Холодное лето

      Мир плывет и кружится. Казухе кажется, что у него болит каждая клеточка тела, но у него не получается даже заплакать: в глаза как будто насыпали песка вперемешку с солью и залили сверху воском. Казуха хрипло, шумно дышит и старается осознать, где он, кто он, что с ним; из раза в раз эта попытка проваливается, и Казуха вновь проваливается в темноту.       Сквозь мрак он чувствует ласковые прикосновения и льнет к ним, стараясь урвать как можно больше прохлады, исходящей от чужой кожи. Казухе кажется, что он горит и потушить пожар может только владелец ледяных рук, который приносит с собой свежий запах дождя, персиков и зеленого чая.       Казуха приходит в себя неожиданно: в один момент просто открывает глаза и некоторое время бездумно пялится в потолок, даже не пытаясь смаргивать белесую туманную пелену. Его слегка подташнивает, но это не смертельно; дырявая, как решето, память доносит отголоски боли, с которой недавно пришлось бороться, и Казуха чуть-чуть морщит нос, пытаясь восстановить события одно за другим.       Где он? Что с ним случилось? Почему он чувствует себя так, словно прошел через ад?       Краем глаза он замечает какое-то шевеление по правую руку и медленно поворачивает голову в попытке разглядеть происходящее. Около плеча, едва касаясь макушкой подушки, лежит розоволосая голова – это Камэ, несомненно, осознает Казуха и утомленно прикрывает глаза, когда сознание наконец-то решается заработать в полную силу. Ее похитили, он не сказал об этом никому и помчался ее спасать, но встретил отпор…       Камэ, стоящая с окровавленным кунаем наперевес. Светящиеся желтым флюоресцентом глаза. Алые брызги на бледной коже и отчаянный визг. И – ярость такая необъятная, такая сильная, что от кристально-чистого разума не остается ничего, кроме желания уничтожить.       Слышится шумный вздох: Камэ, сидящая у края, полулежащая на койке, неловко ворочается и случайно задевает руку Казухи головой. Его пробивает дрожью, и он тихо ойкает, когда неловко дергается, стараясь уйти от прикосновения; реакция кажется ему странной и непонятной, но понять причины сходу не получается как минимум потому, что разум до сих пор скрыт за туманной пеленой. Убрать руку кажется непосильной задачей, и Казуха сдается, позволяя шелковистым волосам щекотать кожу.       Это даже… приятно? У Камэ гладкие волосы, пахнущие зеленым чаем и персиком, и этот аромат успокаивает Казуху, дает понять, что он свою задачу выполнил: защитил человека, который в этом нуждался. Он не помнит, что произошло после того, как сознание объяла кроваво-красная тьма, но преисполняется тихого довольства: Камэ жива, он тоже жив – чего еще можно желать от жизни?       Казуха прикрывает глаза и старается не обращать внимания на то, что слегка двигается в сторону, пытаясь прикоснуться плечом к розоволосой макушке. Этот нехитрый контакт почему-то обеспечивает ему спокойствие: мерное тепло и негромкое дыхание Камэ действует на него умиротворяюще. Он позволяет себе расслабиться, и тугая пружина напряжения наконец-то развязывается; Казуха неловко прижимается плечом к голове Камэ и проваливается в сон.       В следующий раз он приходит в себя, когда за окном занимается рассвет. В воздухе пахнет лекарствами и чем-то травяным; Казуха осторожно старается приподняться на локтях, и у него получается, после чего он слышит негромкий вздох и тут же переводит взгляд на сидящего в кресле Хироши. Глаза брата наполнены нешуточной тревогой, которая слегка рассеивается, когда Казуха неловко кивает и пытается улыбнуться. Хироши шумно, раздраженно вздыхает и подается вперед, помогая Казухе усесться поудобнее, а после снова мрачнеет, и тогда Казуха понимает: дело плохо.       – Советую подготовиться к головомойке, – вкрадчиво произносит Хироши, совсем не по-аристократически закидывая ступню на колено и упираясь локтем в бедро. – Родители в бешенстве.       – Я… – хрипит Казуха, и голос кажется чужим, посторонним. Он слегка прокашливается и продолжает: – Могу представить.       – Сомневаюсь, – отбривает Хироши. Казуха удерживается от закатывания глаз. – Думаю, до этого ты еще ни разу не мог познать, что такое родительский гнев.       Казуха фыркает и качает головой. Хироши хмыкает.       – Ты же любимый ребенок, тебя холят и лелеют. Да тебя даже не ругали, по сути своей, – лениво взмахивает рукой Хироши. – Тебе еще предстоит столькому научиться, столько всего попробовать! Например, отборных отцовских пиз… – он смешивается, раздраженно вздыхает и продолжает: – Люлей. Тебе понравится.       – Это ты любимый ребенок, – не соглашается Казуха. – Наследник великого клана. Завидный жених. Тобой все восхищаются, все хотят быть на тебя похожими.       Хироши смотрит на Казуху тем самым взглядом, который его раздражает. Казуха прекрасно знает, что сейчас думает Хироши: что Казуха – неразумный ребенок, который еще жизни не нюхал и ничегошеньки о ней не знает. Внутри вспенивается жгучий гнев, но тут же смазывается накатывающей усталостью. Хироши мягко качает головой, будто видит Казуху насквозь – Казуха уверен, что, скорее всего, так оно и есть, – и подается вперед, чтобы растрепать ему волосы.       «Дурачок», – читает Казуха в глазах брата, но он слишком вымотан для того, чтобы обижаться на что-то столь незначительное.       – Скажи мне, что ж тебе на месте не сиделось? – спрашивает Хироши и с интересом склоняет голову к плечу. Казуха нахохливается, как воробей, и смотрит в ответ исподлобья. – Ты мог погибнуть. Более того, опоздай поисковой отряд чуть больше, чем на три минуты, ты бы погиб. Ты этого хотел?       – Я хотел защитить Камэ, – бормочет Казуха, поджимая губы.       – Ценой своей жизни?       – Если потребуется – да, – отвечает Казуха. У него подрагивают руки, правая кисть скована тупой болью, и он отстраненно думает, что, возможно, никогда больше не сможет держать меч. – Она заслуживает право на спасение. Право на свободу. Право на жизнь.       – А ты, хочешь сказать, нет? – интересуется Хироши ледяным тоном, от которого Казуха обычно вздрогнул бы, но в этот раз его не пробирает: огонь, теплящийся в груди, становится свирепее и с тихим урчанием проносится по венам вместе с кровью. – Ты не думал, что твоя семья беспокоится о тебе? Твои друзья, знакомые? Они для тебя пустой звук?       Казуха упрямо мотает головой и сжимает до побеления кулаки. Тихо подкрадывающуюся мысль о том, что Хироши вообще-то прав, он заталкивает куда подальше и предпочитает игнорировать ее существование; Казуха чувствует, будто ему на плечи приземляется тяжелая бетонная плита и упрямо тянет его вниз, на дно.       В глазах бесконечно доброго, терпеливого Хироши Казуха видит неприкрытое осуждение, и от этого становится практически физически больно.       – Уходи, – выплевывает Казуха и переводит взгляд на свои руки: перебинтованные и подрагивающие. Если Хироши останется в комнате еще хотя бы на минуту, Казуха либо взорвется, либо расплачется, другого не дано. Глаза противно жжет изнутри не то от слез, не то от гнева, и, честно говоря, он совсем не хочет проверять, что именно станет причиной срыва. – Уйди, Хироши.       Краем глаза он видит, как Хироши качает головой, и в этот момент особенно отчетливо ощущает, насколько далеким сейчас кажется брат. Брат, который всегда был бесконечно терпелив к Казухе, учил жизни и помогал добрым словом, чудится отстраненным, холодным и безразличным – от этого в горле встает горький комок, который не дает сделать вдох. Казухе кажется, будто он в любой момент взорвется болью, отчаянием и страхом, терпким и парализующим, и он держится из последних сил: совсем не хочет отвечать огнем и яростью на ледяное равнодушие Хироши.       Глаза б его Хироши не видели. Хочется спрятаться под одеяло, свернуться клубочком и тихо скулить от обиды; ну как Хироши не понимает того, что видит Казуха? Почему он еще недавно помогал Казухе вновь сблизиться с Камэ, а теперь так себя ведет? Казуха поступил правильно, Казуха спас Камэ и не дал случиться самому худшему; так почему же Хироши смотрит на него такими глазами, почему разворачивается и уходит из комнаты не оглядываясь?..       Немногим позже приходит отец, за ним семенит мать, и Казуха не видит – чувствует, насколько оба они напряжены, обеспокоены и злы. Если Хироши источал холод, то над отцом сгущаются грозовые тучи, и в комнате моментально становится душно, и пот покрывает кожу липким слоем. Казуха сглатывает, когда ловит полный жуткой, животной тревоги взгляд матери, и поджимает губы, особенно остро понимая, что имел в виду Хироши.       Отец начинает говорить низким, проникновенным голосом, и Казуха чувствует, будто каждым словом он вбивает в сердце гвозди: размеренно, один за одним, не размениваясь на мелочи. Перед глазами все плывет, что-то под ребрами отдается болью и пригибает Казуху к земле все ниже, ниже и ниже… Ему даже не надо слушать: достаточно лишь улавливать интонацию, сердитую, разочарованную и суровую, чтобы понимать, как сильно отец расстроен. Он говорит о том, что Казуха – самоуверенный, бестолковый мальчишка, которого они, очевидно, слишком мало наказывали, раз он вырос таким дурным; что он ни черта не умеет учиться на своих ошибках, раз продолжает лезть в дьявольское пекло; что ему следует поучиться терпению и здравомыслию у Хироши, который никогда бы не совершил такую глупость.       Он даже не смеет пикнуть: отца окружает тяжелая, подавляющая аура, держащая за шею и перекрывающая дыхание. Казуха молчит и не смотрит в ответ, но отчетливо ощущает, как две пары родительных глаз пытаются прожечь в нем дыру. Бесконечный поток обвинений и завуалированных ругательств выливается на голову, но Казуха терпеливо молчит и смотрит перед собой.       Хироши действительно был прав: с таким родительским гневом он действительно не встречался еще ни разу и, пожалуй, никогда бы не хотел.       Отец уходит, и даже его удаляющаяся спина кажется угнетающей. И без того обычно суровый, он внушает еще больший страх, и Казухе хочется раствориться в потоке ветра, чтобы никогда больше не попадать в его немилость. Он забывает о боли, обиде и ярости, о светлячках и персиковых деревьях и плавает в море разочарования, и соленая вода забивает ему уши, нос и глотку.       Мягкая ладонь, легшая на щеку, привлекает внимание Казухи, и он смаргивает мутную пелену перед глазами, а после тихо ойкает, когда скатившаяся слеза достигает тонких пальцев матери. Она часто-часто моргает, на мгновение зажмуривается, затем распахивает глаза и старается ободряюще улыбнуться, но получается плохо: Казуха чувствует, что от нее пахнет беспокойством и облегчением, и оттого улыбка выходит насквозь печальная.       – Я так рада, что ты в порядке, – шепчет мать, и Казуха наконец-то позволяет себе мгновение слабости: совсем по-детски жмурится, ластится к ладони и стискивает узкое запястье. Мать тихо вздыхает и подсаживается рядом, раскрывает нежные объятия, и Казуха ныряет в них с головой, будто надеется, что материнская любовь излечит все-все нанесенные обиды и поможет забыть злые, жалящие слова. – Ты очень всех нас напугал, Казуха. Ты несколько дней находился на грани, и это… плохо сказалось на твоем брате и отце.       Казуха молчит, прижимаясь ухом к груди, и слушает, как встревоженной птичкой в клетке бьется сердце матери, как она тихо вздыхает, гладя его по голове, как напевно-нежно говорит, и ее голос льется живительным бальзамом на потерянную душу.       – Когда они отойдут от потрясения, обязательно скажут тебе, какой ты молодец. Не злись на них, ладно? Их беспокойство зашло слишком далеко, и им не стоило в первые же минуты твоего бодрствования вываливать на тебя недовольство, но все же постарайся их понять. Я понимаю, как тебе сейчас больно и обидно, ты у меня очень восприимчивый мальчик и все принимаешь близко к сердцу. Пообижайся и отпусти обиды по ветру, расскажи о мире кедру, что встречает поутру…       Под знакомую с детства колыбельную Казуха так и засыпает – свернувшись клубочком на коленях матери и прижимаясь к ней всем телом. Ему впервые за долгое время спокойно и уютно, а вместо вязкой чернильной тьмы снится что-то легкое и светлое.       Проходит еще пару дней, Казуха чувствует, что медленно, но верно идет на поправку, и в одно прекрасное утро его по пробуждении встречает Камэ. Он не подает виду, что проснулся, и наблюдает за ней из-под ресниц, чувствуя, как гулко, заполошно колотится сердце; Камэ утопает в посетительском кресле с ногами и что-то читает, задумчиво поглаживая чуть более длинную прядь у лица. Ее лицо ничего не выражает, и Казуха чувствует, как ровно бьется ее сердце, и решает, что не хочет спугнуть умиротворенную атмосферу – поэтому начинает ворочаться на кровати, делая вид, что просыпается.       Она пришла к нему впервые за все то время, пока он лежал в постели, будучи в сознании: после первого пробуждения Казухи с Камэ под боком она почему-то больше не появлялась, но Казуха продолжал питать тихую, робкую надежду, что она все же появится.       И вот она пришла его навестить. От этой мысли голова идет кругом, а пульс подскакивает и начинает зашкаливать за гранью допустимого.       Камэ вспархивает с места, как птичка, откладывает книгу и принимается поправлять слегка примявшееся кимоно, затем чинно садится так прямо, будто проглотила палку, и надевает кукольное выражение лица. Это бьет больнее, чем ожидалось, и Казуха не сдерживается – морщится, не думая, что это может быть воспринято неправильно.       И тут же осекается, когда видит влажный блеск желтых глаз. Казуха сглатывает, открывает рот, чтобы оправдаться, но Камэ успевает первая:       – Доброго утра, наследник Каэдэхара. От имени клана Уена хочу выразить вам признательность…       Если в мире есть пытка скукой, то Камэ, пожалуй, в ней мастерица. Она загибает сухие словесные конструкции в кренделя канцеляризмов с приклеенной к лицу улыбкой и ездит по ушам Казухи бесконечными формальностями, но делает это удивительно мастерски: даже не придраться ни к одному выражению, вот что значит вышколенная наследница. От последней мысли Казуху передергивает: он помнит неподдельный восторг, пляшущих в сени персикового дерева светлячков и поэзию, соединяющую их души чем-то большим, чем простой красной нитью.       Казуха забывает все обиды на родителей, застарелую злость на Камэ и позволяет негативу выцвести подобно ткани на солнце. Он подается вперед, слыша, как судорожно колотится сердечко за броней из ребер и роскошных одежд, и бесцеремонно прерывает ее простым:       – Мне не нужны твои благодарности, – и, видя неподдельно изумленный взгляд, добавляет: – По крайней мере, те, которые основаны на вежливости и формальности.       Камэ моргает и сводит брови к переносице. Она смотрит на Казуху так, будто он только что нарушил все ее планы; возможно, так и есть: он отнял у нее шанс зачитать заученную речь и поспешно убраться восвояси и теперь заставляет выйти на откровенный разговор. Казуха приподнимается с постели, пристраивает подушку поудобнее и доброжелательно смотрит на Камэ – ждет, когда она сделает первый шаг.       – Я… – говорит Камэ, яростно моргает и едва заметно поджимает губы. Восковая маска трескается, обнажая беззащитное нутро. – Вы… Ты… – она опускает голову, делает шумный вдох, стискивая богато вышитые рукава кимоно, и роняет чуть слышное: – Зачем ты меня спас? Я этого не просила.       – Вслух – нет, – отвечает Казуха и слегка улыбается, когда Камэ поднимает на него растерянный взгляд. Светлячки вновь начинают свой чарующий танец, и Казуха не может пропустить это зрелище. – Твое сердце сказало все за тебя. Тем более, разве ты в свою очередь не спасла меня там, на берегу?       С тихим вздохом Камэ прикладывает ладонь ко рту, и ее сердце начинает биться еще быстрее, хотя, казалось бы, куда уж больше. От нее пахнет свежестью дождя и зеленого чая, сладко – спелыми персиками, и Казуха делает глубокий вдох, стараясь наполнить легкие этим ароматом. Он прослеживает взглядом движение узкого запястья, и в вороте кимоно ему мерещится росчерк острой ключицы – и это вынуждает его смущенно кашлянуть.       – Я не могла тебе не помочь, – бормочет Камэ, как зачарованная поднимается на ноги и подходит к постели, а после в нерешительности замирает, будто наткнувшись на невидимый барьер. Казуха приглашающе стучит ладонью рядом с собой, и тогда Камэ неловко садится на край кровати. – Ты… хотел спасти меня. Это меньшее, что я могла сделать.       – Спасибо, что помогла мне. Без тебя я бы не справился, – говорит Казуха. Он не озвучивает, с чем именно бы не справился, но это ясно и так: которую ночь к нему во снах приходят бледные лица с мертвыми глазами и лениво лижущее окровавленный берег море. Камэ, кажется, не выглядит особенно запуганной, и это слегка утешает: в конце концов, Казуха не до конца помнит, что случилось после вхождения в режим берсерка.       – Спасибо, что спас меня. Без тебя я была бы мертва, – отвечает Камэ и жалобно поднимает брови. Восковая маска идеальной наследницы трескается одновременно с тем, как желтые глаза заполняются слезами, и Камэ вдруг всхлипывает – один раз, другой, третий, – а потом начинает рыдать.       Внутри у Казухи что-то лопается со звонким треском, Камэ сворачивается в комочек и сотрясается от плача, и он тянется к ней, дрожащей рукой прикасается к хрупкому плечу и дергает к себе. Возможно, это нарушает все мыслимые и немыслимые правила приличия, но Казухе как-то все равно: он неловко баюкает в объятиях рыдающую Камэ и всеми силами старается не зарыдать следом.       Впрочем, его старания не венчаются успехом. Когда в комнату заглядывает ошарашенный Хироши, они ревут в голос уже вдвоем.