Очерки «Musique»

Сибилл никогда не думала, что ее так восхитит органная музыка спустя столько лет в Академии. Хотя это было очевидно, она последние несколько лет усердно работала, не отрываясь от станка. Дела были плохи, пришлось продать фортепиано. Не работай пианистка в цеху, под угрозой смерти никогда бы не позволила продать инструмент. Но время шло, руки ее грубели, как и словарный запас. Среди рабочих не было места разговорам о картинах и музыке. Казалось, Сибилл забыла, кем была на самом деле. Пока вся труппа поддавалась тревоге, пианистку одолевало радостное возбуждение. Такое искусное исполнение приводило ее в восторг. Музыка доносилась отовсюду: от стен, расписных сводов театра, в коридорах, на самой сцене. Придя сюда, она не до конца осознала свое возвращение к прежней жизни. Она будто снова получила возможность восхищаться. Она чуть улыбнулась, а глаза защипало. — Погодите, это духовой орган? Но в Оперном Театре нет органа… — услышала она позади. Голос принадлежал молодой хористке в белом платье. — … Похоронный Марш? — …точно Похоронный марш! — …у нас что, похороны… — Мсье Фонта, должны ли мы продолжить репетицию… — …Для вашей безопасности, думаю, не стоит… Мы закончим раньше… Все, собираемся и выходим! Все быстро направились к выходу, не замечая застывшую на месте пианистку. Мимо нее проплыла та самая хористка. — Подожди! — опомнилась Сибилл. Девушка обернулась. На ее лице читалась паника. — В театре и вправду нет духового органа? Почему же… — Его здесь точно нет, а теперь прошу простить, я вынуждена идти. И хористка направилась к выходу. Одной в зале, где эхом играл Марш, Сибилл тоже стало не по себе. Если духового органа здесь нет, то что вообще происходит? Но почему-то восхищение не давало поселиться панике. Пианистка медленно спустилась со сцены, прикрыв глаза. Это было невероятно красиво, она даже не думала, что ее так завораживает органная музыка. Когда Марш закончился, Сибилл услышала странные звуки, отдаленно похожие на зловещий смех. Она попыталась унять подступающий ужас и нарочито пешком направилась к выходу из зала. Не ускоряться и держать себя в руках было до дрожи сложно, но когда она ступила в людный зал — напряжение спало. А вот мысли о том, кто ей помог выбраться на сцену, засели глубоко в подсознании, пианистка нарочно подавливала тревогу. Она успокаивала себя тем, что просто кого-то не заметила. Наступил вечер, когда она направилась во второй хоровой зал. Там редко кто бывал, так как он находился в самом дальнем крыле театра. По идее там проводились ремонтные работы, но дальше увешанных полотнами картин и мебели это не зашло. Сибилл ступила на покрытый пылью белый паркет. На высоких узких окнах отсутствовали занавески, поэтому свет с уличных фонарей освещал помещение. В углах томились колонны из розового мрамора, а рядом с ними тянулись пустые подсвечники. Напротив в несколько рядов стояли стулья, полотно с которых убирала Сибилл, чтобы поставить чемоданчик. Здесь веяло холодом и пахло ладаном, она еще не поняла, почему именно им. Пианистка медленно стянула полотно со старого рояля. В черной глянцевой поверхности блеснул огонек масляной лампы. Руки медленно открыли крышку. Послышался шепот молоточков о струны. Как давно она его не слышала. Это был особый звук, приветствие инструмента в своем роде. Будто он доверил тебе свою тайну в гробовой тишине комнаты. У рояля был потрепанный вид, однако клавиши белели так, словно на них играли от силы несколько раз. Все так и манило. В голове заиграли заученные когда-то давно партиты, этюды, сонаты. На секунду мелькнул запах старого дерева и воска, который всегда был в аудитории, где занималась Сибилл много лет назад. Но руки словно параличом одолело. Пальцы вцепились в сиденье. Когда-то Сибилл, если не могла вспомнить ноты, доверяла рукам, которые машинально запоминали игру. И когда уже последний такт никак не вспомнить, руки сами играют верный аккорд, изящно завершая произведение. Сейчас же, они не помнили ничего. Постоянно дрожали, а судорогой их сводило все чаще. Вдруг она услышала чье-то пение. Столь же прекрасное, как то исполнение на органе. Это было буквально несколько нот, которые неосознанно она повторила: — До…ми… — потянулась к клавишам, вышло громче, чем планировалось. Рояль идеально повторил спетые ноты, эхом отходя от стен. Тишина. Даже ветер утих. Она стянула руку с клавиатуры, как отчетливо услышала три медленных хлопка у себя за спиной. Холод пробрал ее до костей. Она даже перестала ощущать сильную боль после игры. Сибилл медленно повернула голову. Сердце ухнуло куда-то вниз — в комнате никого не оказалось. Она сходит с ума? Или ей от усталости уже мерещится? И, схватив лампу, решительно направилась к выходу. Отворив дверь в коридор, ее пальцы свело судорогой, но она не обратила на это внимание. Пианистка сощурилась, высматривая в темноте хоть кого-нибудь, подтверждающего, что она не душевнобольная. Неужели это шутка? Она двинулась по коридору. Но шутить над ней никто бы не стал, зная, что ей покровительствует граф. Сегодня кто-то уже дважды упоминал какого-то Призрака Оперы. А что, если…нет! Поддаваться глупым легендам актеров то же самое, что стать поклонником их блистательно сыгранной роли: лжи и притворства. Нужно сохранять ясность ума. Она уже вышла из темного коридора, опустив лампу. В этом крыле спрятаться просто невозможно. — Ох, какое облегчение! Осталась лишь сущая мелочь, к слову, где мадам Жири? — голоса директоров приближались. Уж их-то Сибилл точно узнала. — Захворала, все же возраст не тот, — ответил второй директор. — Ну уж нет, сам я туда больше не сунусь! — Так я тоже! Хватит с меня этих волнений! О, мадмуазель Тульвини! Я думал, все работники уже покинули театр, — мсье Полиньи сконфуженно сжал конверт с красной печатью. — Вся труппа, репетировавшая сегодня до 5 часов вечера, отпросилась раньше. Они подошли к пианистке. Сейчас они находились на третьем этаже, перилами выходящими в фойе. Сибилл поняла, насколько глупо выглядит на данный момент. Ну почему первые дни на работе всегда такие странные? — А-а… Да? Точно, я как раз собиралась уходить. Вдруг директора переглянулись. Внимательно посмотрели на нее, Полиньи протянул ей конверт. — Нет, подождите! Выполните нашу просьбу, пожалуйста? — Конечно, — пианистка выдохнула с облегчением, директора были озабочены совершенно другими проблемами. — Отнесите этот конверт в ложу номер пять, будьте добры. А то мы, ну… — Торопимся! — ответил мсье Дебьен, взял под руку коллегу и стремительно направился на первый этаж. До уха пианистки дошли лишь: «Ты думаешь, она знает?» «Раз согласилась, значит, не знает!» «А если…граф... узнает.... ?! НУ ты и балбес, Полиньи!» «Спокойно, она ни разу не говорила о… Призраке… Значит…все будет с ней нормально». Снова этот призрак. В ушах зазвенела фальшивая скрипка. — Похоже, я слишком устала, теряю ясность, — рассуждала Сибилл, направляясь к ложе. Взяв ключ около двери, она вошла в ложу. На обитый алым бархатом балкончик падал свет из коридора. А за перилами кромешная темнота зала. Сибилл оставила дверь открытой. Она подошла к перилам и попыталась разглядеть хоть что-то. Обычно, когда она видела в темноте точные силуэты знакомых предметов, она становилась не такой пугающей, однако глаза ее еще не привыкли. Она положила конверт на столик. Но вдруг ощутила странный приторный запах. Появилось ощущение тяжести и вязкости, будто она во сне. Закружилась голова и пианистка припала руками к перилам. Вдоль ножек стульев поползла лиловая дымка. Руки снова свела судорога и Сибилл отпустила перила. — Истинный музыкант не обращает внимания на сложности… — послышался вкрадчивый шепот. — Не может быть, — тихо выдохнула пианистка. — Как ты посмела избавиться от моего подарка?! — из дымки возникла бледная фигура отца. Полы его плаща лохмотьями развивались за спиной, руки безвольно повисли вдоль туловища, а голова неестественно упала на плечо. — Ты бездарность! Бессовестная эгоистка! — его руки уперлись в перила за ее спиной. От него разило холодом. — Н-нет… Это все усталость… — протерла глаза Сибилл, но силуэт не исчез. — Неблагодарная, бесталанная. Ты мое величайшее разочарование… — завыл он замогильным голосом. В ушах у Сибилл зазвенело. Хотелось спрятаться. Уснуть. Скрыться во тьме. — Ты не сыграла ни одной ноты! — Не правда… — прошептала Сибилл. — В-вальс… — Ах-ах! Эти жалкие скрипучие ноты?! Да ты меня за дурака держишь! — он ступил вперед, заставив пианистку наклониться к чернеющей пропасти. Она попыталась его оттолкнуть, но руки прошли сквозь тело. Он приблизился, и Сибилл разглядела размозженные кости под его воротником. — Ты и твои руки стали мои позором! Как ты смеешь вообще прикасаться к клавиатуре?! Он приблизился так сильно, что Сибилл потеряла равновесие. Крик застрял где-то в горле, из-под ног ушла земля. Пальцы царапнули воздух. Темнота так и не дала понять, падает она или уже лежит на полу. Но что-то моментально привело ее в чувства. Холод. Холодные руки, держащие ее в кромешной тьме зала. Сибилл подумала, что уже упала в костлявые объятья смерти. — Вы на редкость неуклюжи, — со смешком произнес чей-то бархатистый голос. Ее сердце застыло. Она открыла глаза. Перед ней предстала белая маска с узкими прорезями для глаз. Это не похоже на галлюцинации. Внутри нее заскрипел страх. — Я умерла? — придушенным голосом спросила Сибилл. Плечи ее задрожали. — Тц, тц, тц. Нет, мадмуазель, вы упали из моей ложи. К сожалению, вы не похожи на мадам Жири и я вынужден извиниться за свою бестактность. Он аккуратно усадил ее на стул. — Вы в порядке? — белая маска подплыла к ее лицу. Сибилл смогла только быстро покивать. — Вы красиво играете, берегите ручки, — усмехнулся он прежде, чем раствориться в свету открытой двери из зала.