37.
19 февраля 2022 г., 23:24
Ли Чондо всегда был умным человеком. Так говорили о нём все — так было на самом деле. У него был один шанс. И он не собирался его упускать.
Он потерял в последнее время очень многое. И не то, чтобы он потерял то, чем сильно дорожил, нет. Мужа он давно не считал даже и омегой-то. Красивая и полезная кукла, которая в последнее время что-то стала сдавать, боли у него какие-то, то ли сердце, то ли эти мерзкие омежьи дела... В общем, он почти выгнал его на лечение — чтобы не путался под ногами со своими туповатыми коровьими глазами, в которых не дождёшься ни страсти, ни похоти — ничего из того, что так любил видеть Чондо в глазах омег, стонущих под ним.
Когда-то, правда, он именно на них купился. Ну, кроме, конечно, положения семьи Мин, из которой ему сосватали омегу. Глаза были потрясающими: Чондо сразу захотел выпить из них всю чистоту и заставить порочно туманиться желанием — одним-единственным, что доступно этим омегам. Животным, по сути, которые нужны, чтобы носить детей, обслуживать мужей и сосать у таких, как он, Ли Чондо, настоящих сильных альф. И последнее — вне зависимости от того, есть ли у выбранного им омеги муж и дети. У него всегда получалось заставлять их делать то, что он хотел.
И единственный, кто не покорился ему, — это его ёбаный муженёк. Холодный и прекрасный, как ледяная скульптура, наотрез всю дорогу отказывавшийся нормально, глубоко и сильно отсасывать, покорным бревном лежащий под ним и жмурящий свои огромные глаза — то ли от страха, то ли от боли. Тьфу. Красивый, но бракованный.
Вот его дружок, Хондже — вот тот да, орал как резаный, когда Чондо, затащив его как-то на вечеринке в тёмную комнату, зажал под собой и выебал от души. Тогда альфа в отличие от самого Хондже, который явно был навеселе, пьян не был. Он просто увидел, как этот ублюдок своими сочными губками целует его — на тот момент уже прямо его! — жениха, чёртова снежного принца Мин Банхо, и тот, сука течная, обнимает этого шлюховатого подзаборника, гладит по плечам и — стонет. Когда сам Чондо зажал его недавно, так этот лицемер лишь целомудренной омежкой-подростком отталкивал и чего-то там шептал, типа нельзя... не до свадьбы. А под руками этого развратного красавчика-омеги эта дрянь, значит, стонет? Что же...
Чондо тоже захотел попробовать, что там такого, в этом Хондже. И попробовал. Яростный, страстно стонущий, рвущийся из-под него и полупьяными своими силами не способный противостоять сильному альфе, как он смотрел! Как глаза горели! Жаль, что подзаборник, а не из элиты. Он бы с удовольствием лучше попробовал объездить этого жеребчика, чем пыхтеть над уныло зажатым Банхо.
Одно было хорошо: Банхо ему верил. Поэтому и фокус с расстёгнутой ширинкой он смог провернуть: знал, что Банхо пунктуален и на встречу, назначенную в семь, припрётся именно в семь. И сказочку о шантаже, о том, что Хондже полез сам, что приставал и преследовал бедного альфу, который только и может, что думать о своём любимом Банхо — тоже втюхал этому наивному тупому лоху без труда. И каждый раз, вбивясь в пышную упругую задницу своего супруга, он всегда предствлял или то, что под ним Хондже, или то, что эта тварь смотрит, привязанная напротив постели, смотрит, как пользует Чондо его сладенького, и ничего не может сделать и сказать! Потому что — случись такое счастье — Чондо с особым удовольствием заткнул бы рот мерзавцу его же боксерами. Желательно, в сперме самого Чондо.
То, что Хондже подцепил сына Большой мафии Ким Доёна, нисколько не напугало Чондо. Он прекрасно понимал: если омега смог ради своего сиреневого возлюбленного встать на колени перед тем, кого презирал и ненавидел, — он сделает ради него всё. И он вовсю использовал публично смазливую мордаху своего супруга, демонстрируя её на всех плакатах, упирая на семейные ценности, начав фотографировать для своих плакатов и Минхо чуть ли не с рождения.
Сына Чондо, к сожалению, так и не смог полюбить. При взгляде на то, как меняется лицо Банхо, смотрящего на это сопливое орущее существо, как появляется на нём и нежность, и любовь, как ласково гладят руки омеги маленькое тельце, как целует он его чуть ли не в задницу — хотя нет, и туда тоже! — Чондо выворачивало. От ревности. От злобы. От презрения. Он был уверен, что его муж и понёс-то от него только от своей бесхарактерности. Разве может человек рожать от нелюбимого? Или так заботиться о ребёнке, рождённом чуть ли не от изнасилования?
Ведь несколько последних раз Чондо буквально силой брал Банхо, который вдруг перестал пускать его в свою спальню. Только вот это никогда не останавливало Чондо. Особенно, когда он был пьян. Или когда чуял остатки течной диковато-сладкой сирени. Обозлившись, что муж попытался скрыть от него течку и сидел на препаратах, он выебал Банхо так, что тот сидеть несколько дней не мог, трахал его, как зверь, хуже и жёстче, чем в гон.
Именно тогда впервые он услышал, как стонет Ли Банхо. Это было потрясающе. Хотя и были это стоны скорее от муки и точно нежеланные для самого омеги, но удовольствие обострилось для Чондо в разы. С тех пор он ещё несколько раз вламывался к нему в течку — и каждый раз это было волшебно. Только вот Банхо тускнел после этого и обзывал его последними словами, доводя до бешенства. Жаль, что бить его было нельзя: всё-таки они были публичными людьми. Но никогда омега не сопротивлялся по-настоящему, как когда-то Хондже. Да, течка, но ведь он же был человеком! Как можно было позволять делать с собой такое? И это вызывало у Чондо раздражение и презрение. Животное. Как Чондо и думал: животное. Валить, трахать, чтобы ублажал, а потом рожал.
Но потом Банхо забеременел. И в общем-то его сношения с супругом почти прекратились. Рожавший, Банхо не очень интересовал мужа. Он теперь казался ему невыносимо старым. Когда под рукой столько развратных, горячих, готовых на всё мальчишек, зачем ему этот строгий и сухой омега-перестарок? Да, все называли его красивым, да, пах он порой соблазнительно, но... Больше не возбуждал.
Минхо вырос красавцем. И от отца унаследовал только кошачьи глаза и неутомимую страсть к омегам. Последнее, правда, почти мирило Чондо с необходимостью признавать в этом слишком смазливом альфе себе подобного. Его будто рисованная внешность, мягкость походки, ласковая улыбка и глубокий голос бесили Чондо безумно. Альфа. Ни грубости, ни силы, ни жадности. Всё по-хорошему хочет. Всё по-доброму. Да, правда, омеги к нему липли, но... Но Чондо бы нужен был кто-то поагрессивнее, пожёстче, помощник, а не это вот добродушное нечто, из которого его папаша верёвки всегда мог вить любым нежным словом и мягким поглаживанием своей холодной, как лёд, руки.
И единственный раз Чондо встретился с характером своего сына, которого как раз считал существом по большей части вполне бесхребетным и бесполезным, когда потребовал его замужества. В общем-то Минхо и был рождён для этого: исполнить свой долг перед ним, перед Ли Чондо, но тут решил взбрыкнуть! И это было воспринято старшим альфой как плевок в лицо от Вселенной. Серьёзно? Нет, блять, серьёзно? Этот изнеженный мажор, который мозги свои куриные вытряс, трахая всё, что движется, — он будет ему возражать? Чондо содержал его, обеспечивал все его убогие хотелки — и вот пожалуйста! Он видите ли не хочет! У него, видите ли другие планы. А потом эта тварь вообще нашла своего истинного! Подзаборника! Никчемушника! Убого сыночка какого-то уёбка-безработного из самых низов! Это как вообще?! Разве истинный сына почтеннейшей семьи Ли должен был таким быть?
Одно было хорошо в этом Ян Чонине — запах. Запах и впрямь был прекрасен. Чондо не любил цветы в принципе, но к нарциссам относился с пиететом. Возможно, из-за прекрасной легенды об их происхождении. Или из-за того, что его и самого не раз называли нарциссом. И этот тонконогий щенок пах так, что, вдохнув один раз его запах в палате Минхо, Чондо не смог его забыть.
Он не стал сам марать руки. Он подготовил соответствующим образом идиота Со Джису, который сначала, не пискнув, отдал своего единственного сына на заклание, под Минхо — ради нужд партии и Родины. Ездить подчинённым по ушам Чондо умел всегда. И, конечно, этот старый самовлюбленный придурок согласился, что малыш Нини — главная угроза светлым мечтам двух главных людей в партии — ага, как же — и благу всей великой Кореи. Беты — это будущее и сила! Нетронутое поле для пиздежа и многочисленных обещаний, которые принесут благосклонность неохваченной части электората. Чанбин был единственным активом Со Джису. И он с горящими глазами отдал его Чондо. Сам к постели привязал, распяв для Минхо. Чуть не сам задницу ему смазал — чтобы удобнее было его трахать бешеному от гона сыну руководителя Ли.
Но увы, благодарности руководителя партии всё равно не смог заслужить, потому что провалил всё на свете.
Во-первых, упустил Нини. Ведь схватили его и везли на тайную базу, где Чондо в нетерпении его ждал, уже мысленно разложил и поимел омежку, чьё лицо примерил на всех шлюх, кого трахал всё последнее время, во всех позах поимел. Чондо не собирался с ним церемониться. Ему везли желанную игрушку — не более. Правда, отдавать её охране он не планировал, хотел подержать взаперти для себя, потому что измучился желанием в ожидании, так что мстить за это собирался долго, приручая, грубостью и удовольствием развращая, превращая в личную шлюху. Чтобы потом предъявить сыну как пример того, что он может сделать с любым, кто будет дорог Минхо, если тот не будет послушным и посмеет ещё хотя бы раз возразить отцу!
Не вышло. Джису и сам не смог объяснить, как так получилось: Нини отбили какие-то люди. Увезли в неизвестном направлении — и всё, не было его нигде. Распалённый Чондо чуть голову не снёс бесполезному барану, когда тот примчался к нему.
— Но это скорее всего ваш сын! — воскликнул Джису, оскорбленный рычанием и злобой Чондо. — Только в его интересах это было! Единственный выход уже сейчас, чтобы они снова не сошлись, — это провернуть нашу идею с гоном и моим Чанбином, пока он не сбежал к своему сладенькому в Австралию.
И по глазам, замаслившимся всего на мгновение, Чондо понял, что не он один запал на возлюбленного своего сына: Джису явно тоже понравился милый рыжий беточка, которого трахал его сын. Что же. Это как-то даже примирило Чондо со старым бараном. Ненадолго, правда.
Рыжий беточка оказался ловким и проворным, у него были какие-то высокопоставленные родственнички, и он снова побывал в Корее и увёз отсюда весьма ценный груз, оставив руководителей "Моей Кореи" с длинным носом и сведя снова Минхо с непонятно откуда появившимся Нини.
У Чондо дух захватило и голова пошла кругом, когда ему доложили, что это всё было сделано не без участия некоего Ким Хондже, одного из первых помощников Большой корейской мафии. Первой мыслью было, что это такая запоздалая месть ему лично — от вытраханного им когда-то и оставленного на произвол судьбы омеги. Но потом Ли понял, что нет, нет. Так получилось случайно... вроде как.
Он начал шевелиться, он вернул сына, отправив его в двухнедельную кому, сначала естественную, потом искусственную. Он в срочном порядке вынужден был помириться с мужем, о котором вообще забыл за этими своими бурными делами: помощь Ли Банхо против Ким Хондже была весьма действенным оружием — так он думал. Думал, что убил те чувства, что питал когда-то муж к своему недолюбовнику. Думал, что Хондже никогда не сможет простить Банхо его предательства. Думал, думал, думал...
А потом последовали один за другим удары. Съехавший с катушек Джису, никак не желавший смириться с потерей положения в партии и попытавшийся убить рыжего любовника своего сына — и убивший их обоих по нелепой, роковой ошибке.
Громыхнувшая на всю страну запись, где имя Ли Чондо было упомянуто рядом с вопросом о принуждении к браку, к бесчестным махинациям идеями... И самое страшное и жестокое — потеря Банхо.
Да, никак не мог знать Чондо, что именно проклятый Ким Хондже придёт в ресторанчик на встречу вместо чёртова Минхо и его омежки, о котором так и не перестал втайне грезить Чондо, даже узнав, что тот потерял из-за него и его манипуляций в попытках поймать его, ребёнка. Он же не любить собрался Нини, а трахать — жёстко и беспощадно, — вымещая на нём всё, что с ним случилось...
Конечно, если бы он хоть немного подумал и сопоставил факты, которые — если честно — ему служба безопасности предоставляла исправно и к которым он обратился, когда Боржоми было пить откровенно поздно — если бы... Он бы понял, что такое возможно. И, уж конечно, единственного человека, который еще держал на плаву сказочку для СМИ, упорно скармливаемую им Чондо, он на эту встречу не пустил бы. Он прекрасно понимал, что муж ненавидит его, что никогда в жизни не простит то, что он хотел использовать его против Минхо, наврав с три короба об истинном их сына. И он ведь ему поверил! Поверил, идиот бесхребетный! Поверил, Карл! Как можно вообще его уважать после этого?!
И в какой-то мере даже закономерными были те стоны — откровенные, жаркие, нежные , томительно-бесстыдные — которые Чондо услышал, когда позвонил на телефон этому шлюхе с вопросом о том, как прошла встреча и где они. Как он стонал... Ни разу на самом деле Чондо не слышал таких возбуждающих стонов. Он начал запись почти сразу, как понял, что это стонет его благоверный — стонет под Ким Хондже. Он дождался финального рыка самого Хондже тогда и понял, что теперь на его супруге есть чужая метка.
Эта мысль — что у него украли его вещь — вывела его из себя страшно. И потом, разгромив собственный кабинет, он снова и снова включал эту запись — чтобы, ублажая себя, кончить под голоса этих двух ненавистных ему — и таких желанных теперь — омег. И об уровне собственной извращённости он не думал от слова совсем. Он всё вернёт. Он выебет Банхо и придушит его к ебеням, чтобы не мешал. Он затрахает Нини так, что тот сдохнет прямо под ним, порванный и с его членом во рту. А Хондже... ммм... Он будет пытать его долго и страстно. Вот его, именно его он превратит в личную шлюху, чтобы раздвигал ноги по щелчку, за еду, униженный до уровня гадины, ползающей у ног Чондо. Это только они думали, что всё кончилось. Не кончилось ещё ничего.
Но пока... Пока он должен с чего-то начать. И информация о том, что Минхо и Нини собираются в торговый центр и при них не будет охраны, внезапно пришедшая о какого-то левого шпиона в стане Хондже, была очень кстати. Пора начинать игру. Главное — удержать улыбку и мягкость, сдержанность и виноватый вид — всё, что у Чондо получалось всегда хуже всего. Но он ведь политик. Он актёрище. Он сумеет.Он вернёт себе всё. И снова окажется на коне.
***
Небольшое семейное кафе в центре шумного и делового Сеула было просто островком рая в адище города. Прекрасные декорации, этого Минхо не мог для себя не отметить. Очнувшись от профилактического удара по голове, он обнаружил себя в машине, припаркованной именно у этого кафе. Они с папой так любили его, в нём продавали самые вкусные пирожные, а коробочки с хангва из этого кафе не раз скрашивали ему вечера болезней. У кафе была "история" в семье Ли, и то, что в эту историю захотел вписать свою грязную страницу его отец, было ещё одной причиной ненавидеть его и презирать. Нини жался к нему под невозмутимым прямым и пристальным взглядом Ли Чондо, сидевшим на сидении напротив. Омежка мелко подрагивал, ему явно хотелось полностью забраться в руки Минхо, чтобы ему закрыли глаза и ушки, чтобы его нос не мог ощутить глухой и властный запах альфы напротив, заставлявший его глотать слёзы и крепче сжимать руку своего любимого. — Я не понимаю, отчего ты так меня боишься, Нини, — мягко начал Чондо, ласково улыбаясь омежке. — Мы ведь незнакомы, разве... — Не говори с ним, — резко прервал его Минхо, ощутив всем телом судорожную мучительную дрожь, прошившую его маленького лисёнка. — Со мной говори. Ты ведь для этого нас похитил? Чего ты хочешь? — Ну, вообще двух вещей, — спокойно переключился на него Чондо, кинув явно сожалеющий взгляд на Нини. — Но о второй я скажу только после того, как ты сделаешь для меня первую. — Минхо не стал отвечать. Было очевидно, что выбора у него, кроме как выслушать отца, нет. И Чондо, удовлетворённо хмыкнув, продолжил: — Сейчас мы спокойно выйдем из машины — с тобой и нашим милым зятем... Ты ведь позволишь мне так тебя назвать, милый? — ласково спросил он у Нини, снова вздрогнувшего и придушенно попытавшегся что-то пискнуть в ответ, впрочем, безуспешно. — Я же попросил, — угрожающе рыкнул Минхо. В глазах Чондо отразилось удовлетворенное удивление. — Наверно, я был в чём-то неправ, так препятствуя вашему единению, — сказал он негромко и улыбаясь Нини. Не мог удержаться: уж очень сладко дрожал от его голоса этот так нежно пахнущий мальчишка. И даже раздражающая нота печати, овевающая слегка горьковатый сейчас нарцисс, не портила его. Наоборот. Запах сына, кстати, всегда нравился Чондо. — Неужели? — уже откровенно зло переспросил Минхо. Он явно понимал, что делает и на чём играет Чондо, это выводило его из себя, но предъявить он ничего не мог: тот никого не трогал, улыбался приветливо и даже ласково. — Конечно, сынок, — кивнул старший. — Рядом с нашим милым Нини ты стал настоящим сильным мужчиной. Раньше таким ты не был, мой блядовитый альфа. Лицо Минхо мгновенно вытянулось, и он явно занервничал. Отец матерился. Отец был... в бешенстве? Минхо тут же подобрался и крепче прижал к себе Нини. — Да не бойтесь вы так, — чуть раздражённо сказал Чондо. — Мне нужны ваши широкие улыбки и добрая семейная беседа. Здесь продают любимые хангва нашего Минхо, ты знал, малыш? — снова не смог он удержаться, кидая неопределённый взгляд на Нини. Тот, видимо, решил взять себя в руки, поэтому сглотнул и тихо ответил: — Нет, не знал... господин Ли. — Можно просто "отец", дорогой, — ещё шире оскалился Чондо. — Я слышал, что с родным тебе не очень повезло, что он тебя чуть ли не продал. — С каким-то извращённым удовольствием он увидел, как мгновенно затуманились глаза омеги непрошеными слезами, и лениво, будто сожалея, добавил: — Прости, прости. Не будем о нём. Я стану тебе отличным... отцом. — Не станешь, даже не надейся, — сквозь зубы прошипел Минхо. Чондо с изумлением посмотрел на сына. Мхм... Кажется, этот недоальфочка тоже поумнел. Он явно понял намёк: огромные круглые кошачьи глаза мутились злобой, белели в оскале острые клыки. А на лице явно читалось чисто альфье желание грызть горло чужаку, покусившемуся на его омегу. — Минхо-оо-о-о... — протянул Чондо, чуть растерявшись, но быстро беря себя в руки. — Теперь ты пугаешь милейшего Нини. Я ничего не имел в виду такого, за что ты мог бы на меня так смотреть, поверь. Пойдёмте. Я заказал отличный обед здесь. Думаю, вам понравится. Обед был и впрямь хорош, но только ни одному из парней кусок в горло не лез. А вот Чондо явно чувствовал себя вольготно. Он широко улыбался, старательно ухаживал за тихо каменеющим от каждого его движения в свою сторону Нини, на злость же Минхо он стрательно не обращал внимания. — Что тебе нужно от нас? — в конце концов, не выдержав, резко спросил Минхо, прерывая пространный рассказ Чондо о том, какие у него запланированы мероприятия в связи с выборами. — Я именно об этом и говорю сейчас, — ничуть не смутился старший. — И если бы ты отвлёкся от того, чтобы лапать коленку своего омеги, ты точно бы меня услышал. Нини мучительно покраснел, он очень нервничал, и Минхо действительно сжал его колено под столом, чтобы хоть немного привести в чувства. — Это моё дело, как я общаюсь со своим омегой, — сквозь зубы процедил Минхо. — Ты схватил нас, притащил сюда, устраиваешь здесь весь этот цирк — для чего? — Для красивых фото в новостных выпусках, конечно, — мило засмеялся Чондо. — Всё-таки ты совсем не поумнел, дорогой сын. Вы мне нужны именно и только для этого. — Его лицо осветила мягкая и ласковая улыбка. Он посмотрел прямо в глаза Минхо и тихо и задушевно продолжил: — Из-за твоего ёбаного женишка, гори он в аду, у меня проблемы, сынок. Больши-и-ие проблемы. А твой папаша сбежал, бросил меня ради члена твоего милого дружка Ким Хондже. Ты ведь знал, что они снова трахаются? Он изменял мне с этим ублюдочным мафиози, видимо, всю дорогу, а теперь совсем потерял стыд и лёг под него открыто. Хотя оба омеги. Нини сжал кулаки и побледнел, как полотно, а Минхо зашипел: — Не смей! Не смей так говорить о папе! — А то что? — усмехнулся Чондо. — Ты пожалуешься этой шлюхе Киму? Так я его не боюсь. У меня на него много всего интересного нарыто. И его сынулю, который большой поклонник и популяризатор разных трав. И на него и его страсть к решению проблем самым радикальным путём. Кстати, кое-что из такого было бы интересно узнать и его сыночку. Он ведь всё ещё продолжает искать своего истинного? Или задница дружка нашего сладкого Нини уже полностью компенсировала ему его потерю? — Нини и Минхо сидели оглушенные, растерянные и полностью деморализованные таким активным нападением. И они не нашли, чем ответить на это. Поэтому Чондо продолжил как ни в чём не бывало: — Так что передайте Ким Хондже, что если он снова рыпнется в мою сторону, то я смогу встретить его достойно. Он вдруг протянул руку к Минхо и ласково погладил его по плечу, а потом как будто стряхнул с него пылинку и опустил руку на это плечо и сжал. Со стороны казалось — ласково. Но судя по прикушенной губе альфы — весьма болезненно. Чондо приблизил к нему своё лицо и сказал тихо-тихо, так, чтобы только он да Нини, невольно прислушавшись, смог услышать: — А твой папаша должен быть дома через неделю. Иначе от твоего омеги мокрого места не останется. Слышишь? Он мне нужен — наш милый Банхо. У меня бал в посольстве. У меня семейный ужин у президента. У меня море всего, в чём он должен поучаствовать, если хочет, чтобы твой истинный и дальше топтал своими стройными ножками эту землю. Минхо как будто очнулся и схватил его руку, сбрасывая с плеча. — Нет, — глухо прошипел он. — Никогда. Он не вернётся к тебе. Я не позволю. Чондо наклонился ещё ниже, и Нини, застывший белым изваянием на своём месте, уже не мог слышать, как он прошептал прямо в ухо Минхо: — Тогда я найду себе иное развлечение, Хо-я. И ни одна охрана в мире, ни одна мафиозная мразь не убережёт от меня твоего сладкого. Я балдею от его нарцисса, сынок. Ты молодец, что нашёл его. Надеюсь, ты им насытился? — Кулаки Минхо сжались, запах печатных листов разъела жёсткая гарь, он зарычал, но Чондо быстро сказал: — Попробуешь устроить скандал, репортаж о том, как мирно обедает семья Ли в семейном кафе, превратится в трагические новости о том, как погиб от руки снайпера истинный сына руководителя Ли. Видишь крышу? — Чондо показал вправо на невысокое здание напротив. — Только дёрнись, и оттуда прилетит моё последнее китайское предупреждение тебе и твоему папаше. Прямо в этот чистый и нежный лобик прилетит. — И он скосил глаза на маску ужаса, в которую превратилось лицо Нини. — Надеюсь, ты понял меня, милый. — Он поднялся, хлопнув себя по коленям, и весело сказал, мягко потрепав волосы на голове замершего от ужаса Минхо: — Мне пора, голуби. Можете здесь поворковать: всё оплачено, любой каприз. И надеюсь, наши встречи приобретут статус регулярных, а все, кто должен, сделают всё, что должны. Всё и всегда должно быть на своих местах. И очень важно, чтобы все знали своё место. Он пристально заглянул в залитые тоской глаза сына, а потом перевёл взгляд на широко раскрытые под дрожащими ресницами глаза Нини и быстро облизнулся — невольно, видимо, но так, что Минхо снова хрипло зарычал. Чондо фыркнул и гордо прошествовал к выходу.***
Первым полумёртвых от ужаса ребят нашёл Хондже. Он примчался к кафе буквально через несколько минут после того, как огромный чёрный джип Ли Чондо выехал со стоянки перед кафе и скрылся в одном из поворотов Мёндона. Увидев старшего омегу, Нини, который до этого тихо плакал в руках Минхо, уговаривающего его встать и уходить, вскочил и кинулся к старшему на шею, зарыдал сильнее и так его сжал, что Хондже невольно должен был остановиться и ответить на объятия лёгкими поглаживаниями спины и нежными словами, произносимыми дрожащим голосом: — Тиш... тише... малыш... Всё уже.. уже всё... всё... малыш.. Мой малыш... Прости меня, прости, прости, прости! За всё прости! Нини ревел в плечо и не отвечал. Хондже чуть напрягся и приподнял мальчонку, донёс до диванчика, на котором, прикрыв глаза, сидел Минхо — бледный, с мертвенно-белыми губами. Старший присел рядом с альфой, усадив омегу на своих бёдрах и не переставая прижимать его к себе одной рукой. Дрожащие пальцы другой руки огладили бледный лоб альфы и мягко погладили по щеке: — Минхо... Милый.. — позвал он. Альфа открыл мутные глаза и посмотрел на Хондже с такой болью, что тот тут же инстинктивно сильнее прижал к себе омежку. — Что? — срывающимся голосом спросил он. — Что он сказал? — Он требует себе обратно папу. И нас. Наше время... Иначе... Минхо кинул полный боли взгляд на жмурящегося на плече у Хондже Нини, и старший понял без слов. Он сжал губы в тонкую белую нить и твёрдо сказал: — Нет. — Я так и сказал. — Минхо попытался вздохнуть — получился всхлип. Он сжал губы и упрямо шмыгнул носом, явно собираясь бороться с подступающими слезами до конца. — Он угрожал. Всерьёз угрожал. Угрожал... — Он снова окинул взглядом тонкую фигурку Нини, который мышкой притаился в объятиях Хондже. — Понимаете... — Ясно, — грубо прервал его омега. — Не здесь. Пойдём со мной. Твой... — Он на секунду сбился, но потом сказал решительно: — Ваш папа сходит с ума. Ликс и Джисон его удерживают, но... Минхо тяжело поднялся и потянул за плечи на себя Нини: — Пойдём, лисёнок... Нини тут же покорно встал, прижался к своему альфе и тихо ткнулся ему в шею носом. Минхо снова тяжело вздохнул, подхватил омегу под бёдра, прижал к себе и так и понёс до машины, не обращая никакого внимания ни на удивление немногочисленных посетителей кафе, ни на его персонал.***
— Я вернусь к нему. — Нет! — Нет! — Нет! Несколько пар яростно горящих глаз воззрились на Банхо, который чувствовал себя плохо, был бледен, не мог встать с постели от пережитого волнения. Хондже несколько часов назад, когда его истерика была в разгаре и ему стало по-настоящему плохо, позвал к нему врача. Банхо не смог воспротивиться осмотру. После него доктор, пожилой ворчливый омега, зло нахмурился и о чём-то коротко переговорил с Кимом-старшим, после чего тот ходил чернее тучи, но Банхо ничего не говорил. Однако тот и так знал: врач рассказал ему о раке. Глупо было скрывать. Очень глупо. Но ему так хотелось немного чистого, ничем не омрачаемого счастья напоследок. Хотя бы немного... Впрочем, что же... Немного у него было. И даже не немного. Он ведь и не рассчитывал на столь фееричные последние месяцы своего существования. Только вот теперь, когда вокруг его постели собрались все, кого он за это время успел полюбить, кто стал по-настоящему ему дорог, он чувствовал себя беспомощной дрянью, которая в столь тяжёлый для всех час забирает всё внимание на себя, вместо того чтобы встать и сделать то, что должен: пойти к своему долбаному супругу и обеспечить своему сыну спокойную жизнь рядом с его милым омежкой. А ещё ему хотелось жить. Ему так хотелось жить! Ведь теперь было, ради кого... Нет, нет, думать об этом нельзя, иначе он расклеится окончательно. Надо быть благодарным за то, что в конце жизни он был так счастлив! Ведь и впрямь счастлив! Несмотря на все трудности с Хондже, которого он снова и безумно полюбил и был готов прощать ему всё за то, как тот относится к Минхо. За то, как бережёт Ким истинного его сына. За то, как обнимает самого Банхо, как жаден он до слабого и нежного тела старшего. Банхо ведь знал, что не пройдёт и полугода, как это тело предаст его окончательно. Врачи давали ему шесть-семь месяцев. И два из них он уже прожил. Они оказались самыми яркими и счастливыми за долгие двадцать лет. Он смог увидеть и узнать тех, кому оставит своего сына: его омегу, его друзей. Он увидел, что тот, кого он тайно всю жизнь помнил и любил, не забыл его, будет помнить его, будет... плакать по нему. Эта бессовестная мысль доставляла особую горькую радость Банхо. Всё портил только он, тот, кто стал роковой ошибкой Банхо, его виной, его горем. Ли Чондо. Он снова объявился — и снова всё испортил. И снова в этом прекрасном доме всё наполнено страхом и злостью. Нини снова робким зайчонком дрожит в руках хмурящегося и кусащего сердито губы Минхо. Хондже смотрит волком из своего тёмного кресла в углу комнаты и сжимает кулаки. Ликс, милаха Ликс, так плакавший из-за Нини, крепко держит за руку своего Хёнджина, дующего упрямо губу и совершенно точно старающегося что-то придумать, доказать всем, что и это — не безвыходная ситуация. Только что же здесь можно придумать?.. Сынмин сидит на подоконнике, подтянув к груди одно колено, и пристально смотрит вдаль. Его губы крепко сжаты. Банхо раньше ни разу не видел этого альфу таким злым. И это — страшновато. Потому что взгляд у него сейчас в точности как у его папы: там жестокий блеск и совершенно явственное и холодное желание убивать. Джисон... Этот омега сидел рядом и держал руку Банхо. Именно он — втайне Банхо признавал это — нравился ему больше всех остальных. Была в нём какая-то отчаянная сила слабости, искреннее желание помочь всем, настоящее благородство, постоянно проигрывающее, как у истинного Дон Кихота. Проигрывающее всем, кто понаглее и пожёстче, погрубее. А Банхо понимал Джисона. И эта рвущая его душу тоска, которая иногда так откровенно проглядывала сквозь веселье в глазах омежки, была почти родной и до слёз знакомой Банхо. Да ещё и щёчками своими Джисон немного напоминал Хондже в молодости. Однажды Банхо услышал, как Сынмин называет своего омегу бельчонком. И такая нежность затопила Банхо, такое умиление, что он едва не расплакался. Бельчонок... Милый, наивный.. И впрямь похож. Хондже же был уже тогда, в свои девятнадцать, похож не на милого бельчонка, а на дикую, вечно чуть встрёпанную агрессивную белку. Хотя и невозможно симпатичную. И бельчонком Банхо назвал его лишь дразня... А Джисон был именно бельчонком, отчаянно нуждавшемся в любви и заботе бельчонком. Именно Хану в новом своём завещании отписал Банхо свою квартиру и дорогое дедушкино кольцо. Пусть у его родственной души будет всё, чтобы начать самому что-то строить, независимо от своего альфы — сильного, мужественного, по-настоящему, по-альфьи грубоватого, но... но уж слишком властного, слишком... слишком... Таких боялся Банхо. Пока он любит — лучше его нет, но если разлюбит — пощады от него ждать не стоит. Не то чтобы он не верил в их любовь, но... Но пусть у Джисона будет что-то своё. И пусть он хотя бы иногда, глядя на золотое кольцо с изумрудом, вспоминает добрым словом Ли Банхо. Старший омега снова глубоко вздохнул и с силой произнёс: — Я сделаю так, как считаю нужным. Вы все мне дороги, и ваше мнение для меня очень важно. Но я не собираюсь из-за своих страхов жертвовать... — Никем ты не будешь жертвовать, — жёстко и грубо перебил его Хондже, поднимаясь со своего кресла. — В том числе и собой. — Он сцепил руки за спиной и нахмурился, поворачиваясь к нему полностью лицом, а потом коротко бросил: — Улетайте. — Да! Да! Точно! — внезапно воскликнул Хёнджин. — Ну, точно же! Мы говорили об этом! Говорили! Дедов коттедж! Он ваш! — Ты сам говорил, что это не выход, — тихо сказал Банхо, пристально глядя на Хондже. Но тот упрямо помотал головой. — Другого я пока не вижу. — А я вижу, — начал было Банхо. — А я не вижу, пап! — неожиданно почти выкрикнул Минхо. — Хватит! Ну, хватит же! Ты же всё понимаешь! Всё! Ты же прекрасно понимаешь, что он с тобой сделает! — Я ему нужен, — тихо возразил Банхо. — И стану его гарантией... — На пять месяцев? — напряжённо спросил Хондже. Банхо вздрогнул, его глаза мгновенно наполнились слезами, и он с упрёком посмотрел на младшего. — Зачем... не надо, — прошептал он. — Почему на пять месяцев? — удивлённо спросил Джисон. В комнате повисло молчание. Хондже отвёл глаза и уставился в окно. А Банхо лишь быстро вытер скатившиеся по щекам слёзы и тихо сказал: — Ничего, ничего, милый... Это Хондже так... — Нет, не так, — с нажимом процедил Ким-старший. — Ты улетаешь. Вместе с Минхо и Нини. — Но... — Ещё одно слово — и я всем начну всё объяснять, — негромко, но жёстко сказал Хондже. Банхо закусил губу и умолк. Он не хотел. Не хотел, чтобы его жалели. Чтобы плакал Минхо и рыдал Нини. Не надо. Им и так тяжело. Он уйдёт вовремя и тихо. А попрощается со всеми по-своему: будет рядом до... до тех пор, пока иначе будет уже нельзя. — Хорошо, — тихо сказал он. — Мы улетим. Когда? — Эта тварь дала тебе неделю. Нам хватит пяти дней, чтобы всё подготовить. Документы. Учёба на новом месте. Привести в порядок дом. Работников направлю сегодня же. Сам прилечу чуть позже. — Хондже говорил отрывисто, как о деле давно решённом, и Банхо снова почувствовал себя его... куклой? Нет, нет... Ребёнком, наверно. Ребёнком, которого по-настоящему любят, но слушаются редко, потому что всегда знают, что для него лучше. И это мило, это так... заботливо... Но... Но... Но... Когда все засобирались и вышли, обсудив некоторые детали отъезда, Хондже остался в комнате. Банхо лежал, прикрыв глаза и вслушиваясь в своё дыхание. — Ты мне планировал сказать? — спросил его дрогнувший и полный тоски голос. — Нет, — честно ответил он. — Это ведь... нечестно? — Голос умолял о чём-то. Может, сказать, что всё это — бредовая шутка? Банхо тяжело вздохнул и открыл глаза. — И что бы ты сделал, узнав, Ким Хондже? — тихо спросил он. — Не стал бы меня забирать у Чондо? — Лицо Хондже передёрнулось и стало почти жестоким, но Банхо было всё равно. Он устал. Он так устал... Поэтому он продолжил: — Или, может, трахал бы не так жёстко? Не так часто? Не — так? Что изменилось бы? — Всё! — вдруг с силой и отчаянием сказал Хондже. — Я бы... Я повёз бы тебя в Швейцарию, в Штаты, я бы нашёл лучших... — И они бы сказали, что неплохо со мной знакомы, — покачал головой Банхо. — Потому что я объездил лучших. И они все в один голос сказали одно: неоперабельно. Просто вот так — невозможно. Неизбежно. Конец. — Нет, нет, нет, — вырывалось на каждое его слово из груди Хондже. Он подсел на край постели и схватил ладони Банхо, вжался в них лицом, повторяя, как заклинание: — Нет... нет, нет! Нет! Не могу так! Нет! — Я не хочу умирать, Хондже, — сказал Банхо, стараясь не обращать внимание на текущие по его щекам слёзы и мучительно сглатывая горькие комки в горле. — Не хочу, веришь? Но ещё больше я не хочу, чтобы ты не давал мне жить и дышать в последние дни мои своими бесполезными — понимаешь ты? бесполезными! — попытками вылечить меня. Я хочу жить с тобой! Смеяться и ругаться, пока могу — с тобой! Видеть и любить сына. Обнимать Нини и Джисона. Восхищаться твоим сыном и Ликсом! Гладить Хёнджина: он так мило нахохливается и прикрывает глаза, когда я глажу его волосы. А сам так и подставляет голову под ладонь... Я хочу... Я именно этого хочу. И требую — слышишь? — требую, чтобы ты пообещал мне: ты дашь мне жить это время так, как я хочу! — Но ты хотел уйти от меня к Чондо! — страстно обвинил его Хондже, блестя болезненно сухими глазами. — Ты! Как ты мог! — И этого тоже я бы хотел, — тихо сказал Банхо. — Я хотел бы дать моим детям как можно больше, всё, если будет возможно. Ради них жить, понимаешь? Чтобы не напрасно! Чтобы — не бессмысленно! И если бы можно было — я бы пожертвовал всем ради них, Хондже! — Я не дам! — почти крикнул тот, яростно мотая головой и сжав тонкие пальцы старшего. — Не дам тебе этого сделать! Я не отдам тебя! Никому не отдам! — И он зарыдал, упав грудью и лицом на ноги Банхо и крепко вцепившись в его бёдра. — Мой! Мой! — выкрикивал он сквозь эти мучительные, глухие рыдания. — Я не отдам тебя! Не отдам! И смерти тоже — не отдам! Нет! Нет... Нет... Банхо гладил его тёмные кудрявые волосы, зарываясь пальцами в их теплую густоту, и думал, что, возможно, он сейчас первый и последний раз видит настоящего Хондже. Именно такого, каким он его почувствовал и полюбил когда-то. Такого, каким будет любить до самой своей смерти.
