Очерки «Musique»

Первое, что почувствовала Сибилл, открыв глаза — запах медового воска. Она медленно поднялась, обнаружив, что лежит на кровати в плохо освещенном помещении без окон. У стен мерцали подсвечники, играя тенями на полу. Появилось неприятное чувство вялости, будто бы она проспала дольше, чем нужно.  Пианистка медленно поднялась. С подсвечником в руках, она принялась осматривать комнату в поиске двери. Не найдя таковой, она озадаченно нахмурилась. Вялость не давала сил на раздумья, пианистка действовала будто в трансе, не зная, когда идти, главное — убежать отсюда, как можно скорей. Она попыталась сдвинуть шкаф, искала люки на полу и стенах — все безуспешно. Никаких подсказок, а в полутьме все было трудно различимо. Хотелось заснуть, несмотря на трепет и ужас в груди.  Сколько она уже пробыла здесь? Как будто во сне. Любой кажущийся выходом объект обманчиво покачивался в огоньках подсвечника.  Здесь не было музыкальных инструментов, лишь воющий за стенами ветер и жуткий холод. Сибилл поёжилась, оглядывая комнату: голубые стены, множество деревянной мебели, ваз, картин. К сожалению, пианистка не разбиралась в стилях интерьера, посему окрестила эту комнату «приличной».  Вдруг ее окатил сильный поток ветра. Полы ее юбки затрепыхались, а подсвечник потух. Сибилл вздрогнула от подступивших мурашек по всему телу. Она медленно повернула голову в сторону источника ветра, не зная, чего ожидать. И будто снова в кромешной тьме главной оперной залы, пред ней появилась белая маска с бесстрастным взглядом. Будто застывшая в воздухе. Ее освещал лихорадочный свет позади. Будто гость вышел из ада.  Он чуть наклонил голову и протянул ей руку. Словно сама смерть звала ее спуститься в пучины подземного царства к великому и ужасному монстру с золотыми трубами. Она помедлила. Призрак сделал шаг вперед. Сердце пианистки метнулось вверх, не давая дышать. Подсвечник с громким лязгом упал на пол. Он никак не отреагировал, продолжая пугающе смотреть на нее. Время застыло. Ледяной ветер вместе с истинным ужасом пробрали ее до костей. Она уже не задумывалась, что будет дальше. Безумие несло ее вперед.  Сибилл дала ему руку, позволяя увлечь за собой. Ее пальцы в  холодной ладони дрожали, а ноги не держали. Он подвел ее к духовому органу, блестящему под золотым светом. Усадил за инструмент, а сам опустился рядом. Когда он был так близок, пианистка невольно отметила, что он был очень высоким: на две головы выше ее.  Сибилл оглядела клавиши. Она никогда не была к ним так близко. Она чуть согнула колени, чтоб не касаться клавиш для ног. Перед глазами было три клавиатуры. Над ними пожелтевшие страницы какой-то пьесы, достаточно простой. Некоторые строчки были зачеркнуты, над ними что-то написано размашистым почерком. Сибилл старалась не смотреть на Призрака. Ее взгляд был прикован к клавиатуре. — Вы ведь владеете основами музыкального исполнения, — вдруг произнес он. — Сыграйте мне это. И он поставил на подставку два листа с партитурой. Пианистка испуганно взглянула на него, но что-то произнести побоялась. Она повернулась к нотам. Это была легкая сонатина, при чем партитура была для фортепиано, а ручкой исправлено несколько аккордов под орган. Ее представления об обучении были немного иными, но сейчас сетовать бессмысленно. Она невольно опустила взгляд к клавишам под ногами. Призрак усмехнулся ее замешательству. — Не беспокойтесь, в этой пьесе они не задействованы. Играйте, — его тон стал командующим. Сибилл положила уже вспотевшие руки на клавиатуру. Сердце ее билось так, что слышно было в ушах, колени дрожали, словно на экзамене. Но ведь экзамены всегда проходили успешно. По-настоящему пугало ее мнение учителей, но как только она начинала играть, забывала обо всем, полностью отдаваясь процессу. Она шумно выдохнула, положила пальцы на клавиши первого такта и начала. Первые ноты будоражили разум, давались все легче и легче. Плечи расслабились, руки перестали трястись. Пальцы иногда соскальзывали, играли фальшиво, но общий ритм она не сбивала. Получалось более менее хорошо для человека, который не играл долгое время, тем более в перчатках. Она непроизвольно начала улыбаться. Сибилл перестала замечать что-либо, кроме мелодии. Она становилась все лучше, но до ее прежнего уровня это было все еще далеко, но она предпочитала об этом не думать. Она по-настоящему почувствовала себя хорошо, почти счастливо. Ей было так комфортно, она была, словно рыба в воде, в родной среде. И ничего, кроме ее мира — музыки, не было нужно. — Достаточно, — он взял ее за запястье. Произведение оборвалось на концовке. Но Сибилл ничуть не расстроилась. — Это было потрясающе, — проговорила пианистка, подняв брови и отстранившись от клавиатуры. — Ну, ваше исполнение было весьма посре… — Я не об этом. А об инструменте. Игра на органе не сравнится ни с чем. При игре я слышала столько задействованных труб, тут и там! Это звучание! Невероятно! Призрак удивился. Настолько, что замолк на несколько секунд. Ее искренность и восхищение его поразило. — Я весьма польщен, ведь этот орган построил я сам. Если сравнить, он чуть больше двухэтажного дома на ближайшей улице. Здесь 8000 труб, а их сплав определяется в зависимости от зала, где он находится. Учитывая это незамысловатое помещение, мне удалось совместить особый вид металла, чтобы звук доносился во всем театре и четко звучал здесь, не разрывая наши с вами уши. Они делаются весьма просто, листы сворачивают вдоль шва или навивают ленту по спирали, — в его голосе прослеживался энтузиазм. До этого Сибилл было не по себе от его холодности, но эта мимолетная вовлеченность в свое дело дала понять, что Призрак Оперы — весьма загадочный, но человек. — Как вам удалось создать столь громадный инструмент в одиночку? — изумленно поинтересовалась пианистка. — Я видела множество органов, играть мне на них не доводилось, к слову. В академии орган был чуть больше входной двери, в соборе почти доходящий до потолка. Но этот, даже несмотря на размеры комнаты, смотрится, как огромная корона… Я тут вспомнила, как назвал его Моцарт: «Король музыка… — …льных инструментов» — закончил Призрак. *** Первые несколько дней Сибилл даже не замечала. Она без каких-либо сомнений и волнений занималась каждый день. Ее навык игры на фортепиано значительно продвинул ее в обучении. В ней проснулось абсолютно другое рвение и стремление. Органная музыка завораживала ее все сильнее. — На первом уроке вы показали себя достаточно сносно. — О, то есть вы все-таки будете меня учить? — Весьма занятный досуг. Мне нравится, когда вы восхищаетесь моей игрой, — улыбаясь, сказал он. *** — Я удовлетворен вашими познаниями в музыкальной грамоте. У вас был хороший преподаватель. Могу я узнать его имя? — Виктор Тульвини, мой отец, — немного смущенно ответила начинающая органистка. — Великий дирижер и композитор Франции. Я даже поверю в это. Интересно, как же он назвал дочь? — Призрак полностью повернулся к ней, откладывая стопку нот, уложенных в черный чехол. — Сибилл. Раз уж так, то позвольте узнать, как обращаться к вам? — ответила Сибилл, немного растерявшись. Призрак молчал. Его неподвижная фигура вновь всколыхнула дискомфорт у пианистки. Зря она это, наверное… Но после долгих раздумий он вдруг ответил: — Можете обращаться ко мне Эрик. *** — У вас столько книг…- невольно пробормотала пианистка, проводя рукой по корешкам. — Какая ваша любимая? — Божественная комедия. Все остальные книги на этих полках не достойны ни моего, ни вашего внимания. Я от них не избавился только из-за уважения ко времени, которое я потратил, читая их. Все давал шанс, искал что-то стоящее. И вот, когда я практически разочаровался в отечественной литературе, подоспел Данте. Особенно мне нравится его часть про Ад. — Признаюсь, не читала. — Да что вы? — ахнул Призрак, вырастая над ней и забирая с верхней полки «Божественную комедию». Он открыл ее на нужной странице, где чернилами было нацарапано «Ад». — Вот, взгляните, «…Так сев Адама, на беду рожденный,  Кидался вниз, один, — за ним другой, Подобно птице, в сети приманенной…» *** Сибилл не считала дни. Она была охвачена музыкальной лихорадкой, забыв о сне. Она болтала ночи напролет (она ориентировалась на степень своей сонливости) о великих композиторах, обсуждала прочитанные ею главы «Божественной комедии», изредка могла принять вино, принесенное учителем. Но в какой-то момент ее стали мучать предобморочные состояния, озноб и насморк. Она сидела одна в комнате, пытаясь собраться перед началом занятия, но потемнения в глазах не давали ей этого делать. Ее одолевала страшная сонливость. Когда она в последний раз спала? Она вытерла нос рукой и чуть не потеряла равновесие. Где-то скрипнула скрытая дверь в комнату. Боковым зрением она уловила движения Эрика. Он приблизился. — Сибилл, у вас кровь, — он поднял ее руку и на темной ткани перчаток багровело кровавое пятно. — Вам нужно поспать. — Но занятие, — выдохнула женщина, не замечая, как теряет равновесие. Все в глазах поплыло. — Оставьте. Позвольте забрать ваши перчатки, вы носите их, не снимая. Дайте рукам… — Только не это! — она одернула обе руки от него, спрятав за спиной. Она поняла, как эмоционально отреагировала. Глубоко вздохнула и продолжила: — Не стоит, право слово. Этого точно не требуется. *** — У вас точно все в порядке? — даже спустя долгое время, Эрик не переставал интересоваться состоянием ученицы. Он встал из-за инструмента и провел Сибилл к органу. — Да, все в порядке. Просто переутомление. Мне правда лучше, Эрик, спасибо, что беспокоитесь. Он молча стоял и смотрел на нее. Будто с укором. — Эрик. Я…хотела попросить вас об одолжении. Снова. — его молчание страшно ее напрягало. — Могу ли я выйти наверх, чтобы оповестить близких, о своем добром здравии? Он даже не шелохнулся. Сибилл впервые за долгое время испугалась. — Ну, и поменять перчатки, — она с придиркой осмотрела свои руки. — Вы тогда пропустите уроки, — медленно произнес он, будто с нарастающим раздражением. — Мои старания будут снова напрасны, как с теми книгами? Было видно, что он еле держал себя в руках. Начал тяжело и быстро дышать. — Я вернусь ровно через 24 часа. Я в самом деле ценю вашу работу и уделенное мне время. Прошу, мне нужно хотя бы увидеть солнце. — она больно сжала кулаки в ожидании ответа. — Я очень надеюсь, что у меня не будет повода вам не доверять. Закройте глаза и возьмите мою руку.