36.
19 февраля 2022 г., 00:45
— Что ты хотел, милый? — Хондже внимательно посмотрел на робко жмущегося у двери в его кабинет Минхо поверх очков и перевёл взгляд на часы: час ночи. — Почему не спишь? У кого завтра зачётная по химии?
— Мне надо поговорить с вами, Хондже-ши... О папе.
Ким выпрямился и пригласил альфу жестом присесть напротив за большой морёного дуба стол, за которым до этого разбирал бумаги на завтра.
— Я слушаю, Минхо, — ободрил он явно смущённого юношу.
— Мой папа, — выдохнув для верности, почти твёрдо сказал Минхо. — Он не должен вернуться в дом этого человека. Ни в каком случае. — Он умолк, выжидательно глядя на омегу, но тот молчал, лишь водил пальцем по краю столешницы и пристально смотрел в глаза альфе. Минхо нахмурился и продолжил, немного резче, чем, наверно, стоило бы. — Хондже-ши, мне неудобно говорить об этом, но я... Я должен позаботиться о нём. Поэтому должен спросить: что Вас связывает с моим папой? Кроме метки на его шее и Вашего запаха на нем.
Хондже усмехнулся и чуть прикрыл глаза,совершенно не смутившись.
— Хо говорил, что у тебя нюх просто замечательный, — сказал он, медленно обводя взглядом насупленное лицо юноши. — И именно поэтому он тебя и боится. Давно знаешь?
— У меня не только нюх хороший, — немного уязвленно ответил Минхо. — У нас с Нини и со зрением все хорошо, и... — Он замялся, покраснев, но все же закончил: — И со слухом. Вы не то чтобы сильно скрываете это, Хондже-щи. Папа ещё пытается, но не Вы... Так не смотрят просто на... друзей. Это и мы понимаем.
Он умолк в нерешительности, а старший, все это время мягко улыбавшийся, спросил:
— Так что ты хочешь знать, Минхо?
— Только одно, — тут же откликнулся тот. — Вы станете защищать его? Или на самом деле снова хотите отдать в тот... дом?
— Разве твой папа — вещь, которую можно отдать? — мягко спросил Хондже. — Или оставить себе? Подумай, Минхо, что я смогу сделать, со всеми моими — поверь — очень глубокими к нему чувствами, если он захочет уйти? Сам захочет уйти туда, чтобы защитить то, что любит больше всего на свете, — тебя и твоё будущее!
— Я не позволю! — гневно сказал Минхо, сжимая кулаки. — Не позволю!
— Если кто и может, то только ты, — тихо ответил Хондже. — Ты теперь главный альфа в жизни двух омег, Минхо... На тебе большая ответственность.
— Я знаю, — мучительно вздохнул юноша. — Знаю. И точно знаю, что не отдам его... Этому человеку.
— Я могу попробовать помочь тебе, — осторожно сказал Хондже. — Если ты, конечно, позволишь...
— Конечно! — с готовностью кивнул Минхо. — Но как?
— Отдай его мне, — негромко ответил Хондже, кидая пристальный взгляд на парня. — Банхо. Я готов быть рядом с ним, я люблю его всей душой.. — Минхо не удержал радостной улыбки, и Хондже тоже скупо улыбнулся. А потом продолжил: — Я пробовал поговорить с ним, но он и слышать не хочет о том, чтобы быть вместе со мной открыто. Тебя боится, твоей реакции. Осуждения моего сына, ваших омежек... Он многого боится, мой... Наш с тобой милый Банхо. Все-таки он пятнадцать лет был мужем политика. Это, знаешь, накладывает свой отпечаток...
— Что я могу сделать? — решительно спросил Минхо.
— Ну... Поговори с ним. Убеди в том, что это твоё желание — его счастье со мной. Потому что я сделаю его счастливым, Минхо. — Хондже положил руку на кисть альфы, до которой смог достать, и сжал её крепко. — Это станет моей главной целью.
— Я поговорю, поговорю, конечно! Могу и Нини привлечь, чтобы...
— Можно, конечно, — перебил его Хондже, — но стоит ли ещё сильнее смущать Банхо разговорами с младшим? Он ведь должен чувствовать себя ответственным за него, а если милый Нини начнёт вмешиваться в столь интимное дело...
— Да, да, вы правы! — с жаром подхватил Минхо. — Я доверяю, я полностью доверяю Вам! — Взгляд Минхо вдруг потускнел, и он добавил с тоской: — Если бы я мог как-то нейтрализовать от... Ли Чондо...
— Не все сразу, милый, — успокаивающе погладил его по руке Хондже. — По одной проблеме за раз. Просто... Просто подумай о том, как можно отнять у Чондо то, что является главным оружием.
Минхо приподнял брови, задумавшись, и сказал через несколько секунд:
— Власть?
— Ты очень умный парень, — с удовольствием улыбнулся Хондже. — Папа не зря так тобой гордится.
— Да уж, — печально усмехнулся Минхо, зардевшись, однако, от похвалы. — Гордится... — Он снова задумался, а потом разочарованно протянул: — Вла-а-асть... Как я могу... Разве у меня есть силы?
— Мы и сами порой не знаем своих сил, мой милый, — мягко сказал Хондже. — Силу своих мыслей, силу своих чувств... И очень недооцениваем силу своих слов.
— Слова, эх, — печально отозвался Минхо. — Что слова? Мне сделать что-то надо, а слова...
— Ты не спеши и не мучай себя, — ласково сказал Хондже и снова погладил руку Минхо, а потом сжал её, — ответ обязательно найдёт тебя, Минхо. Только не упусти момент, когда он придёт. Это важно. — Минхо вдруг устало прикрыл глаза и кивнул. А Хондже снова тепло улыбнулся: — Странное время мы выбрали, чтобы пообщаться, да?
Минхо тут же встрепенулся, засуетился, заизвинялся, вскочил, чтобы идти...
— Так ты... Поговоришь с папой? — негромко спросил его Хондже.
— Завтра же! Обещаю! — счастливо улыбнулся младший и исчез за дверью.
— Вот и отлично, малыш... — шёпотом произнёс Хондже и, откинувшись на спинку кресла, прикрыл глаза. Мягкая улыбка на его губах растворилась, не оставив и следа в чётких, холодных чертах красивого лица.
***
Однако завтра Минхо поговорить с папой не смог: Банхо с утра не вышел к завтраку, сказав Нини, который пошёл его звать, что не очень хорошо себя чувствует. И не вышел ни на обед, ни к приезду Хондже — на ужин. Джисон и Сынмин готовились к промежуточной аттестации, Хёнджин с Феликсом написали, что у них какие-то дела. Ужин был тихим и не очень весёлым, потому что Хондже вернулся немного вздёрнутым, но объяснять детям ничего не стал, просто меньше улыбался, отвечал невпопад и постоянно о чём-то напряжённо думал. После ужина, напомнив детям, что учение — свет, а для любви у них вся жизнь, он оставил за собой возмущённое хмыканье Минхо и алые щёчки Нини, взял поднос, приготовленный поваром для Банхо, и сам понёс его в комнату старшего омеги. Банхо читал какую-то книгу, лёжа в постели. Вернее, книга была у него в руках, а сам он явно думал о чём-то другом, не касаясь и взглядом её листов. Хондже подошёл и присел к нему на край постели под пристальным и очень недружелюбным взглядом. В полном молчании. Даже на приветливое "Я войду?" Банхо не ответил. Младший взял тонкую изящную руку Ли и поднёс к губам, не сводя с него глаз. Банхо был бледен, похоже было, что он плохо спал и, скорее всего, плакал. Хондже внимательно разглядывал его, мягко целовал его пальцы и не спешил начать разговор. В конце концов, Банхо заговорил первым: — Что-то хотел, Хондже? — Не обижайся на меня, — тихо ответил Ким. — Я сказал только то, что должен был сказать. Банхо нервно усмехнулся и попытался вырвать руку, но Хондже не отпустил и прижал подрагивающие пальцы сильнее к губам, прикрывая глаза. — Только так, да? Ты всем говоришь лишь то, что должен сказать, да, Хондже? Сказать, показать, дать почувствовать? — горько спросил Банхо. Было видно, что в нём постепенно срывает замки, за которыми он прятал свои эмоции. И голос его дрожал всё сильнее. — Ты очень умный. Всегда был. Но сейчас... Мне ты говоришь, что ты меня.. что... что я тебе небезразличен. При этом перед всеми выставляешь меня совершенной куклой, которая нужна лишь чтобы украшать тебе жизнь или светить физиономией в чьей-то там жизни на камеру. Муж — хер с ним, считаешь, я заслужил? Ладно! Но вчера! Ты ведь даже не спросил у меня, что я думаю по этому поводу: он должен будет вернуться. Как о вещи! Как будто у меня и нет своего мнения! Впрочем, — горестно скривился в усмешке Банхо, — ты ведь прав. Всю жизнь играю роль переходящего приза! И когда ты трахал меня в машине, успел похвастаться, что приз снова у тебя! Моими стонами! Моим... я... — Банхо начал задыхаться. — Ты такой молодец! Ты победил! Ты доказал моему убогому мужу, что меня можно выиграть за несколько часов, да? А теперь, когда ты всем всё доказал, я больше не нужен тебе, да?! Не нужен — и ты просто швырнёшь меня снова ему! Как плату за своё спокойствие, не дав мне и выбора даже! Он тебя достал, да? Тебе надоели проблемы с моей семьёй? Ты на это вчера... Договорить Хондже ему не дал. К концу речи Банхо уже почти захлёбывался в едва сдерживаемых слезах, и когда младший, резко придвинувшись, обнял его силой и вжал в свою грудь и плечо — ахнувшего, пытающегося оттолкнуть, отчаянно царапающего его и пытающегося достать кулаками — и Банхо надолго не хватило. Он зарыдал, жарко, отчаянно, слёзы лились и лились из его глаз, он вздрагивал всем телом в крепких объятиях, цеплялся за Кима - и одновременно всё ещё пытался оттолкнуть, вышёптывая мучительно: — Пусти, пусти, пусти, ненавижу, пусти, я не кукла! Я тебе не игрушка! Я человек! Со мной так нельзя! Нельзя! Нельзя! Ненавижу! Как ты мог?! Как? Как ты мог?! Поняв, видимо, что вырваться из рук Хондже, который, сжав зубы, только и делал, что прижимал его к себе, постепенно слабеющий Банхо какое-то время просто плакал, а потом, пытаясь привести в порядок дыхание, но всё ещё отчаянно всхлипывая, начал снова: — Ты отомстил, отомстил, Ким Хондже. Понимаю, я понимаю! Я виноват перед тобой! Да, признаю! Признаю! Но всё равно, нельзя же было... за что? Я слабый и никчёмный — пусть! Но вот так использовать... В такой момент! Кем надо быть?! Как ты... как ты вообще смог... Воспользовался мной, выставил шлюхой, показал так, как будто я ... Новый виток истерики захлестнул его, он стал вырываться бешено, но Хондже был сильнее. Он не уступал, не давал Банхо отстраниться ни на секунду, теснил, заваливал его постепенно на постель, под себя. Через несколько минут такой отчаянной борьбы Ким опрокинул старшего на спину окончательно, свел его постоянно сжимающиеся и разжимающиеся пальцы над его головой, а сам устроился между его ног, хотя Банхо, бешено шипя и выстанывая проклятья, сопротивлялся этому до последнего. Но как он ни изгибался, как ни пытался вывернуться из-под крепкого, настойчивого и сильного тела, не смог этого сделать. В конце концов, старший сдался. Он лишь зло хмурился, яростно всхлипывал, тяжело дыша, и отворачивал лицо, когда Хондже стал касаться его алых мокрых щёк, горячего лба и обиженно кривящихся губ успокаивающими поцелуями. — Не трогай! Не трогай меня! — вымученно выстонал Банхо. — Или давай, чего там? Телефон не забудь включить! Давай ещё и видео — как ты меня трахаешь, а я ничего — ничего! — не могу! Давай, Ким Хондже! Давай! Развлеки моего муженька ещё раз! Я не буду сопротивляться! — Он откинул голову назад и полностью расслабил вконец измученное тело, сжав зубы и плотно закрыв глаза. Мягкий мокрый язык коснулся его метки. По телу Банхо тут же, через его активное "нет! не хочу!" прошла судорожная волна удовольствия. Хондже ещё несколько раз лизнул метку, чувствуя, как под ним невольно отзывается тело его омеги. А потом мягко присосался к ней — снова заполняя собой, своим запахом... дурманя и плавя в своих объятиях. Мягкая нероли давно загорчила острым цитрусом, выдавая недовольство и возбуждение: был вечер, Хондже был после душа, действие блокаторов кончилось... Он глушил Банхо запахом без сомнений и стыда, но тому становилось легче от этого странного тревожного сочетания: страстная нероли и овеянная отчаянием сирень. — Никогда, — прошептал Банхо, мучительно вытягиваясь под Кимом и всё откровеннее вдыхая, — никогда не мог ... сопротивляться этому нашему... запаху... — Я помню, — тихо ответил Хондже и прикрыл глаза: губы Банхо заскользили по его шее, — я всё помню, оленёнок... — Он отстранился, внимательно глянул на лежащего под ним мужчину, хищно дрогнул ноздрями и прищурился. — Я хочу тебя... Сейчас! Мы доругаемся позже, обещаю, а пока... Он рванул на Банхо кофту пижамы, разбрызгивая по полу пуговицы, и напал на губы омеги, который от такой наглости потерялся и со стоном приоткрыл ему навстречу рот. Как и всегда. Такому Хондже — решительному, наглому, страстному и откровеннно жаждущему его — Ли Банхо никогда не мог отказать. Младший брал его жадно, склоняясь над его лицом и не отрывая взгляда от его закатывающихся от удовольствия глаз. Толкаясь глубоко, резко, торопливо, он гипнотизировал свою жертву, с пристрастием наблюдая каждый вздох омеги, ловя каждый его стон. Он склонялся и кусал его губы, как только ему казалось, что Банхо терялся от удовольствия — возвращая его в реальность. Потом он выпрямился, резко поднял омегу за бёдра, подложил под его задницу подушку и, расставив его ноги, стал толкаться настырно-жёстко, быстро, обхватив крепко лодыжки Банхо. Так он проникал глубоко, и старшего выгнуло от наслаждения, он застонал громче, а когда Хондже ускорился, откровенно закричал: — Хон... Хон... Дж... Аа! Ах.. Ах.. Мм.. Мм... О-о-о-о... — И излился, даже не прикоснувшись к себе от того, что задел там, внутри него, этот невыносимый омега... Тогда Хондже резко перевернул его на живот, грубо вставил и стал трахать его с оттягом, резко, вбиваясь на скорости, всем телом прижимаясь к нему и ритмично двигая бёдрами. Его горячий рот оказался прямо над ухом заходящегося в истошных стонах от гиперстимуляции омеги. — Ты мой, Хо, — прошептал Хондже, прижимая его за плечи к кровати, — я никогда и никому тебя не отдам... сладкий... ты ещё этого не понял... но я объясню, блять! Я хорошо объясню тебе, что значит — быть моим... Мой... Мой.. Мой.. сука, мой! — И он захватил в рот ухо омеги и стал страстно его сосать, ускоряясь до максимума. Банхо, сорвавший уже голос, лишь захрипел, снова задёргался в сухом оргазме и, кажется, потерял сознание. А сам Хондже оторвался от него, резко вышел и, в несколько движений доведя себя до разрядки, кончил на его расслабленные половинки. И пока тот не пришёл в себя, он с наслаждением размазал свою сперму по нежной коже ягодиц, поясницы и бёдер омеги. — Мой... Ты мой, сука, только мой!... — шипел он. — Любого убью... любого... Уничтожу... я уничтожу твоего блядского мужа... за то, что касался тебя! За то, что трахал тебя! Уничтожу! Уничтожу!... — Он снова прошёлся рукой по ягодицам омеги и перевернул его, медленно приходящего в себя, хищно склоняясь над ним. А потом провёл влажными пальцами по его шее, по метке. — Открой рот, Банхо, — прошептал он медленно моргающему старшему. И тот послушно приоткрыл губы. Тут же пальцы младшего оказались внутри. — Соси! — тихо приказал он. — Соси, мой омега! Сил у Банхо было мало, так что он лишь несколько раз облизал, ничего не соображая, длинные твёрдые пальцы, и тогда лицо Кима чуть смягчилось. — Умница, — тихо сказал он, ловко убрал руку от лица омеги и стал его целовать, всасываясь в теперь солоноватые губы коротко, но сильно. И шептал, шептал, шептал: — Я люблю тебя... Люблю, оленёнок... Безумно... безумно... С ума схожу рядом с тобой... Не знаю, как жил всё это время, уже не знаю! Ты вернулся — и я .. я потерял себя! Не могу без тебя, не могу! И уже не смогу! Не отпущу! Не дам ни уехать, ни скрыться от меня! Мой, понимаешь? Ты только мой, оленёнок... Банхо явно уже слышал его, он не отвечал на его короткие поцелуи, лежал, прикрыв глаза, а когда Хондже замер над ним, вглядываясь в его лицо, тихо спросил: — Ты ведь считаешь меня трофеем? — Да, да! — страстно ответил Хондже. — Бесценным! Венцом всего, что у меня есть! Моей драгоценной жемчужиной! Я шёл к тебе так долго! Я думал, что смогу без тебя! И не смог! Я уже и не надеялся ни на что, мог только издали наблюдать, как мучает тебя эта сволочь, как изменяет направо и налево! Я ведь и фото тебе присылал! Только ты... — Я порвал их, — прошептал Банхо, и снова слёзы потекли из его глаз. Он прикрыл их и продолжил сквозь силу: — Мой сын... У него должно было быть будущее. А лучше этой сволочи его никто не обеспечил бы... Для этого нужна была репутация — значит, семья... Я знал... я всё знал! Мне было плевать. Если бы ты знал, как мне было на него наплевать! Ты не стал бы ... заморачиваться, если бы только знал... — Откуда ты узнал, оленёнок? — тихо спросил Хондже, мягко сцеловывая с его висков и щёк слёзы. — О нашем... разговоре... с ним? — Он прислал мне запись, — глотая слёзы и снова вытягиваясь под Хондже, сдаваясь ему, полностью признавая его власть над собой, покорно ответил Банхо. — Я его номер в чёрный список кинул... А вчера после твоих слов, что он тебя достаёт... Разблокировал. И увидел запись... Послушал... — Зачем? — шептал Хондже, лаская губами его шею, проводя языком по мокрым дорожкам и мягко оглаживая бёдра и грудь омеги. — Зачем, любимый? Ты же не думал, не может быть... Ты не мог поверить, что я отдам ему снова... — Я.. Я... Я по... верил... — прикрывая глаза и с трудом собирая слова в мысли, выговорил Банхо. — Ты такой отзывчивый, мой сладкий... — обволакивал его томный голос младшего. — Когда там у тебя течка, а? — Ско... ахммм... скоро... — Банхо почувствовал, как снова крепнет у него всё внизу, но, оставаясь ещё на плаву, сумел выстонать: — Ты обещал всё.. объяснить! Хва... ах! а! не.. хватит! Ты ... мы должны... поговорить. Хондже замер над ним, ухмыльнулся, глядя ему прямо в затуманенные глаза и облизнулся. — Не уверен, что не придётся повторять, но... Ладно. — Он ещё раз сочно поцеловал приоткрытые пухлые губы и начал: — Я не собирался ничего от тебя скрывать, Хо-я. Трахая тогда тебя, я, конечно, ни о чём и не мог думать, кроме как о твоей упругой заднице и твоих губах на своем члене. — Банхо зашипел, но Хондже холодно усмехнулся: — Я обо всём обещал, уж как есть. Этот урод позвонил сам, на твой телефон. Ты же у меня как глухарёнок, мой милый: в любовном угаре нихера не слышишь. Как я мог — увидев его имя на экране? — как мог не взять трубку? Я всего лишь человек, омега. Всего лишь человек. Честно говоря, я хотел, чтобы он услышал, как я ставлю тебе метку — и забыл обо всех своих претензиях, понял, что ты мой... Ты так стонал... так стонал, ягодка моя... — Я слышал, — зло нахмурился Банхо. — Чуть не сдох от стыда! Как тебе... Как ты мог! — Ты мой, Ли Банхо, — твердо ответил Хондже. — И эта тварь теперь это знает. — Тварь, к которой ты меня... — Хватит! — внезапно очень зло прервал его Хондже. — Ещё раз посмеешь такое подумать, и я... — Ты вчера так и сказал Минхо! — Вот именно! Это Минхо должен был услышать! — снова зло и нетерпеливо оборвал омегу Хондже. — И всё сработало как надо! Видишь ли, наши с тобой жаркие ночи для Минхо и Нини не тайна. — Что?! — вскрикнул Банхо, яростно краснея. — Оленёнок, ты так кричишь... И так теперь пахнешь... — В голосе Хондже зазвучала нежность. — Ты сам говорил, что нюх у Минхо... — Чёрт! Вот чёрт! — мучительно застонал Банхо. — Так я и думал! — Ну, так вот: он не против, понимаешь? Он пришёл ко мне вчера и спросил, насколько серьезны мои намерения. Банхо замер с открытым ртом, попытался что-то прохрипеть, но у него сел голос. — Я сказал, что хочу забрать тебя себе, — негромко сказал Хондже, пристально глядя прямо в широко раскрытые глаза омеги. — Между нами лишь твой муж, малыш. Только он нам и мешает, но... — Хондже отвёл глаза и тяжело вздохнул. — Пока у него есть власть, пока он обладает своей репутацией, хотя и подмоченной, — а пока вы молчите, милый, так и будет, — я ничего не могу с этим сделать. Банхо прикрыл глаза и прикусил губу. — А если бы?.. — спустя несколько мгновений спросил он. — Оленёнок, ты меня знаешь, — решительно ответил Хондже. — Мне на весь мир наплевать. Я — твой. И не отдам ему тебя ни в каком случае. Но ты принадлежать мне сможешь полностью и честно, только если... — Он тихонько вздохнул и вымученно улыбнулся. — Хо-я... Никому, кроме меня, не верь. Только я готов ради тебя на всё. Ты не вернёшься в тот дом. Я тебя не брошу и никому не отдам. И только ты сам сможешь разрушить то, что сейчас у нас есть. — Банхо приоткрыл рот, чтобы возразить, но Хондже положил ему палец на губы. — Чш-ш... Я же не сказал, что разрушишь. Можешь, понимаешь? И я буду молиться, чтобы ты этого не сделал. Любимый мой... — Он склонился и заменил палец своими губами. — Любимый мой... Омега мой... Оленёнок... Мой нежный... такой нежный... такой сладкий... вкусный... сиреневая моя сказка... юность моя... вечная...***
Нини давно умолял Минхо и Хондже выпустить его из дома: немного побродить по городу, пройтись по магазинам — не покупать, нет, Нин ни о чём не просит и ему ничего не надо — просто поглядеть! Посмотреть на вечерние, залитые огнями улицы, постоять на мосту через Хан... Минхо уступил. Хондже тяжко вздохнул и приказал взять машину охраны. — Какая охрана? — возмутился Нини. — Мы же только погулять. Банхо и Хондже синхронно закатили глаза и одинаково громко цокнули. Сынмин засмеялся. — Ого. Всего полтора месяца вместе — а уже злитесь одинаково. Банхо нахмурился: он всё никак не мог спокойно воспринимать разговоры об их отношениях с Хондже, особенно от детей. Но Сынмин имел право говорить всё, что ему вздумается: Банхо всё на свете был готов ему простить, вспоминая, как широко, ласково и обрадованно улыбнулся ему, именно ему младший Ким, когда он, краснея и бледнея, слушал решительный голос Хондже: — Ребята, Мин, мы должны вам сказать... — Наконец-то! — выдохнул Сынмин, повернулся к своему просиявшему белозубой улыбкой щекастенькому омежке, и они дали друг другу пять, а потом с одинаковым вызовом в глазах повернулись к Хвану и Ликсу, которые сразу сердито насупились — оба, тоже почти одинаково. — Это нечестно, — сказал Ликс. — Это подстава, — в тон ему подтвердил Хёнджин. Джисон показал им язык, а Сынмин поиграл бровями. — Какой вкусненький обед нас ожидает в субботу, Хана! — сказал он, коварно улыбаясь. — Говядина, Минни! Свежайшая корейская говядина, не меньше! — показательно облизываясь, подхватил Джисон. И они оба в голос замычали, изображая предвкушение. — Это договорные ваши семейные делишки, — обиженно надулся Хван. — Это было с самого начала ясно! — возмущённо кивнул Ликс. — Точно! — А чего было тогда спорить? — резонно спросил Нини. — Не лезь! — хором прикрикнули на него "Хваны". — Не орите на него! — хором возмутились "Кимы". — Вот именно! — хором отозвались "Ли". — Мы чужие на этом празднике жизни, Хо-я, — покачал головой Хондже. — Зря ты боялся: им пофиг. — Ну и молодёжь нынче! — вздохнул Банхо. — Никакого уважения к возрасту! Смеховая истерика после этого длилась у них минут пятнадцать. Было здорово... А вот теперь они так же хором приказали Минхо воздействовать на своего омегу и убедить его взять охрану. Минхо в глубине души был с ними согласен, так что умильно улыбнулся Нини и ласково начал: — Лисёнок, любимый мой, слушай... — Ааа! Ладно! — коротко оранул Нини, уже понимая, что проиграл, закатил глаза и убежал в свою комнату. — Мы победили? — спросил Банхо. — Мы победили, — кивнул им Минхо. — Ты с нами, пап? — Да. — Нет! Реплики Хондже и Банхо прозвучали одновременно. — Почему нет? — удивился Банхо. — Это... Ну, нельзя все яйца держать в одной корзине, — как-то неуверенно сказал Хондже. — Но мы вот живём же все здесь... — возразил Банхо. — А я тоже давно не гулял. — У нас с тобой куча неразрешённых вопросов! Какие прогулки? — возмутился Хондже, блестя глазами на непонятливого омегу. — Какие вопросы? — снова удивился Банхо. — Завтра воскресенье! О каких делах... — Па-а-ап! — выдохнул нетерпеливо Минхо. — Постельные вопросы, понимаешь? Постельные! Как дети малые, честное слово! Мы поедем с охраной, но в ТЦ пойдём без них, они нас только сдадут, если что! Всё поутихло, ничего с нами не случится! — Я бы так не сказал, — с сомнением произнёс Хондже. — Чондо в последнее время очень активный, у них внутрипартийные перевыборы, ему кровь из носу... Надо бы... — Он мне даже писать перестал, — пожал плечами Банхо. — Вот видите! — бодро откликнулся Минхо. — Мы наденем маски — и всё будет в шоколаде! И он, гордо вздёрнув голову, удалился, оставив румяного Банхо объяснять распалённому Хондже, что так нельзя палиться, что они приличные пожилые люди, которые должны помнить об авторитете и возрасте! Чтобы в ответ услышать жарким шёпотом, что игнор, которому уже две недели подвергает он младшего, невыносим, что Хондже больше терпеть этого не будет, что дети всё равно всё знают и все опасения, что они снова что-то услышат, — глупость, что хорошенько оттрахать Банхо на столе в кухне — голубая мечта Хондже и завтра, пока этих надоедал не будет, он её осуществит. — Это ужасно! Ты озабоченный! Ты маньяк! Не бывать этому, Ким Хондже! Это мерзко, негигиенично и неприли... ахх... мм.... Хон...джее-е-е....***
Так Нини и Минхо и оказались одни перед торговым центром, в котором оторвались по полной, бродили там четыре часа, купили кучу подарков, наелись бургеров, мороженого и попкорна, нацеловались на последнем ряду кинотеатра. Охрана просто не успела до них дойти, потому что ждала их на стоянке, а позвонили ребята им поздно, когда уже вышли из здания. Поэтому бравые молодцы Хондже даже и не увидели, как в чёрный джип оперативно затолкали двух растяп-голубков, которые захотели мило поцеловаться в фотозоне около входа в ТЦ. Опрашиваемые потом по горячим следам свидетели сказали, что людей было много. Чёрная одежда. Маски. Мускулы. Альфу, кажется, ударили, потому что он даже не пытался сопротивляться. Омежка — такой милый! — успел крикнуть. Один раз.
