Глава 3
1 июля 2022 г., 01:16
***
Петька, признаться, надеется, что после знакомства с Катькой и упоминания ее фиков, Лисовский хоть немного расслабится и перестанет так остро реагировать на каждый намек на свое прошлое. На внезапную откровенность он, конечно, не рассчитывает, да, пожалуй, интимные подробности и знать не хочет, но все же. Юрка же остается практически прежним, таким же замкнутым, настораживающимся из-за каждого пустяка. Вообще, положа руку на сердце, он ни разу не похож ни на одного персонажа Катькиных фиков. Да и на представления Петьки о реальных гомосексуалистах не особенно похож. Хотя представлений особых и нет, так, какие-то карикатурные образы, сложившиеся из кино, картинок интернета и яойных аниме, которые он краем глаза видел у Симской, все-таки она щадила его и насильно подобным не потчевала. Вторая четверть приближается к финалу, до каникул два дня, оценки в основном выставлены, и что Юрка сейчас у Ивенкова дома, скорее оттого, что они оба прячутся от деятельной классухи, мечтающей всех припахать к новогоднему концерту, чем ради совместных заданий. К счастью, концерт не обязателен и на баллах не скажется. Катька, кстати, со своим концертом обломалась, и даже не по Петькиной вине. Что-то там не срослось у организаторов и его перенесли на позднюю весну, когда скорее всего Симской и Ивенкову будет не до концертов, а скорее до ЕГЭ и поступления. У Лисовского Петька так ни разу и не был, но обиды это не вызывает. Мало ли, какая у кого дома обстановка, Юра почти ничего о своих родителях не говорит. Петькина-то мать вообще вот на несколько дней к подруге на день рождения укатила, оставив сыну деньги и продукты. Что, большой уже, самостоятельный, через три месяца восемнадцать стукнет, пусть справляется. А Юркина, может, пасет сына нешуточно, хоть и не названивает, как обещал он Петьке в самом начале. Юрка снова варит кофе, Петьку эта картина удивительно умиротворяет. Даже сосредоточенное и слегка грустное выражение лица Лисовского кажется к месту. Звонок в дверь нарушает атмосферу. Приходится оторваться от Юры с туркой и пойти открыть, хотя никого Ивенков вроде бы не ждет. На пороге стоит Серега, какой-то взъерошенный и нервный. — Лисовский у тебя? — Громким шепотом спрашивает он, почти воровато озираясь. — У меня, — удивленно подтверждает Петька, — На кухне… — Пусть там и сидит! — Зло шипит Серега, повергая Ивенкова в недоумение, — Домой его не пускай. Как хочешь уговаривай, пусть на ночь остается. Иначе плакали твои баллы. Петька моргает, пытаясь собраться с мыслями, но никакой вопрос задать не успевает. — Он… Приехал? — Ломкий, взволнованный голос у Петьки за спиной заставляет мысли разбежаться вновь. Серега кривится, но все же смотрит Юрке в лицо. — Приехал, — цедит он, и добавляет с какой-то горькой яростью, — С бабой беременной. Так что оставайся у Петюни, нечего тебе там делать! Дверь за Серегой Петька закрывает машинально, обернуться к Лисовскому почти страшно. Юрка бледный, руки, кажется, дрожат, глаза расширенные. Он уже обулся, тянет с вешалки куртку, получается не с первого раза. — Юр, правда, не ходи, — без особой надежды просит Петька. Пусть он не до конца понимает, кто приехал, и почему Лисовский сейчас, кажется, не прислушается ни к чему, но догадаться не сложно. Юра останавливается, дергает уголком губы в своей обычной горько-презрительной усмешке: — Да не бойся ты за свои баллы. Петька как-то о баллах сейчас и не думает, но доказывать это Лисовскому не находит слов, он сухо сглатывает и преграждает путь к двери. — Петь, пусти, — взгляд у Юрки лихорадочный, больной и какой-то слишком взрослый для его восемнадцати, — Серьезно, сам подумай, я же не смогу оставаться у тебя вечно, а я должен… его увидеть. Ивенков, даже не зная подробностей, уверен, что это решение дрянь, но возразить такому Юрке невозможно. И он на секунду почти отступает, даже не отходит, а просто теряется. Этого хватает, чтобы щуплый Лисовский мог оттолкнуть его с дороги и как есть, в куртке нараспашку, выскочить на лестницу.***
Бежать по морозу не лучшее решение для Юркиных легких, напрямую завязанных на его нервную систему. Он начинает задыхаться еще на лестнице, но не останавливается, выбегает во двор, почти ничего перед собой не видя. В спину, кажется, летит крик Сереги: «Лисовский, стой!». Он не реагирует. Расстояние до его дома плевое, но за аркой Юрка все равно останавливается, надеясь продышаться. Нет, так он скорее всего тут и останется, в грязном сугробе, так что он продолжает бежать, хоть и медленнее. Он не думает, что скажет и вполне догадывается, что скажут ему. Уже однажды говорили. Но он должен, должен своими глазами увидеть. Взглянуть в лицо этому человеку, посмотреть на его, как там Серега сказал, «беременную бабу». Юрка понимает, что это решение тоже не лучшее. Прямо-таки билет в его состояние прошлой весны и лета. Но ему нужно получить доказательство, что никаких иллюзий он испытывать больше не может. Еще одно. Наверное, последнее. Вместе с этим осознавать, что причину эту он, скорее всего, притягивает за уши, а на деле просто хочет увидеть того, кого никак не может отпустить, довольно мерзко. Жалкий, жалкий сопляк Лисовский, приползающий как собака к порогу. Чтобы еще раз пнули. Но внимать голосу разума Юрка не в состоянии. Код на двери набрать с первого раза он тоже не в состоянии. В глазах почти темнеет от недостатка воздуха. Наконец, домофон обиженным писком сообщает, что Юрка наконец попал в правильные кнопки. Перед дверью в квартиру он замирает, на мгновение теряя решимость. Палец все же жмет на звонок, терять уже нечего. Терять в этой истории давно нечего.***
Петька бредет на кухню, с секунду обозревает турку в раковине, аккуратно разлитый по чашкам кофе. Клянет себя, что он не только паршивый друг, но даже не ахти какой товарищ. Выскакивает в коридор, торопливо шнурует ботинки, куртку надевает уже на бегу. На первом этаже сталкивается с Серегой. — Я же тебе говорил его не отпускать! — орет он Петьке в лицо. — Да посмотрел бы я, как его можно удержать! — орет Ивенков в ответ. Они смотрят друг на друга, оба злые, но на деле на совсем другого человека, которого лично Петька даже ни разу не видел, но уже, кажется, не обрадуется знакомству. — Расскажи подробнее, — просит Петька на улице, по пути к дому Лисовского. — Да что рассказывать! — огрызается на бегу Серега, — Этот хрен лощеный трахал Юрку во все дыры, а потом послал. Поматросил и бросил. Все дела. А еще кто-то фотки порнушные с ними Юркиным родокам слил. И в интернет тоже было, только удалили быстро. Хахаль его постарался, для себя, ясен пень, не для Юрки же. А Юрка по ходу с этого крезанулся конкретно. Даже травился из-за этого мудла и из окна чуть не выпрыгнул. Его лечили вроде. Может, так от армии и отмазался, из-за психушки. А этот сейчас… с бабой. С виду прошмандовка полная, но с пузом. Сердце у Петьки неприятно екает, но все же ему не до конца верится, что Лисовский способен на попытку самоубийства, даже из-за такого, даже на демонстративную, когда знаешь, что спасут. История, впрочем, гадкая, как ни крути. Неизвестное мудло начинает нравиться Петьке еще меньше, хотя кажется, меньше уже некуда. Кажется, он этого чувака уже ненавидит заочно. Ждать пока Серега наберет шестизначный код у периодически сбоящего домофона почти невыносимо. — Он что, здесь прям и живет? — чтобы молчание не нервировало еще больше, спрашивает Петька. — Родственник у него здесь жил, дядя что ли. Или хрен их разберет. Потом заболел и помер, — пыхтит Серега, сражаясь с капризным домофоном, — А этот в том году приехал наследство принимать. Он тебе не хуе-мое, какой-то архитектор крутой. Но и это как-никак недвижимость. Петька старается не думать, не судить, не жалеть, иначе ему кажется, он сейчас просто врежет незнакомому мужику с порога. И будет бить, пока не оттащат. За Юркину дергающуюся щеку, за застывающий взгляд, за отнятые планы пойти в архитектуру. Мысли, что Петька, по-хорошему, суется не в свое дело, в которое Юрка его не посвящал и не ждет его участия, никак злость не унимают. Лисовский живет в семиэтажке, но Серега уверенно двигает к лестнице, значит, так быстрее. Действительно, все действие разворачивается сразу на втором этаже. Кажется, Петька с Серегой не так уж и опоздали. Дверь в квартиру открыта, Юрка снаружи, бледный, хватающий ртом воздух. В проеме нестарый, за тридцать, ухоженный, Катька бы сказала интересный, мужчина. Петька даже притормаживает. Хотя представить себе Юрку с каким-нибудь хреном предпенсионного возраста, слюнявым и с брюшком, совершенно невозможно, неизвестное мудло он представлял как-то иначе. Более злодейским что ли. А тут вполне обычный, с виду не бедный, на первый взгляд адекватный человек. И да, тоже на улице встретишь, не подумаешь, что мальчиками интересуется. — Милый, кто там? — слышится томный до отвращения голос из квартиры. Девица тут же показывается на пороге и Петьку накрывает волной ярости. Что парня можно променять на женщину, способную родить, он, в принципе, логически способен постичь, обосновать и даже, пожалуй, отвлеченно от этой ситуации, подобное мнение разделяет. Но что умного, интеллигентного Юрку можно променять на это?! Пухлые подкачанные, капризно кривящиеся губы, наращенные ресницы, крашеная блондинка, в глазах интеллект креветки. Сиськи небось тоже не свои. Но ничего так с виду. Дорогая, но абсолютно безмозглая кукла. И Серега прав, с пузом. Черт. — Еся, иди внутрь, никто, — морщится мужчина. Нет, все-таки Серега прав в своей оценке: хрен лощеный и мудло полное. — Никто? — шипит Петька, мгновенно и окончательно теряя над собой контроль. Он подлетает к двери, оттесняя Юрку, кажется, даже отталкивая. — Никто?! Теперь он тебе никто, сволочь? — продолжает он, — Променял его на эту шалашовку, так нормально еще и ноги вытирать? Глаза девицы округляются в показном возмущении, и Петька понимает, что ей или все равно, или она полностью или отчасти в курсе. Смотреть же спокойно в холеное, немного растерянное лицо Юркиного хахаля совершенно невозможно. Петька замахивается кулаком, мечтая подправить ему идеально прямой нос, а потом, если получится, добавить еще, куда успеет. — Ты ебанулся?! — вопит Серега, перехватывает его руку, пытается оттащить в сторону. — Пусти, — вырывается Ивенков. — Петь, правда, не надо, — слышится бесцветный Юркин голос, и Петька замирает. — А ты сам кто, такой дерзкий? — с насмешливым любопытством интересуется мудло. — Я ему товарищ! — огрызается Петька, — А никто здесь ты, вот! — У тебя неплохие товарищи, Юра, — с неопределенной интонацией тянет этот лощеный хрен. — Сам не знал, — шепчет Лисовский. — Мы уже уходим, Игорь Алексеевич, — бормочет Серега, продолжая тянуть Петьку от двери. — Да, уходим все вместе, — выворачивается из его рук Петька, хватает Юрку за локоть и тянет в сторону лестницы, хотя даже не представляет на каком этаже тот живет, главное увести подальше от этого козла и его соски. Серега соображает, что Петьку больше держать не требуется, зато помочь неплохо бы, хватает Лисовского за второй локоть. То ли двоим сопротивляться сложнее, то ли до Юрки доходит, что делать ему тут нечего, но он, вяло переставляя ноги, позволяет себя увести.***
Юрка не знает, что его душит больше, истерический смех, бронхоспазм или все-таки сдерживаемые слезы. Какой-то театр абсурда. Игорь, такой же как прежде, ничуть не изменившийся, которому он смотрит в глаза, почти как раньше, но нет, все иначе. Юрка силится что-то сказать, но пропихнуть в легкие достаточно воздуха затруднительно, и он медлит. Игорь тоже молчит. Потом как в подростковой комедии появляются Петька и Серега. И как в дешевой мелодраме Игорева «баба». Юрка не успевает не то что справиться, а даже осознать, какие эмоции его накрывают при виде этой девицы, как его едва не сбивает с ног Ивенков. Мелодрама становится еще более дешевой, потому что, кажется, Петька собирается бить Игорю лицо. Из-за Юрки. Это отчасти трогательно, потому что Юрка точно знает, что никаких чувств между ним и Петькой нет, даже у одного Петьки нет. Разве что, довольно поверхностная на Юркин взгляд дружба. Отчасти смешно, потому что Петька, хоть высокий и спортивный, выглядит как щенок породистой овчарки, задирающийся к взрослому кобелю. Отчасти стремно, потому что не нужен Петьке опыт мордобития заместителю главы известной архитектурной фирмы. Или уже главы? Не важно. Даже не из-за мести Игоря, с его стороны не будет никаких санкций, нравоучений или полиции, не такой он человек. Просто, не нужно, чтобы между ними всеми это стояло. К счастью, то ли Сереге, то ли ему самому удается остановить Ивенкова, и лицо Игоря остается в неприкосновенности. Теперь Юрка позволяет тащить себя под руки, будто он нервная барышня, хотя, глядя правде в глаза, недалек от подобного, и слушает как справа пыхтит от злости Петька, и грязно матерится слева Серега. Они дотягивают Юрку по лестнице до пятого этажа. У дверей квартиры Серега отпускает его локоть. — Я внутрь не пойду, Петюнь. Ты уж сам, — бормочет он и отходит на шаг. Ивенков бросает быстрый взгляд на Серегу, потом переводит его на Юрку. Кажется, он вообразил, что в квартире его ждет как минимум змеиная яма, а не одна единственная мать Лисовского. Впрочем, Юрке самому тоже не особенно хочется сейчас ее видеть. Он не представляет насколько плохо выглядит, но, пожалуй, как минимум неадекватно. Слышать причитания матери и ее расспросы он в себе сил не чувствует. — Ты… просто иди мимо нее, — шепчет он, все еще не справляясь до конца с удушьем. Но ключи найти никак не получается, приходится звонить. Серега тут же припускает по лестнице, к себе на этаж выше. Мать едва открыв дверь тут же меняется в лице, стискивает руки и открывает рот, но тут уж Петька успевает сориентироваться. — Здрасьте, я Петр, Юрин одноклассник, — тараторит он, успевая сам раздеться и стащить с Юрки куртку, — Юрка тут че-то по морозу прошелся, вот немного запыхался, сейчас в тепле отойдет. — А, у него спазм опять, — слегка расслабляется мать, — ну проходите. Если не отпустит, у него в комнате ингалятор и таблетки есть. Юрка, успевающий под этот диалог скинуть ботинки и слегка прийти в себя, мысленно обещает Ивенкову сварить какой угодно кофе за такую сообразительность. Когда-нибудь позже. Сейчас Юрка способен только доплестись до своей комнаты и плюхнуться на кровать.***
Петька топчется возле Лисовского, который сидит на кровати, слегка наклонившись вперед и опираясь руками в колени. Утешать Петька не умеет, более того, не уверен ни в том, что Юрка нуждается в его утешениях, ни в том, что какие-то утешения в этой ситуации возможны. Быть рядом с Юркой неуютно, но оставить его одного страшно. Конечно, в другой комнате мать Лисовского, но что-то подсказывает Петьке, что Юрка в ее участии нуждается еще меньше, чем в его. — Дверь запри, пожалуйста, — слабо просит Юрка, стягивая очки и кидая на кровать рядом, — Не хочу, чтобы она заходила, допытывалась. — А она истерить не будет? — опасливо интересуется Ивенков, задвигая простой шпингалет на двери. Юркина родительница кажется ему особой нервной и дотошной. Яблочко от яблоньки не так далеко упало, собственно. — Да не, не будет, — дергает углом рта Лисовский, — Ей проще убедить себя, что все нормально. Дышит он вроде бы свободнее, наверное, ингалятор искать не понадобится. — У тебя астма что ли? — ляпает Петька, потому что этот вопрос кажется ему наименее острым. Юрка вскидывает взгляд, слегка распрямляется. — Ну, типа того, — медленно соглашается он, — Только это не аллергия, а психосоматика. Петька гонит постороннюю идиотскую мысль, что Катьке, похоже, Лисовский сгодился бы не только как живой пример для фиков, но и для гипотетической будущей профессии. А он так, в принципе, не удивлен, с чего такая психосоматика возникла. Они молчат и смотрят друг на друга. Юрка слегка щурится, без очков он все-таки видит не так хорошо, и совсем не выглядит как человек, который может отравиться, как только Петька выйдет за дверь, с другой стороны вид у него потерянный и несчастный. Петька отводит взгляд первым, вертит головой осматривая комнату Лисовского. Комната вполне себе. Катьке бы понравилось: фантастика какая-то на постерах, несколько фигурок той же тематики, на полке Звезда Смерти из Лего, Симская точно бы пищала от восторга, единичные фото каких-то зданий, одно Петька даже знает — храм Святого Семейства в Барселоне. Но ей богу, у Катьки гейского в комнате в тыщу раз больше. Правда, такое впечатление, что на стенах было что-то еще, что потом убрали. Петка подходит к книжным полкам, потом обходит комнату по периметру. Юрка снова погружается в свои мысли, не мешает ему слоняться из угла в угол. У рабочего стола со стационарным компом Петька останавливается, бездумно водя пальцами по папкам и книгам. Из одной торчит уголок листа и Ивенков не задумываясь тянет его наружу. На листе набросок здания, такой, как делают для архитектурных проектов. Видно, что непрофессиональный, но старательный и талантливый. Красиво. И Лисовский из-за какого-то, кого и приличным словом не назвать, хочет это бросить? Петька поворачивается к Юрке, намереваясь сказать все, что он думает, но натыкается на его взгляд и останавливается. — Положи, пожалуйста, — устало и напряженно просит Юрка. Листок обратно не запихивается, приходится достать всю папку и открыть. Такой рисунок здесь не один, есть и другие. Петька перебирает листы, не в силах оторваться, пока папку не выдергивают из рук. Лисовский смотрит на рисунки с горечью и, пожалуй, сожалением, но все же сердито запихивает папку на место. — Юр, но хорошо же, — негромко замечает Петька, — Не надо бросать. Особенно из-за этого. — Из-за чего — этого? — кривит губы Юрка, кажется, что он еле сдерживается, чтобы все-таки не психануть. — Из-за кого, — едва слышно возражает Петька, но его все равно слышат. Лисовский моргает, открывает рот, потом прижимает ладони к лицу и то ли всхлипывает, то ли смеется. — Ивенков, — стонет он сквозь ладони, — ты думаешь, первый мне это говоришь? Мне в той или иной форме это и психолог говорила, и мать, и репетитор, и даже, можешь себе представить, Игорь. Представлять, что «Игорь» говорил Юрке Ивенков совершенно не хочет. Потому что снова возвращается желание съездить по этой холеной морде. Юрка убирает руки, и Петька видит, что глаза у него сухие. — Думаешь, я из-за одного человека обижен на всю архитектуру мира? — звучит почти как шутка, но Петьке совершено не смешно. — Думаю, что ты из-за одного козла сам себе портишь жизнь, — хмуро отвечает он. — По поводу второй части фразы не стану спорить, — кивает Юрка. Кажется, ему очень сильно хочется выпереть Ивенкова домой, хорошо, если через дверь. — Юр, — нерешительно начинает Петька, — Ты, знаешь, можешь мне рассказать. Если хочешь. — Что рассказывать? — Угол Юркиного рта снова дергается, — Тебе, похоже, уже Серега что-то рассказал, да, видимо, красочно, раз ты на Игоря кидаться начал. — Да он заслужил! — Опять злится Петька, — Он… — Да нормально все было, — твердо перебивает его Лисовский. — Нормально? — Ивенков едва не давится от возмущения, — Что нормального?! Он с трудом заставляет себя успокоиться и не кричать на Юрку, которому, пожалуй, и так довольно на сегодня. Ситуация видится ему, возможно, правда, однобоко, неполно, но в данный момент определенно негативно. — Юр, серьезно, — говорит он более ровно, — Серега, может, действительно со своей точки зрения рассказал. И, ну, без романтики какой. Но получается, извини, фигня. Выглядит так, что человеку настолько на тебя насрать, что его совершенно не волновали твои чувства ни во время отношений, ни тем более после. Это кроме того, что этот чувак собственно взрослый мужик. Я уж молчу, насколько пакостней из-за этого выглядит, как он тобой пользовался. — Противно? — хмыкает Юрка. — Тебе хоть сколько лет было? — снова почти кричит Петька. Лисовский на мгновение ошарашенно замирает, потом как-то совсем по-взрослому вздыхает, и кажется, что их разделяет не жалкий неполный год разницы в возрасте, а куда больше. — Петь, ты правда думаешь, что есть большая разница между, скажем, четырьмя месяцами до восемнадцати и столькими же после? — серьезно спрашивает он, — тебе вот восемнадцать в конце марта? Ты думаешь, что в час икс у тебя разом прибавится мозгов, способности принимать правильные решения и брать на себя ответственность? Хочу тебя разочаровать, ничего подобного. И сейчас я сделал бы все то же самое, что тогда. — Да на него надо было в полицию заявить! — не сдается Петька, хотя рассуждения Лисовского пробивают его брешь в его убежденности, — Я поражен, что твои родители не заявили. Юрка подходит почти вплотную и заглядывает ему в лицо, все так же серьезно, и даже строго. — Сейчас я хочу, чтобы ты меня услышал, — негромко произносит он, — Игорь меня ни к чему не принуждал, и уж тем более не насиловал, как ты, похоже, себе воображаешь. Более того, он ничего мне не обещал, никакой любви до гроба или отношений длинною в жизнь. И мне, знаешь ли, не нравится идея присадить близкого мне человека за растление малолетних. И если у тебя где-то повернется язык это ляпнуть или тем более куда-то заявить, я буду все отрицать. Петька сглатывает, упрямо, но также тихо возражает: — Юр, он все же взрослый, а ты… — Это довольно лицемерно, не находишь? То, что тебе куда проще было бы воспринять, если бы все было связано с моим ровесником, — Лисовский отстраняется и задумчиво смотрит в сторону, — То есть, я понимаю, почему ты так настаиваешь на своем, почему это кажется неправильным. Пусть даже не кажется, а действительно неправильно. Но если ты, допустим, переспишь с Катькой, даже не из-за чувств каких-то, а просто из любопытства, то это нормально, вы же оба несовершеннолетние. А если допустим я на год моложе с Игорем, то это беда, растление. А если я с Игорем, но не в декабре, когда мне еще семнадцать, а в марте, когда уже месяц как восемнадцать, ничего, нормально? Или, скажем, я с тобой или Катькой? Ведь я совершеннолетний, а вы нет? Уже не так четко, более размыто получается. То есть, закон не просто так, конечно, существует, а для защиты. И действительно хватает подобных случаев. Но, правда, меня защищать не надо, Петь. — Ты что, серьезно сам этого хотел? — почти беспомощно спрашивает Ивенков, несколько сбитый с толку этими рассуждениями. — Скажем, мне было офигенно интересно и хорошо проводить с ним время, но я догадывался, что он хочет большего, чем просто смотреть как я ем мороженое, — невесело усмехается Юрка, — И счел, что не против ему это дать. Петька морщится, причина не такая, чтоб хорошая, но и не совсем отвратительная. Он вспоминает, как Катька, отвязавшись с его помощью от очередного, особенно развязного, ушлепка, мрачно вещает, что, дескать, из двоих один зачастую хочет сильнее, а другой уступает, но некоторым уродам не стоит начинать настаивать. — И дал, — мрачно констатирует он, — А он обрадовался и стал активно пользоваться. — Ну, перестань, — просит Юрка, — Я по-разному думал, как ты отреагируешь, но что будешь делать из меня несчастного ягненочка, не было в топе предположений. Все было отлично, пока не кончилось, как кончилось. На его лицо набегает тень. — Он тебя из-за фоток кинул? — то ли спрашивает, то ли утверждает Петька, все равно не до конца веря в это Юркино «отлично». Так себе выглядит это «отлично», после которого он уже сколько времени отойти не может. — Что? — вздрагивает Лисовский, — Нет. Они, конечно, тоже роль сыграли, но не в этой части. Тебе про фотки Серега что ли ляпнул? — Ну да, сказал, порнушные, и в сеть слили, и родителям, — подтверждает Петька. — Да не было там порнухи, — отрешенно отзывается Юрка, — Так, немного пикантные фотки. Но не прям порево. Серега вообще сам не видел, он где-то на практике со своей шарагой был. Резонанс вышел, конечно, громкий. А так я даже пару показать могу, если на слово не веришь. — Нет, спасибо, ты вообще даешь, такое хранить! — возмущенно взъерошивается Ивенков. Впрочем, что Юрке еще хранить? Подарки еще только или воспоминания. Хотя почему все это скопом не оставить в прошлом, Петьке до конца не понятно. — Мне прям интересно, что тебе Серега еще наговорил, — с горьким смешком замечает Юрка. — Фигню он еще говорил, я не поверил, — угрюмо возвращается мыслями к последнему не проясненному моменту Петька, и повинуясь вопросительному взгляду смущенно поясняет: — Что ты, типа травился и из окна бросаться пытался. Но как-то неправдоподобно. — Фига себе, — в глазах Лисовского такое искреннее недоумение, почти непонимание, что Петька сразу убеждается, что правильно ему не верилось, — Это он с чего взял, интересно? Хотя про «травился» я догадываюсь. А про окно даже не знаю. — Расскажешь? — без особой надежды просит Ивенков. Юрке явно куда более неудобно или даже стыдно рассказывать о своих чувствах, чем признаваться в интиме. Он кусает губу и молчит, но наконец начинает говорить, глухо и в сторону, как будто стене, а не живому человеку. — Знаешь, я и про окно тоже, кажется понял. После того, как… В общем, и Игорь, и фотки, дома, сам понимаешь, не очень. Жить, конечно, не особенно хотелось, но мне вообще ничего не хотелось. Да еще астма эта началась, нервная, психосоматическая. На каждый чих. Прописали мне ингаляторы и таблетки успокоительные. В очередной приступ я таблетку проглотил, ингалятор брызнул, а потом сдуру еще одну вдогонку выпил. Думал, поможет быстрее. Там в инструкции, кстати, даже написано, что можно. А они то ли плохо совместились, то ли приступ такой был, что только хуже стало. Пришлось в больницу на скорой прокатиться, покапаться, подышать. Но в тот же день выписали. Это я так «травился», видимо. А с окном… Тоже глупо. Приехал отец из командировки, и то, что меня и мать уже слегка подотпустило, утратило остроту, для него оказалось свежо и злободневно. Фотки-то ему тоже прилетели. Он и начал с порога орать. Не, ты не думай, он меня не бил, и даже не замахивался, просто орал. А у меня на это приступ, вдохнуть не могу, выдохнуть не могу. Май уже, окно открыто. Меня качнуло. Я не выпал и не попытался. Просто на раму наткнулся со всей дури, стекло разбил. Даже не порезался. Отец с матерью больше, чем я испугались. Вот, наверное, из окна так кидался. Со двора, пожалуй, красиво видно было. Юркин рассказ отвлеченный, даже немного саркастический, но Петька по поджатым губам, по застывшему взгляду, догадывается, сколько подробностей, боли и эмоций остается за кадром. Но все же он верит, верит, что Юрка действительно не травился и в окно не совался. И хочет верить, что сегодня Лисовский тоже никакой дурости больше не совершит. — Я тебе про баллы серьезно сказал, чтоб не боялся, можешь домой спокойно идти, — произносит Юрка, и Петька понимает, что его все-таки выпроваживают. Лимит откровенности исчерпан. — Дурак, я же не из-за баллов, — запальчиво возражает он. — Знаю, спасибо, — грустно улыбается Лисовский, — У меня, действительно, хорошие товарищи, оказывается. Завтра в школе увидимся. Петька выходит из комнаты, проходя по коридору, видит в соседней комнате мать Лисовского, порывается с ней попрощаться, но она выглядит такой усталой и нервничающей, что он не решается, шмыгает на лестницу как можно тише. К счастью, входную дверь можно просто захлопнуть.***
Остаток вечера Юрка посвящает вынужденному лицедейству. Задача первостепенной важности — поддержать версию Ивенкова про бронхоспазм от холода. Он улыбается за ужином, старательно ест, рассказывает про готовящийся в школе концерт, про четвертные контрольные, про классуху. С трудом притормаживает, потому что рассказать еще что-нибудь слишком отличается от его обычного поведения. Труднее всего удержать обычное выражение лица, когда мать говорит про Петьку: — Хорошо, что вы подружились. Приглашай его в гости. Юрке очень сомнительно, что Ивенков еще когда-нибудь придет, но мать он разочаровывать не собирается, демонстрирует, что согласен с ее словами. К счастью, поддержание образа «нормального школьника» не дает задуматься, не оставляет времени на реальные эмоции, позволяет отсрочить погружение в этот мутный омут хотя бы до ночи. Ночью, конечно, уснуть он не надеется. И действительно, таращится и таращится на потолок в темноте, понимая, что придется как-то встать утром, чтобы сдержать данное Петьке обещание. Знать, что Игорь рядом, на каких-то три этажа ниже, но Юрку это больше не касается, больно. Может, конечно, не больнее, чем, когда Игорь уехал, а он остался с ощущением краха вселенной. Потому что тогда, действительно, Юркин мир будто взорвался со всех сторон. Отношения с Игорем, открывшиеся так публично, через фото в интернете, что уже не имело особого значения, потому что и отношений как таковых к тому моменту уже не стало, но все равно, ударило, ухнувшие в зону нервотрепки и отчуждения отношения с родителями, просранная в итоге учеба и планы на будущее и даже внезапно подведшее здоровье, — все как будто достигло полного дна, откуда можно было только всплыть, ниже-то погружаться некуда. Но поддержки, которую справедливости ради, оказала психолог, было недостаточно, не хватало поддержки тех людей или даже, откровенно говоря, того человека, в ком он все равно нуждался больше, чем в чем бы то ни было. Со дна он всплывал урывками, вновь то и дело возвращаясь к исходной позиции «ниже некуда». И вот когда, наконец, почти всплыл, реальность дает ему новый подзатыльник. Или старый. Как посмотреть. Разумеется, Юрка понимал, что никто не будет хранить ему верность, что, когда Игорь говорил, что у них не может быть совместного будущего, он что-то такое и подразумевал. Такое вот будущее, с женой и ребенком, приличное для человека его уровня. Но видеть это будущее своими глазами все равно горько. Кроме идиотской ситуации даже не любовного треугольника, а третьего лишнего, где эта незавидная роль у Юрки, внезапно оказывается, что Петькина реакция на ситуацию, его слова тоже вызывают волну эмоций. В целом, ничего неожиданного-то в такой реакции нет. Чтобы что-то во мнении Ивенкова поменять, надо рассказать все сначала, откровенно, начиная с первого мимолетного интереса к заезжему известному архитектору и заканчивая удушающей безнадежностью, когда все закончилось. Юра так рассказывать не готов. Если выразить это словами получится жалко и, может быть, даже смешно. Он понимает, что его скупое, отвлеченное изложение совершенно не дает Петьке полноты картины. Что ему не станет ясно, отчего, если все было «отлично» и «нормально», и потом вроде бы как ничего такого уж трагичного, Юрка так остро, глубоко и долго переживает. Что Ивенков, пожалуй, даже не особенно верит Юрке, и что лучше бы, конечно, быть с ним честнее, а то надумает еще какого-нибудь бреда или кто-нибудь понарассказывает. Но Лисовский отдает себе отчет, что, возможно, никакая даже самая мелодраматичная откровенность не убедит Петьку, потому что, наверное, такое надо чувствовать самому. Однако, что Ивенков воспринимает Игоря почти как преступника, как злодея, а самого Юрку как жертву, неприятно задевает. Вновь и вновь прокручивая воспоминания, он не может с этим согласиться. Просто, наверное, жизнь не такая черно-белая как Петьке кажется. Даже в момент самой острой обиды на Игоря, на его слова, на оборванные резко и безапелляционно отношения, Юрка не мог бы обвинять исключительно его. В конце концов, их совместное будущее всегда было маловероятным, как бы Лисовскому ни хотелось обратного. А вопить, что не надо было в таком случае заводить все так далеко — малодушно и эгоистично. Юрка ведь правда этого хотел. Конечно, не именно прыгнуть в постель к взрослому приезжему мужчине. Просто в какой-то момент… В какой-то момент простое знакомство, случайный разговор, внезапно обнаруживший общий интерес к архитектуре, легкомысленное предложение зайти и взглянуть на новый проект и потренироваться работать в лицензионной архитектурной компьютерной программе, первая чашка сваренного гостю кофе, переросли во что-то большее, когда Юрка осознал, что находиться рядом с Игорем почти всеобъемлюще. Что после школы он готов сорваться к нему по первому намеку, что на уроке он думает не о предмете, а о том, что хочет прогуляться с Игорем по историческому центру, обсудить архитектуру, что за городом тоже есть несколько интересных объектов. Что он скучает, если не видится с соседом несколько дней. Что общих тем у них куда больше чем та, на почве которой они сошлись вначале. Что общение у них на равных, а не как у взрослого и школоты. Юрка пытается взглянуть на это, как Ивенков. Но не получается. Не было во всей ситуации никакого «воспользоваться» ни со стороны Игоря, ни тем более самого Юрки. Он хорошо помнит, как впервые заметил во взгляде Игоря нечто, чего сначала не понял, а когда дошло, что именно, испугался. Но рассказать это Петьке, это дать ему еще одну причину остаться при своем мнении. Потому что никак не объяснить Ивенкову разницу между открыто демонстрируемым желанием, чего не было, и сдерживаемым влечением, которое Юрка случайно уловил. И, действительно, испугался. Потому что не понимал, что с этим делать, что с этим вообще делают. Особенно, если не хотят оборвать все остальное. Юра не врал Петьке про «отлично», но ни за что не признается, какой путь сомнений и осознания он прошел до этого. Как читал статьи и смотрел ролики в интернете, решил, что они мерзкие. Как все равно ехал с Игорем на очередную прогулку или приходил в его квартиру. Как за разговорами забывал о том, что ему случайно открылось. Как возвращался домой и думал, думал, пока голова не распухала от мыслей. Как ему то казалось, что раз ему с Игорем так здорово, может, и иная сторона отношений окажется не такой уж ужасной. А потом тут же, что это все испортит раз и навсегда, разрушит до основания. И снова, что, если он не решится, близость с этим человеком никогда не окажется такой полной как могла бы. И что, может, не нужен ему такой уровень близости. А может, и Игорю не нужен, потому что никаких прямых, а уж тем более откровенных намеков он себе не позволял. Просто иногда взгляд задерживался чуть дольше обычного, даже не на мороженном, про которое Лисовский ляпнул Ивенкову, а на Юркиных пальцах, на лице, ни на чем более интимном. Как однажды, окончательное изведшись, Юрка плюнул на все, и, отключив голову, потянулся губами к чужим губам. Как ожидал, что его возмущенно и грубо отпихнут. Или наоборот, поцелуют в ответ и это окажется противно. Но на деле его осторожно отстранили, настороженно и внимательно заглядывая в глаза. Как потом все развивалось, то слишком медленно, то напротив — стремительно. И да, Юрке не было восемнадцати, когда дошло до постели. И даже еще не было, когда постель стала означать именно то, что, кажется, подразумевают под этим Ивенков и его приятели. Но пусть признавая, что не все, что происходило между ним и Игорем в интимном плане, сразу получалось гладко, Юрка никогда бы не сказал, что делал что-то против воли и что им эгоистично пользовались. Собственно, он знал, что их с Игорем отношения не вечные. Они оба знали. Старались не говорить об этом, и Юра позволял себе надеяться. На что-то. Хотя бы на то, что они продлятся подольше. Боясь упустить время, он начал пропускать учебу. Зачастую спускался на лифте, выходил во двор, сворачивал к школе, а потом, прошмыгнув под окнами, чтоб не видно было из квартиры, уже стоял у двери Игоря. Забросил и занятия с репетитором. Игорь это не приветствовал. Ругать не ругал, но беседы проводил, логичные, аргументированные. Юрка все доводы признавал, но пересилить себя не мог, а Игорь не мог вынести его умоляющий взгляд, и Юрка оставался. И был счастлив. Закончилось все закономерно и банально. Игорь собрался уезжать. Дальше работать на дистанте он не мог, дела с наследством тоже завершились. Юрка, который все время убеждал себя, что перенесет расставание достойно, эмоций сдержать не сумел. Нет, его хватило, чтобы не умолять в истерике, чтоб его не бросали. Но какое-то подобие нервного срыва все же случилось, потому что он не очень помнил, что происходило после сообщения Игоря об отъезде. Осознал себя на кухне, с чашкой непривычного чая в дрожащих руках, а когда, стукаясь зубами о край, смог отхлебнуть, понял, что в чае еще и изрядная порция коньяка. Слова Игоря о том, что у них не может быть совместного будущего и с этим придется смириться, хоть и ожидаемые, но ранили глубоко. Хотелось запулить чашкой в стену от безысходности, но Юрка старательно глотал горьковато-сладкую, жидкость. В глазах Игоря он тоже видел боль и горечь и это слегка мирило с реальностью, которая, казалось, трещала по швам. Он проводил Игоря из окна своей квартиры, смотрел как отъезжает черный мерседес, чувствовал, как леденеет где-то в груди или в душе. Ад начался через неделю, когда на тоску по Игорю наложились опубликованные в интернете фото. Когда он пришел домой, задерганный пошлыми шуточками и оскорблениями одноклассников, еле отвязавшийся от ребят во дворе, еще не до конца осознав, что теперь такая реальность надолго, сразу же попал под шквал истерики собственной матери. Наверное, это стало последней каплей или, может быть, просто нервная система дошла до точки именно к этому моменту, но впервые приступ удушья настиг его именно тогда. Мать еще какое-то время продолжала вопить, тыча ему в лицо дисплей смартфона, пока он, хватающий воздух ртом, не начал сползать на пол. К счастью, в больницу ехать не понадобилось. Но с тех пор приступы стали регулярными. Фото удалили на следующий день. Отовсюду, кроме смартфонов родителей. И Юрка со стыдом вспоминает, как потом ночью и тайком перекачивал их с отцовского телефона. Потому что мать в порыве эмоций все стерла, причем даже из хранилищ, а отец этого то ли не умел, то ли не успел. То, что за удалением фото из интернета стоит Игорь, Юрка знал. Кто их слил, его не особенно интересовало тогда, и уж тем более не важно сейчас. Куда большее значение для него имело пришедшее сообщение в ватсапе: «Все удалили, мне жаль, что так случилось». «Ты вернешься?», — поддаваясь слабости написал Юрка. Игорь долго не отвечал, но все же ответил: «Вряд ли. Поверь, так лучше». Юрка пусть не поверил, но, кажется, почти смирился. И вот теперь… Он вздыхает, поворачивается на живот, утыкается лицом в подушку. Наверное, если бы дело обстояло так, как решил Петька, было бы проще. Он мог бы куда обоснованней обвинять Игоря, жалеть себя. Но Юрка Петьке не врал, и себе не врет. Он мрачно смотрит на электронный будильник. Вставать через полчаса. Толку от Юрки на уроках не будет, но хоть Ивенков убедится, что несчастный совращенный барашек не потравился и не удавился. В этом вопросе Юрка никак не покривил душой и ничего не умолчал, рассказал, как есть, но, пожалуй, кто-то другой все равно мог не поверить. А Петька, как ни странно верит. Юра поневоле усмехается. Пожалуй, он рад, что Ивенков считает его слишком адекватным для суицидальных наклонностей.
