Холодное лето

      Камэ леденеет, и из нее окончательно пропадают все те крупицы тепла, которые Казухе едва удавалось уловить при встрече один на один. Она окончательно превращается в восковую куклу с волосами цвета персикового дерева, глазами-светлячками, которая запакована в церемониальные одежды даже в том случае, если это совсем не нужно. Род Уена не прячет свою наследницу, наоборот – демонстрирует во всей красе, как дорогостоящий товар.       Белое лицо носит одинаково приветливую маску, а губы складываются в вежливую улыбку – красивую и равнодушную ко всем без исключения. Казухе непривычно и странно, Камэ пахнет чем-то сладким и горьким одновременно, и от этого запаха голова идет кругом; она одаривает его такими же ровными взглядами, как и всех окружающих, и в них не остается ни доли приязни и прежнего восторга. Пропадают стихотворные вечера и негромкий смех, спрятанное за рукавом кимоно счастье и распускающиеся в груди цветы, и Казуха неожиданно чувствует себя одиноким.       Это же она его обманывала! Не признавалась в том, что ей не дано стрелять из лука и стоять рядом с ним, Казухой, бок о бок! И разрушила все надежды на счастливое будущее, пахнущее медовой глицинией и ветрами свободы, где они вольны будут делать все что угодно. Так почему же… почему же Казуха чувствует себя так неуютно без бесконечного обсуждения литературы и мягкого взгляда желтых глаз-фонарей в сени персикового дерева?       – Ну, что не так, мелочь? – добродушно спрашивает Хироши. Он перетягивает светлые волосы жгутом, завязывая низкий хвост, и щурит алые глаза. Казуха искренне любит брата, поэтому ему приятно осознавать, что они сильно похожи. – Ты в последнее время места себе найти не можешь. Что у тебя случилось? Поругался с мелкой Уена?       Казуха вспыхивает как маков цвет и взмахивает руками, словно это может выразить всю степень его негодования. Хироши смотрит с насмешкой, но доброй, именно поэтому Казуха не обижается: он прекрасно понимает, что брат не желает его оскорбить. Казуха сжимает рукоять катаны, пинает камешек под ногами и качает головой, и его пальцы слегка подрагивают от захлестывающей лавины эмоций: он едва сдерживается, и на это уходят практически все внутренние силы.       Хироши посмеивается, загоняя катану в сая, и садится на траву, затем хлопает по месту рядом с собой, и Казуха тут же пристраивается возле него, как будто ждал команды. Он стирает со лба пот, нервно сжимая и разжимая кулаки, и шумно выдыхает через нос.       – Поделишься со своим любимым старшим братиком подробностями? – воркует Хироши, поправляя ворот, и Казуха думает, что сейчас он ни разу не похож на глубокоуважаемого наследника семьи Каэдэхара, являющегося объектом воздыхания многих девушек города. Хироши совсем не аристократически чешет спину, широко зевает, даже не думая прикрывать рот, и, смотря на Казуху, улыбается уголком губ. Ему действительно интересно узнать, что у Казухи на уме.       И это лучше любых слов и беспокойств.       – Я поругался с наследницей Уена, – чопорно произносит Казуха, а затем скукоживается, подтягивает колени к груди и утыкается в них носом. Он не наследник, ему нет смысла вести себя как настоящий аристократ, и его образованием занимаются не так тщательно, как образованием того же Хироши, который, несмотря на свою флиртующую натуру, очень умен. – Она… не умеет стрелять из лука.       – И что с того? – неподдельно удивляется Хироши. – Это конец света?       Казуха колеблется, кладя подбородок на колени, и упрямо пялится куда-то в точку перед собой. Слова Хироши вызывают в нем отклик – тот самый, который Казуха упорно зарывал в глубины души и старался не обращать на него внимание, потому что винить других гораздо легче, чем признать ошибку. Он нервно перебирает пальцами по краю цубы и не смеет сказать ни слова: ждет, когда Хироши, умеющий видеть куда больше, чем ему показывает, окончательно закопает его под слоем вины.       – Она тебя обидела до глубины души? – спрашивает Хироши. Казуха неуютно ведет плечом и прячет взгляд, не позволяя посмотреть себе в лицо. – Настолько сильно, что ты никогда не сможешь ее простить? Вы же так хорошо проводили время вдвоем! – Казуха вскидывается, и Хироши насмешливо добавляет: – Что? Неужели ты думал, что никто не узнает о том, что ты втайне бегаешь к маленькой Уена?       Слова встают Казухе поперек горла, и он торопливо прячет взгляд, не желая, чтобы его уличили в слабости; уши горят, да и, в конце концов, почему он решил, что никто из старших не обратит внимание на его отсутствие и не обеспокоится этим? Хироши добродушно хмыкает и кладет ладонь Казухе на плечо, и он вздрагивает от неожиданности.       – Что тебя смутило? – уже мягче спрашивает Хироши, и Казуха закусывает губу, а после мотает головой из стороны в сторону. Слова не срываются с языка сами собой, и ему приходится прикладывать усилия, чтобы что-то произнести. – Ты вообразил себе прекрасное будущее и даже не осведомился о том, соотносится ли оно с настоящим. Казуха, ты мечтатель, и это чудесно. Но твое упорное стремление к мечтам может кого-то обидеть, даже если ты этого не хочешь. Маленькая Уена не виновата в том, что не владеет луком. Не виноваты в этом и ее родители – она такой родилась. Но разве тебе было плохо с ней? Неинтересно? Грустно?       Казуха качает головой и прячет лицо в ладонях. Им завладевает такой стыд, что он оказывается не в силах взглянуть Хироши в лицо. Тот вздыхает и притягивает Казуху за плечо, прижимает к себе и небрежно взъерошивает волосы. Казуха слышит, как мерно бьется в широкой груди большое сердце, и чувствует, как Хироши пахнет: потом, глицинией и металлом. Странный запах, но родной – Казуха всегда ощущает себя в безопасности, дома, стоит ему только прижаться к Хироши.       – Есть вещи, которые совсем от нас не зависят, Казуха, – говорит Хироши и вздыхает. В его голосе Казуха слышит печаль, но не совсем понимает ее источник, а потому молчит – если Хироши захочет, он расскажет, что его тревожит. – И мы никак не можем совладать с ними. И другие тоже иногда не могут – просто так получилось, и испытывать к кому-то неприязнь чисто из-за этого немного нелогично. Все люди разные, и их нельзя подгонять под одну гребенку, потому что все они будут отличаться и выбиваться из колеи. Это в людской природе: даже если целый клан владеет искусством лука, в нем легко может найтись тот, кто по какой-то причине не сможет этого сделать. Он может быть таким же чудесным другом, как и лучники. Он просто иной, но это не делает его хуже других.       Дрожащий вздох рвется из груди, и Казуха подавляет его, но, видимо, не слишком успешно, потому что Хироши нежно хмыкает и накидывает на голову длинный плащ, пропахший табаком и ветром, и мир скрывает темнота. Казуха вздрагивает и всхлипывает, и одинокая слезинка скатывается со щеки; больше он не позволяет себе плакать, просто сидит в полумраке, уткнувшись лицом в колени, и дышит, стараясь унять заходящееся виной сердце.       Он отчетливо понимает, что крепко обидел Камэ, которая даже не знала о том, что он хотел от нее в первую очередь. Камэ делилась с ними новинками литературы и нестареющей классикой, рассказывала о своем хобби увлеченно и живо, раскрывая душу, выворачивая ее наизнанку; Камэ считала, что обрела друга, и была искренне этому рада – Казуха сам так сказал.       В последнюю встречу Камэ смотрела обиженно и яростно и, очевидно, не хотела никогда его видеть, но кто бы им позволил? С тех пор она обращала на Казуху внимания не больше, чем на пыль под ногами, и персиковое дерево в ее волосах цвело и тут же вяло, озаряясь тусклым сиянием светлячков.       Казуха хочет еще раз увидеть робкую улыбку и восхищенный взгляд желтых глаз-фонарей, услышать тихий нежный голос и то, как выразительно Камэ читает хокку, несущие в себе смысл куда более глубокий, чем кажется на первый взгляд.       – Что мне делать? – тихо бормочет Казуха, выбираясь из-под плаща. Он натыкается на внимательный, чуткий взгляд Хироши и поджимает губы, неловко поводя плечом. Хироши дозволено видеть Казуху беспомощным и слабым, но на то он и старший брат, чтобы помогать справляться со всеми возникшему трудностями без исключения. – Она не хочет меня видеть. И говорить со мной не хочет. И извинения мои наверняка не примет: она очень сильно обиделась.       – Я не знаю маленькую Уена так же хорошо, как ты, но думаю, что тебе придется приложить усилия. Возможно, много усилий, – предельно честно говорит Хироши, треплет Казухе волосы – ну что он к ним привязался? – и откидывается на спину. Немного подумав, Казуха следует его примеру и тоже ложится, тихонько шмыгая носом и щурясь в сторону ярко-синего неба.       По нему плывут облака, равнодушные и высокие, и они, пронизанные солнечными лучами, выглядят такими белыми, что Казуха слепнет, но, завороженный красотой, не смеет закрыть глаза. Он шумно выдыхает и закусывает губу, а после кладет ладонь на рукоять верной катаны – это придает ему сил. Хироши, который еще недавно говорил, что Казухе лучше не связываться с наследницей Уена, теперь почему-то помогает ему. Почему же?       – Ты должен показать маленькой Уена, что ты считаешь ее другом, – мягко говорит Хироши и издает довольный вздох – вероятно, ему нравится лежать на траве и вот так отдыхать. – Просто… будь рядом с ней, ладно? Я думаю, ей это важно. Понимаешь, Казуха, она совсем одна. Ей нужен человек, которому она сможет довериться.       – Одна? – переспрашивает Казуха. Камэ, она же такая… необычная. Интересная. Наверное, даже милая. Как она может быть одна?       – Она считается наследницей Уена, но никогда не станет во главе клана. Она войдет в клан мужа, а ее сын станет наследником Уена, – поясняет Хироши. – При этом она имеет статус неприкосновенности – хрустальная статуэтка, смотреть, руками не трогать. У нее совсем нет друзей.       Голос Хироши звучит странно, но Казуха решает не заострять на этом внимание, весь обращаясь в слух. Он елозит по траве, стараясь устроиться поудобнее, и вдыхает пряный свежий запах зелени – наверняка поломал тонкие стебельки, пока возился. Рядом с Хироши ему становится совсем-совсем спокойно, будто все проблемы отступают, страшась нерушимого авторитета старшего брата. Казуха жмурится, подставляя лицо прохладным прикосновениям ветра, и ему кажется, что он приносит вместе с порывом знакомый тихий голос.       – Я слышал, что Уена сегодня собираются на фестиваль, – с намеком произносит Хироши, и Казуха подскакивает на месте, а после умоляюще заглядывает Хироши в лицо. Тот лишь смеется. – Пойдем вместе. Родители отправились на остров Ритоу – обсуждают с приезжими договор на поставку магической руды, хотят инвестировать в оружейный бизнес, даже партнеров нашли. Я хоть присмотрю за тобой, чтобы ты дел не натворил.       – Спасибо, спасибо, спасибо, – верещит Казуха, бросаясь Хироши на шею, и тот полузадушенно крякает: Казуха наваливается на него всем телом и придавливает сверху, и Хироши ничего не остается, кроме как погладить его по спине и обнять в ответ.       Атмосфера фестиваля в городе захватывает дух, но Казуха слегка нервничает, поэтому быстро освобождается от пленительного влияния веселья. Он держится за рукав Хироши, для того чтобы не потеряться во многоликой толпе, не быть унесенным многоруким потоком людей; Хироши уверенно рассекает волны, обменивается кивками и приветствиями со знакомыми лицами. Казуха не перестает удивляться тому, насколько брат известен среди иназумцев; он бы так никогда не смог – не в его силах плести бесконечное словесное кружево, держать себя на людях, как и подобает наследнику знатного рода, и уделять время каждому, кто того пожелает.       Каэдэхара – могущественный древний род, с которым приходится считаться, хотят люди того или нет.       Казуха старается абстрагироваться от шума, но при этом вычленить из него единственный нужный звук – голос Камэ, перед которой он так сильно провинился. От волнения пульс колотится в ушах, и Казуха чувствует, как холодеют кончики пальцев – так сильно он нервничает. Что он ей скажет? Мысли путаются, перемешиваются и вытесняют одна другую, потому что Казуха понятия не имеет, что будет делать, как только окажется под прицелом глаз-фонарей.       Хироши как чувствует его волнение, поэтому на мгновение касается плеча Казухи и сжимает в ободряющем жесте, а после дарит успокаивающую улыбку. В алых глазах Казуха видит непоколебимую решимость и невероятную силу духа, и уверенность Хироши передается ему в одно мгновение. Брат верит в него, поэтому Казуха не подведет.       Он справится. По крайней мере, Казуха понимает, что должен заслужить прощение Камэ в первую очередь: он безмерно перед ней виноват. Если он сделает все для того, чтобы Камэ его простила, значит, они продолжат общаться и дальше, верно?..       Хироши делает несколько уверенных шагов вперед и с кем-то здоровается, но в этот момент Казуху толкают в плечо, и людской поток уносит его вдаль – он не успевает даже пикнуть, как оказывается в сердце веселой толпы. Вокруг много мужчин и женщин, они все радостные и нетрезвые, и Казухе становится до того страшно, что у него моментально пересыхает в горле, а сердце заходится бешеным стуком. Гул все нарастает, становится громче и давит на уши, и Казуха прикладывает ладони к голове, лишь чтобы не слышать, не слышать, не слышать и раствориться в тишине.       И тогда сознание прознает вскрик – короткий и перепуганный, и Казуха вздрагивает. Как капля, падающая в воду, звук пускает по сознанию рябь и заставляет разум очнуться после тяжелого давящего кошмара. Это голос Камэ, понимает Казуха, прислушиваясь к песне ветра, шелесту листвы, шепоту земли, и она в беде.       Он не думает, когда срывается с места и, ловко лавируя между людей, сливается с толпой, ведомый торопливым ритмом чужого сердцебиения. Казуха должен успеть – Камэ в беде, и он не имеет никакого права оставить ее в одиночестве, потому что он ее друг, верно? Что-то случилось, раз сердцебиение Камэ становится все тише, будто она отдаляется от фестиваля – но не по своей воле, с ней еще несколько людей, взрослых и злых, и их голоса звучат свирепо.       Казуха закусывает губу и прибавляет ходу. Если он не успеет, возможно, случится что-то непоправимо плохое.       Кровь клана Каэдэхара пробуждается в нем: позволяет шагать бесшумно и быстро, не издавать ни звука и перемещаться в тенях, будучи ведомым ветром. Казуха бесстрашно выходит за пределы квартала, в котором проводится фестиваль, и скользит в полумраке, сосредоточенный на звуке сердцебиения Камэ. Она сопротивляется, он отчетливо слышит это, но она такая маленькая и хрупкая – Казуха вспоминает тонкие запястья, способные переломаться от одного неловкого движения, – что наверняка ничего не может противопоставить своим обидчикам. Похитителям? Недоброжелателям? Неважно – эти люди являются врагами, и Казуха обязан от них избавиться.       Он умудряется догнать похитителей на берегу, когда они сгружают Камэ в лодку, и едва находит в себе силы оценить обстановку, а не слепо броситься в бой. Нобуши четверо, они все вооружены до зубов и определенно опасны, и Казуха крепче стискивает рукоять катаны.       Первого он убивает без колебаний – просто перерезает ему глотку и моментально отскакивает в сторону, уходя от катаны от другого нобуши. Кровь брызжет на лицо, и Казуха едва успевает парировать удар такой силы, что у него едва не ломается запястье. Он молчит и терпит, потому что два нобуши продолжают наступать, пока третий, не обращая внимание на мертвого товарища, спускает лодку на воду.       Лодку, в которой лежит Камэ. Утешает одно – ее сердце все еще бьется, беспокойно и неровно. Тем не менее, Казухе следует поторопиться: как только лодка отплывет, он…       Казуха слишком мал для того, чтобы противостоять двум взрослым нобуши. Он слышит, как Камэ пытается сопротивляться, и его сердце обливается кровью, потому что она проигрывает. Он фокусируется на защите, стараясь не пропустить ни единого удара, потому что знает: стоит ему единожды оказаться на земле, больше он не встанет. Ранений на теле появляется все больше, кровь кипит от адреналина, и кажется, будто прошло уже несколько часов – на деле же всего минута.       Его отчетливо теснят, и он все же заваливается на бок, когда неловко оступается и запинается о камень, и ему тут же прилетает жесткий пинок под ребра. Внутри что-то хрустит, и Казуха не сдерживает отчаянного крика, когда боль обжигающей волной растекается по груди, и катану он поднять, кажется, больше не в силах.       – Прикончи щенка, – хрипит нобуши, и второй заносит над Казухой клинок. – Все равно от него никакого толку.       Камэ визжит, слышится глухой звук падения тела, затем всплеск. Нобуши оборачиваются, и Казуха, понимая, что его смерть немного откладывается, сквозь пелену слез старается разглядеть, что же там происходит. Нутро ходит ходуном, запястья пульсируют, и Казуха близок к тому, чтобы вывернуться наизнанку и потерять сознание, но все равно умудряется увидеть горящие флюоресцентным желтым глаза и отчаянное выражение на маленьком бледном лице.       В руке Камэ сжимает окровавленный кунай.       – Не трогайте его! – высоким голосом кричит Камэ, выставляя перед собой ладонь с лезвием, и на ее лице особо четко выделяются капли крови – не ее, чужой. – Не трогайте, я сказала!       – Она убила Сатоши, – ругается нобуши. – Надо будет научить сучку манерам, раз ей не хватило кланового обучения!       – Гребаные клановые ублюдки, – рычит другой. – Надо будет запросить выкуп в два раза больший, чем планировали. Никто не предупреждал, что малявка будет сопротивляться и еще притащит на хвосте своего дружка!       Казуха заставляет себя встать на ноги. Нобуши его недооценивают – считают мелким, ни на что не способным пацаном, и ему это на руку. Казуха встает в боевую стойку, делает шумный вдох и выдох, игнорируя боль в груди, и заглядывает Камэ в глаза: ярко-желтые и испуганные, но отчаянные. Он обязан ее защитить.       В этот раз Казуха не бросит Камэ.       И мир становится алым.