Очерки «Musique»

Сибилл сощурилась, пытаясь закрыться от яркого света в зале. Но оказалось, что лампы были погашены, а в окна ломился свет закатного солнца. Театр закрыт, но органистка помнила, что изнутри он все же открывается.  Выйдя на улицу, она вдохнула свежий ветер, заставляющий кожу покрываться мурашками. От былого чувства тошноты и нехватки воздуха не осталось и следа, но вот легкая тревога оставалась. Но при этом ее наполняло странное возбуждение и интерес. В этот театр она вернется еще не раз. Уроки в здешних помещениях без окон было не сравнить с уроками в академии. Это было что-то совершенно иное, что одновременно пугало и привлекало. Ветер затрепыхал полы ее юбки. Сибилл опустила взгляд и заметила, что одежда ее покрылась пылью, кое-где были потертости и грязь. На перчатках чернело кровавое пятно, тревожно напоминающее о загадочном учителе. Как хорошо, что Оперный Театр закрыт, было бы ужасно неловко предстать перед кем-то в подобном виде.  — Вот и Вы, — Жан встал с каменной ступени, утопая в оранжевых лучах. — Надеюсь, с тобой все в порядке. Сибилл вздрогнула, схватившись за сердце. — И сколько ты тут уже сидишь?!  — Достаточно. Боже мой, ты лазила по подвалам? — такую нетактичность он мог проявить только к близким, хорошо знающим его людям. Граф подошел к ней, обеспокоенно подняв брови. — Давай не об этом. Все хорошо, — Сибилл интересовало другое. — Сколько дней прошло с моего отсутствия?  Жан не стал задавать лишних вопросов, видя, что рассказывать она не собирается. Он понимающе пожал плечами. — С момента Прощального торжества дней семь. Я интересовался у директоров, они передали мне, что ты в отпуске. Но доказательств, увы, не предоставили. — Да-а, я была в отпуске. Что-то вроде того, — соврала органистка. О загадочных уроках не хотелось говорить кому-либо. Будто вместе с этой тайной она потеряет все это.  — О, кстати о Прощальном торжестве, — Жан переключился на другую тему, помогая Сибилл спуститься со ступеней Оперного Театра. — Прошу прощения за Жозефину. Я с ней поговорил. — Ты был слишком жесток с ней. Она тебя любит, — заметила органистка, оперевшись на предложенную руку. Граф вздохнул, опустив глаза. — Возможно, но я никогда не позволю разговаривать в таком тоне с моей старой подругой. — Не такая уж я и старая, а! — рассмеялась Сибилл. — Но она молода, ей еще предстоит научиться вести себя в обществе. — Поздно уже. Увы, она осуждает мои интересы. Что вы? Музыка? Глупости! Должен ли я отвечать любезностью? Мне это осточертело! При всем моем уважении, она красива, изящна, как лебедь, но она совершенно далека от искусства. Такого скрытого под румянами невежества я еще никогда не видел! — И все же, она по уши в тебя влюблена. Ох, я помню, как в академии за тобой все дамы бегали! Но ты был влюблен в одну лишь музыку. Бедные их разбитые сердца… — Все, кроме тебя. Твое трудолюбие меня всегда вдохновляло! — он поцеловал ее руку. В этом жесте не было ничего более дружеской признательности, и они оба это знали. — Я помню, как ты нечаянно уронил картину Мастера и прибежал ко мне, чтобы я ее подправила. И скажи мне, зачем ты ее тащил в кабинет? — она рассмеялась, садясь в экипаж с графом. Жан с важным выражением лица плюхнулся на сиденье напротив. — Для завершения пьесы мне нужно было, чтобы картина была рядом! Это был…творческий подъем! Но я дописал! — Дописал. Даже сдал этой сонатой экзамен. Но эта фраза: «Кто-то поздно вечером тащил картину через весь зал. Не знаете ли вы, кто это мог быть, мсье Жан?» осталось у всей аудитории в головах надолго! И чем ты откупился от него? — Бутылкой вина Château Latour… — После чего… — Ой, ну вот не надо! — Отец гонял тебя по всему винограднику! — Ну вот… После небольшого перерыва на воспоминания и смех Сибилл заметила, что за маленьким окошком уже темнеет ночь и зажигаются яркие фонари. — Сибилл, меня пригласили на открытие ночной галереи и у меня есть возможность взять еще кое-кого, — он хитро улыбнулся, чуть наклонив голову. — Тебе там точно понравится! Сибилл удивленно замерла. У Жана много знакомых, которых он мог бы взять, но их-то точно уже пригласили. — Соглашайся, пожалуйста. — как же трудно ему отказывать. Как с той злополучной картиной. Органистка покачала головой, подняв глаза. — И когда это открытие?  — Сегодня ночью. Что?! Я хотел пригласить тебя раньше, но ты же куда-то запропастилась! — заметив ее возмущенный взгляд, встрепенулся Жан. Сибилл снова посмотрела в окошко кэба. Карета проехала мимо чайного магазинчика. Они уже были на ее улице. Жен помог ей спуститься с экипажа. — Жду через час, — он подмигнул ей и скрылся в кэбе. Возмущенная нехваткой времени Сибилл цокнула и зашла домой.  Вдруг к ней пришла одна идея. Осуществит она ее завтра, а пока нужно навести порядок дома и быть готовой через час. Жан прислал за ней карету. Когда кэб тронулся, Сибилл прилипла к окну. Она никогда не выходила из дома так поздно. Улицы ночного Парижа всегда казались ей жутковатыми, но сегодня было как-то по-другому. Будто город хотел открыться ей с другой стороны. Карета миновала центр города. За окном мелькали фонари, огни, музыка и копытами цокали лошади. Она подъезжала к внушительному зданию, обнесенному живой изгородью. На красивой табличке у ворот блестела надпись «Manoir Mallet». Сибилл было сложно сдерживать удивление. У входа ее встретил Жан. Высокий, выглядящий совершенно не на свой возраст, мужчина в темно-синем костюме и горящими глазами. Одну руку он держал за спиной, а другую предложил органистке. — Рад приветствовать! А вот и моя спутница, дочь композитора Виктора и искусная пианистка — Сибилл Тульвини, мсье, — со скрытым раздражением представил Жан Сибилл столпившимся вокруг мужчинам и женщинам. Сибилл улыбнулась. Здесь было очень просторно. Пахло цветами и ванилином. На белых стенах с лепниной висели картины в золотых рамках, а около них небольшой фуршет. Сибилл от волнения на еду даже смотреть не могла. Жан увел органистку вглубь зала, где на стенах висели картины побольше. Сибилл узнавала почти всех авторов. А когда она увидела ту самую картину Реньо, иронично спросила: — Чувствуешь пассаж? Граф обернулся. Сначала он непонимающе нахмурился, а потом тихо рассмеялся в кулак, когда Сибилл указала на картину ​​«Пигмалион, просящий Венеру оживить изваянную им статую». — Еще какой! А затем арпеджиато! — от этой фразы у органистки на душе стало спокойнее. Теперь ей казалось, что они оба знают то, чего не знают другие, и эти мысли помогли ей почувствовать себя здесь увереннее. — А вообще, скверный вышел этюд, — поджал губы и покачал головой граф. — А вот  соната об вероломно украденной картине получилась нечего такая… Они молча посмотрели друг на друга и тихо закряхтели от смеха.  — Я бы брал тебя на такие встречи постоянно. О, кстати! — он наконец достал вторую руку из-за спины. Он держал кожаную папку цвета охры и с золотыми уголками. Протянул ей. — Не открывай, пока я тебе кое-что не покажу. Сибилл послушалась и прошла за графом к другой картине. В самом углу зала, около балкона.  — Посмотри. Это работа Жюльена Бергера. Называется «Катарсис». На картине чуть меньше роста Сибилл было изображено фортепиано. Темно-алое полотно на нем, покрылось пылью, но на нем стояла ваза с цветами. Пианиста за инструментом не было. Но на полу валялось пара вырванных клавиш. У органистки аж дух захватило от настроение этой картины. Казалось, они оба поняли ее смысл. — А теперь посмотри, — он постучал пальцем с золотым кольцом по папке. Сибилл осторожно стала развязывать  позолоченную ленту, мимолетно замечая, что ее пальцы уже не сводит судорога. Как будто она уже не помнит, что еще недавно не могла от боли и руки поднять. Она раскрыла рот в улыбке и удивленно выдохнула. — Ты дописал?! Жан многозначительно кивнул. В ее руках была пьеса «Catharsis». Та самая, которую она забросила еще в далеком студенчестве. — Помнишь,  я сказал, как ты меня вдохновляешь, когда я приходил в театр? Я как раз думал над пьесой о тебе. Но мне ничего в голову не шло, и я  решил оставить это дело, все же из-за работы был ужасно занят. Но когда на Прощальном торжестве ты уронила ноты того самого Catharsis, я подумал «Вот оно! Ничего лучше Catharsis не описывает тебя, и дописать ее для тебя я был обязан. Я вдохновлялся не только картиной, но и твоей историей в целом, — он взглянул на ее руки в белых кружевных перчатках.  — За неделю?! — только и могла выдохнуть органистка. От радости у нее зарумянились щеки. — ДА. Вот какой я молодец!  Сибилл пролистала партитуру. Вышло 9 листов. Написано все было размашистым почерком графа. Видимо, для финального варианта он переписывал ее по нескольку раз. — Словами не передать, как я обескуражена, Жан! Ты снова взялся за музыку, поверить не могу! — Думаю ей посерьезнее заняться. Все-таки, дело у меня пошло!