как его начинает заполнять что-то — огромное, сильное, безудержное. Он закричал от страха, что не выдержит столько: он был уже полон, но альфа не останавливался и жал всё яростнее и сильнее. Слишком... слишком много! Нет! Слишком хорошо... Так... да... А потом было движение. Сначала медленное, плавное, душным летним зноем затопившее его внутри — ни пошевелиться, ни вздохнуть. А затем разошедшееся, неудержимое, ритмичное, сильное — невыносимо приятное осознанием собственной принадлежности. Да, да, Ликс принадлежал этому всему: этим крепким бёдрам, о которые он бился своими половинками, когда его натягивали до основания, этим безжалостным пальцам на своей талии, что собственнически сжимали, оставляя следы. Этим жарким губам, что прихватывали кожу на его спине и шее, когда альфа ненадолго останавливался, чтобы прижаться к нему. Этой руке, что стала умело надрачивать ему в такт с грубыми и сильными толчками внутри, доводя до беснований: он не хотел, нет, нет, не хотел сейчас кончать, но... но... ах-х... Да-а-а-а! Чёртов Хван... И снова — желание, жар между половинок, стоны и — горячий шёпот: — Поскачешь на мне, мой сладкий? — Я не уме... ах... ах-х... О! О! О! Да! А в третий раз, когда Хван, истомив его медленными, ленивыми проникновениями, зализав до полусмерти, наконец-то согнул его напополам, навис, упираясь лбом в его плечо и, сжимая руками его половинки, стал всаживаться с размахом, на полную, Ликса передёрнуло от небывало острого, огнём прошедшего наслаждения. И он закричал — яростно и страстно: — Ещё! Ещё, Джинни! Ещё! Так, вот так! О-о-о, да! И выгнулся, кончая и снова заливая животы, простыни, руки — всё вокруг. Снова покрывая это собой — замученным, распалённым до чёртиков, орущим от острого удовольствия. Собой отданным этому безжалостному, меченному им, безумно любимому альфе, что смог сделать его счастливым.

***

— Только меня беспокоит отсутствие решительных шагов со стороны Ли Чондо? Только мне кажется, что он готовит какую-то очередную подлянку? — осторожно спросил Хондже, когда ужин был закончен и они, сытые и довольные, мирно переговаривались, переругивались, перешучивались, расползаясь по большому залу в его доме, в котором последний месяц собирались почти через день. Условий было только два: уроки должны быть выполнены и прилюдно не лизаться, а тем более — не лапать друг друга. Озвучил эти требования Банхо, когда ему надоело смотреть на постоянно липнущую друг к другу молодёжь. Он чувствовал постоянную зависть: они с Хондже скрывали свои отношения со всей взрослой серьёзностью, не афишировали и были крайне осторожны. Когда Ким ночами втрахивал своего омегу в постель, он вжимал голову Банхо в подушку или зажимал ему рот ладонью, шепча в красное ухо: — Чш-чш-чш... ти... хо... слад... кий.. А на выходные увозил его в небольшой домик на Чеджу, где они были одни на несколько километров, и там Банхо кричал так, что Хондже кончал уже только от этих криков. Но на неделе — табу. Один раз им повезло, их не раскрыли, хотя было горячо: когда они вошли в дом тогда, после метки, народ разбрёлся по комнатам и ванна в гостевой была свободна. И если Сынмин и заметил одежду Хондже на Банхо, то благоразумно помолчал и виду не подал. Так что да, они скрывались. В отличие от Минхо, который по-прежнему не выпускал Нини из своих рук. Они и учились дистанционно в одной комнате, на одном практически диване — каждый со своим ноутом, но чтобы постоянно касаться то ноги, то шеи, то задницы друг друга. Несмотря на то, что у Нини начались новые курсы по профориентации, на которые он записался ещё в начале года, а Минхо надо было кучу всего нагнать, то есть их нагрузка увеличилась, они не отрывались друг от друга и давно не стеснялись ни Банхо, который теперь был постоянным жителем дома Хондже, ни самого Хондже, который относился к этим их "особенностям" лояльно и даже успокаивал старшего омегу, если тот нервничал по этому поводу. — Зато ночами они крепко спят, — шептал он примирительно на ухо Банхо, уйдя за ним, разозлившимся, на балкон, осторожно поглаживая его по пояснице и спуская — совсем чуть-чуть — руку ниже. — Спят ведь как сурки, а то бы вчера точно услышали... Ты вчера тот ещё концерт дал... — Отпусти, — шипел Банхо, краснея и пытаясь, виляя задницей, скинуть его руку, — ненормальный, твой сын дома! Не нравятся мои концерты — нехрен соваться ко мне в комнату каждую ночь! — Я обожаю твои концерты, оленёночек, — шептал Хондже, воровато оглядываясь и зажимая Банхо у перил, — и для них лучше, чтобы эти двое нализались сейчас, а на ночь их с такой нагрузкой не хватает, что нам, моя звёздочка, только на руку... ну же... чш-ш... просто потрогаю... — Ненормальный! Пусти! Пус... ти... Хёнджин и Ликс три недели как вернулись с течки — измотанные до чёртиков, похудевшие и счастливые, как два солнца. Они вели себя куда скромнее, но именно их постоянно заставал Банхо страстно целующимися в разных укромных уголках дома: ни одного фильма, выбранного для совместного просмотра, эти двое не досиживали до конца. Постоянно уходили "за едой" — и пропадали. — А где?... — Сосутся опять где-то, пап, сядь. Они у нас безобидные, трахаются только дома у себя. — Минхо! — Кто-то этого не знал? Прошу прощения. — Да что ж... — Брось, Банхо-хён, дело молодое... Самыми спокойными были Сынмин и Джисон. Они оба были очень сосредоточены на учёбе, страстно восполняя всё, что пропустили, никогда не жертвуя занятиями и допами ради всяких совместных мероприятий. Они часто опаздывали к ужину, были измотаны, но держались мужественно, так что их вечера — в тихих и нежных объятиях с ласковыми и почти невинными поцелуями в шею и затылок — были самыми спокойными. И Банхо было стал ставить их в пример Минхо, пока Хёнджин не фыркнул как-то, услышав это, и не сказал (Джисона и Сынмина только ждали, так что их не было): — Вот придут, пусть расскажут, остались ли в школе укромные места, не меченные ими. У Банхо от изумления глаза на лоб полезли, а Хондже приподнял бровь: — Да ладно? — Ну... Я имею в виду... — заикал Хёнджин, сообразивший только что, что вообще-то Хондже-щи — папа Сынмина. — Эээ... Джинни имел в виду, что они не скрывают своих отношений в школе, — поспешно сказал Ликс, яростно наступив на ногу своему альфе под столом. — И много... много целуются. — Но вообще это, наверно, так захватывающе, — вдруг мечтательно произнёс Хондже и улыбнулся туманно, глядя куда-то в окно... около которого сидел сгорающий от смущения Банхо. — Главное, чтобы никто их не застукал за этим. За этими поцелуями. И он весело подмигнул Ликсу. Тот сразу заискрился радостью: добрая улыбка и расположение Хондже стали для него просто неисчерпаемым источником хорошего настроения. Старший омега явно его выделял и был с ним более доверителен даже, кажется, чем с Джисоном. Этим Ликс втайне очень гордился и делал всё, чтобы сохранить это расположение милого и добродушного Ким Хондже. Как и Хёнджин, который тоже очень быстро сдался в плен мягкой улыбке, понимающему взгляду и ласковым словам Кима-старшего. Так что они очень быстро пополнили собой ряды обожателей папы Сынмина. И поэтому когда он снова с тревогой заговорил о Ли Чондо — теме почти запретной среди них из-за болезненности для Минхо и Нини — они оба тут же с готовностью отложили свои телефоны, в которые нырнули после ужина проверить ленту и написать друзьям. Сынмин и Джисон, тихо о чём-то ворковавшие на небольшом диванчике в углу, тоже оторвались от разговора и тревожно уставились на Хондже — почти одинаковыми взглядами. Нини лежал головой на коленях у Минхо и млел, пока тот перебирал его волосы. Это касалось его больше всех, наверно, но он даже глаза не открыл. Эти проблемы решат взрослые... альфы... другие... Не он. Он не будет и пытаться. — Что ты имеешь в виду? — спросил Банхо, подняв взгляд на Хондже, расположившегося на большом диване в задумчивости, и отставляя на поднос чашку с чаем. Он сидел напротив старшего Кима в удобном кресле и читал почту в телефоне. — Говорят... — Хондже сделал многозначительную паузу. — И многие говорят, что положение Ли Чондо в его партии становится всё более шатким. Исчезновение Со Джису сделало своё дело: люди возмущены тем, что этот нерадивый и жестокий отец не был наказан. В высшем свете пошла волна отказов от договорных браков, такая грязь вскрылась... Ну, вы и сами новости читаете. Не говоря уже о том, что репутация "Моей Кореи" подмочена начерно. И только полностью безупречные люди ей сейчас нужны. А байка Чондо о том, что его супруг и сын с истинным были так травмированы слухами, что вынуждены были уехать на срочный рест, у многих вызвала насмешливые вопросы. И публика требует крови и жертв: они хотят, чтобы он предъявил им Минхо и тебя, Банхо-хён... А он пока отмалчивается и пытается делать хорошую мину при плохой игре. Хотя я уже устал отбиваться от его ищеек, а атаки на наши сервера стали уже доброй традицией. Я в жизни столько не тратил на компьютерщиков, как сейчас. Хондже тяжело вздохнул и потёр лицо. В комнате повисла тишина. Все обдумывали информацию, а Хондже между тем продолжил: — И ещё... Он мне телефоны обрывает. Омега виновато посмотрел на Банхо, который тут же переменился в лице и умоляюще посмотрел на него, чуть шевельнув в "Нет" губами. Хондже покачал головой и снова тяжело вздохнул. Ему надело всё скрывать. И это становилось всё труднее. Но он... пока не мог отказать Банхо. — Его псы выяснили, что именно я привёз Нини в больницу, что я увёз Банхо с места встречи. Так что он требует встречи с вами. — Хондже посмотрел на Минхо и его папу. — И ещё он угрожает. На словах, правда, но — угрожает моему бизнесу. Правда, — скупо улыбнулся Хондже, отмахиваясь от встрепенувшихся ребят, — это большой вопрос, у кого больше компромата, но это неприятно. Я ведь работаю не один. — Ты... Ты хочешь, чтобы мы с ним встретились? — тихо спросил Банхо. И внезапно тоскливо подумал, что месяц светлого, утопленного в неге и покое счастья, закончился — только что, с этими вот словами Хондже. — Я у вас спрашиваю, — развёл руками Ким-старший. — Я лишь посредник, ты же понимаешь. — Он с нажимом произнёс последнее слово и посмотрел на Банхо с горькой усмешкой. — Да и, как я и сказал, это всё цветочки. Странно, что с таким давлением со стороны партии и общественного мнения он не действует более решительно. Хотя бы в отношении тебя, хён. — Ему нужно наше подтверждение той истории, которую он всем рассказывает? — резко спросил Минхо, который всегда очень болезненно воспринимал всё, что касалось его папы, потому что считал, что тот и так сильно пострадал из-за них с Нини. То есть из-за своего сына, втянувшего его в такие жуткие неприятности. — Историю о том, как жестоко всех обманул... Чанбин? — Ему по-прежнему было трудно произносить имя погибшего несостоявшегося жениха. И Нини тут же, мягко урча, обнял его снизу, прижимаясь к его груди. — Думаю, да, — кивнул Хондже. — Ну, так подтвердите, — подал голос Хёнджин и пожал плечами. — Чанбин был адекватным малым, как я понимаю. Он не осудил бы. Его урод-папаша получил по заслугам. Так что... Сделайте это — и все успокоятся. И вы спокойно продолжите жить, ничего не опасаясь. В чём проблема? Минхо нахмурился и прижал к себе Нини. Как ему сказать? Это... это было трудно — начать помогать ненавистному ему человеку после всего, что тот сделал. Даже не ему — Нини. Но омега ласково и мирно урчал в его объятиях. А сегодня он впервые за всё это время расхохотался на какую-то жалобную шутку Минхо о том, как ему трудно учить долбаную историю. Он приходил в норму — его малыш. Так может... — Да, в чём-то ты прав, — мягко и задумчиво сказал Хондже. — Хотя, конечно, с таким человеком, как Ли Чондо, нельзя быть ни в чём уверенным. Знаете, он из тех, кто никогда не отступает от своего. — Омега пожевал губу, раздумывая о чём-то. Но так как никто не перебил его и не ответил, он продолжил: — Я, конечно, занимаюсь определёнными делами, ко многому привык, но и мне было бы тяжело постоянно жить под дамокловым мечом, имя которому — уязвлённое самолюбие и разбитые амбиции такого человека, как Чондо. Хотя... — Он легко и грустно вздохнул. — ...откуда мне знать. Тебе виднее, Минхо. Тебе решать и твоему папе. — Он снова вздохнул, уже тяжелее. — Это именно ему придётся вернуться в тот дом, к твоему отцу. Банхо ощутимо вздрогнул и с изумлением взглянул на Хондже, который смотрел в сторону и постукивал пальцами по узорной диванной подушке, что лежала рядом с ним. — Нет! — с силой сказал Минхо. — Ни за что! Я не отпущу его туда! Хондже перевёл на него рассеянный взгляд и бледно улыбнулся: — Ему придётся, милый. Если вы хотите сохранить его легенду, Банхо-хён должен остаться в том доме — как примерный супруг, поддерживающий своего мужа. — И Ким наконец посмотрел на Банхо, который бледнел и краснел, не в силах произнести ни слова. — Как же... — лишь тихо прошептал он. Минхо быстро, но осторожно сдвинул со своих колен Нини и кинулся к папе. Он обнял его и прижал к груди: — Нет, пап, конечно, нет! Клянусь! Я найду выход! Я придумаю что-нибудь. Придумаю! — Ну, вы можете просто взять и уехать в конце концов! — хмуро сказал Сынмин, прижав к себе тихо вздыхающего в тоске Джисона. — Как и хотели. В коттедж деда Хёнджина. Ты же не передумал, Хёндж? — спросил он у насупившегося альфы. — Нет, естественно! — сердито буркнул тот. — Хоть завтра! — Это выход, правда, Банхо-ши, — тихо сказал Нини, тоже почти неслышно подошедший к обнимающимся на диване папе и сыну. — Давайте? Уж в США-то... Он точно нас не достанет! Поехали? Ничего и объяснять не будем. Мне бы только папу повидать и братьев — разочек. — Он жалобно вздохнул. — И можно ехать. Банхо вытер невольные слёзы и протянул к нему руку, сажая рядом и прижимая его голову к груди около головы Минхо. — Сыночек, — тихо прошептал омега. — Я же не против. — И он с огромным упрёком посмотрел на Хондже. Тот сидел ровно и напряжённым взглядом смотрел на них троих. — Что думаешь, пап? — спросил Сынмин. — Думаю, насколько США от нас дальше, чем Австралия, — ответил Хондже мрачно. Только испуганный вздох Джисона повис в тяжёлой, давящей тишине, захватившей после этих слов комнату.