IV.
10 июня 2022 г., 12:00
На восстановление у Казухи уходит немало времени, и он искренне рад выписке, потому что по ощущениям у него на голове начинают прорастать грибы от бесконечного лежания в кровати. Ему не разрешают напрягаться, не разрешают гулять и выходить из дома, и Казуха как никогда раньше завидует своим сверстникам, которые могут развлекаться в любое время дня и ночи. Кажется, родители удерживают его в постели, скорее, урока ради, а не восстановления: вероятно, они считают, что долгое лежание в кровати должно научить Казуху, что о здоровье и жизни стоит заботиться в первую очередь.
Буквально на следующий день к нему через окно влезает Тетсуро, которому, очевидно, плевать на то, что это второй этаж. Казуха изумленно хлопает в его сторону глазами, пытаясь проснуться и одновременно сообразить, что Тетсуро здесь забыл. Тот лишь ухмыляется во весь рот, перебираясь через подоконник, и уже через мгновение залезает с грязными ногами на постель, чем невероятно злит Казуху.
– Для кого изобрели дверь? – возмущается он хриплым шепотом, бросая выразительный взгляд на вышеупомянутый предмет мебели. – Ты что, в ниндзя решил заделаться?
– Не-а, – легкомысленно отзывается Тетсуро, заваливаясь поперек кровати, и наощупь находит икру Казухи, которую – как предсказуемо – щипает, совсем не соизмеряя силу. Вообще не изменяет себе, раздосадованно думает Казуха, потирая больное место и одновременно пытаясь спихнуть Тетсуро на пол. – Да что ты пихаешься-то?
– В уличной одежде! На чистую постель! – шипит Казуха и замахивается на Тетсуро подушкой. Тот картинно ахает, держась за сердце, и пытается притвориться мертвым, но у него не получается: тупая широкая улыбка выдает с головой, и Тетсуро все-таки получает подушкой по лицу.
– Когда ты стал таким чистюлей? – приглушенно стонет Тетсуро, стараясь выползти из-под подушки. Казуха победоносно ухмыляется, но недолго, потому что мгновением спустя получает подушкой по лицу в ответ: Тетсуро никогда не скупился на месть. – Что с тобой сделали, брат, пока ты лежал при смерти?
Казуха возвращает подушку под спину, не забывает мстительно пнуть Тетсуро и садится скрестив ноги. Он зевает, не прикрывая рот, тянется к тумбочке за стаканом воды, предусмотрительно оставленным кем-то из слуг, и жадно пьет не отрываясь. Тетсуро молчит все это время, развалившись звездочкой, а после переводит на Казуху задумчивый взгляд и выдает:
– Меня родители убеждали, что ты мертвец. Но выглядишь очень даже живым. А жаль.
Вода идет не в то горло, и Казуха давится ею. Пока он пытается откашляться, буквально кожей чувствует веселье Тетсуро. Вот же… нехороший человек.
– В смысле жаль? – сипло спрашивает Казуха и сводит брови к переносице. Тетсуро, напротив, практически невинно вскидывает брови, но Казуха ему не верит.
– Сейчас бы я общался с реальным мертвяком, – довольно поясняет Тетсуро и зеркалит позу Казухи: наконец-то садится и скрещивает ноги в лодыжках, а локтями упирается в колени. Казуха обреченно вздыхает: послала же всемогущая Сёгун Райдэн идиота ему на голову!
С Тетсуро всегда так: он буквально синоним слова «хаос». Вечно в движении, не способный усидеть на месте, Тетсуро подвязывается на любое дело, лишь бы не зацикливаться на чем-то одном. С ним действительно интересно и никогда не бывает скучно, но иногда Казуха не поспевает за его скоростью и остается вынужден смотреть вслед.
Радует, что Тетсуро всегда, всегда оборачивается и терпеливо ждет, когда Казуха его догонит. Их дружба крепка, а доверие безгранично – больше Хироши о Казухе знает, пожалуй, только Тетсуро, который ему почти что брат: вот настолько они близки. Разумеется, в их общении не обходилось без ссор, но это, как убеждал Хироши, совершенно нормальное явление; и вот они снова вместе, оценивающе смотрят друг на друга и обмениваются шутками, иногда глупыми и даже обидными.
На этом строится их дружба, неповторимая и единственная в своем роде.
– А если серьезно, – тут же добавляет Тетсуро и ведет плечом. Казуха слышит, как шелестит ткань хакама, когда Тетсуро усаживается поудобнее и вздыхает. – Я рад, что с тобой все в порядке. Говорят, травмы действительно были серьезными.
– Да что со мной сделается, – дергает плечом Казуха, убирая со лба челку. В ушах гремит голос отца, говорящий о глупости, безрассудности и недостойном поведении, и Казуха встряхивает головой в попытке заставить его замолчать. – Я выносливее, чем кажусь.
– Конечно, именно поэтому ты проигрываешь два боя из трех, – смешливо фыркает Тетсуро, подпирая щеку кулаком. Казуха возмущенно вздергивает брови и надувается, готовясь дать отпор, но Тетсуро не дает ему взорваться негодованием, потому что продолжает: – Тебе уже тысячу раз сказали, какой ты кретин, так что я не буду говорить об этом тысячу первый, – Тетсуро косится на ногу Казухи, лежащую непозволительно близко к его бедру, и дергается, когда Казуха решает пошевелить ступней. – Просто будь осторожнее в следующий раз, ладно? Ну не знаю там, помощь позови, подготовься к бою…
– В следующий раз? – уточняет Казуха, чуть склоняя голову к плечу.
Тетсуро странно дергает ртом и взмахивает рукой. Очевидно, что-то знает: было бы странно, если бы не знал. Тетсуро происходит из древнего клана торговцев, когда-то разбогатевших на торговле тканями, а торговцы, как известно, часто оказываются в курсе самых разнообразных слухов. Несмотря на то что Тетсуро часто путешествует вместе с родителями и редко задерживается в Инадзуме надолго, он все равно откуда-то умудряется знать все и сразу: это еще одна его суперспособность, наряду с умением сеять хаос везде, куда бы он ни пошел, и странноватым чувством юмора.
Что ни говори, а Казуха очень рад встрече с Тетсуро; можно даже сказать, что он скучал по нему. Его присутствие будто привносит в душную комнату поток свежего ветра, и Казуха чувствует, что снова наполняется желанием жить.
– Уена ввязались в какую-то неприятную передрягу с нобуши, – заговорщически понизив голос, сообщает он. – Не знаю точно подробностей, но я слышал, что они что-то не поделили, и это, разумеется, привело к немалым проблемам.
– Что можно было не поделить с нобуши, раз они решились украсть наследницу клана? – возмущенно шепчет в ответ Казуха и хмурится. – Разве ведение дел с нобуши не карается по всей строгости закона?
– Карается, еще как, – соглашается Тетсуро и задумчиво чешет макушку. – Я попытаюсь разузнать побольше. И вообще, к чему это я… Если ты продолжишь отираться рядом с наследницей Уена, ты снова можешь попасть под удар.
В запахе Тетсуро – дым и лаванда – Казуха улавливает неподдельное беспокойство, хотя лиловые глаза смотрят твердо и уверенно. Тетсуро всегда такой: говорит серьезные вещи с нарочито беззаботным видом и никогда не показывает, что чувствует на самом деле. Казуха искренне благодарен ему за беспокойство, однако никогда не сможет понять: неужели они еще не на столько близки, чтобы Тетсуро не решался высказать истинные чувства?
– В следующий раз я буду готов, – выдыхает Казуха и ведет плечом: под пронзительным взглядом ему становится слегка неуютно, но он готов потерпеть, если это поможет убедить Тетсуро. – И врасплох меня тоже больше не застанут. Надо увеличить число тренировок.
– Ты едва выжил, какое увеличить число тренировок? – удивляется Тетсуро. – Неужели наследница Уена стоит того?
– Ты просто ее не знаешь, – чуть раздраженно качает головой Казуха. Все почему-то считают, что Камэ – корень всех бед, в то время как она совсем ни в чем не виновата. Не она попросила украсть ее, не она заставила Казуху ее спасать; то, что он пострадал – это только его вина.
А еще – первая в списке причина для того, чтобы стать сильнее.
Если он будет сильнее, на кукольном лице больше не будет брызг крови, а пальцы не станут сжимать обагренный кунай. Да, Камэ никогда не сможет стать лучницей и вряд ли сумеет путешествовать по миру бок о бок с ним, но она все еще может быть другом Казухи – и той, кого он клянется защищать.
– Мне уже даже становится интересно, какая она, эта Уена Камэ, – ворчит Тетсуро, ероша пепельные волосы. Казуха фыркает. – Ты так привязался к ней, чуть жизнь Архонтам не отдал, мне уже можно начинать ревновать?
– Не пори чушь! – возмущается Казуха и не выдерживает: таки набрасывается на Тетсуро с кулаками, и мирный, казалось бы, диалог перерастает в шуточную драку.
Пришедший на шум домоуправляющий, Рюу-сан, обнаруживает сопящих на полу мальчишек, не выпускающих друг друга из объятий.
Хироши навещает его через пару дней после ссоры: он всегда был довольно отходчивым по отношении к Казухе, и иногда этим Казуха напропалую пользовался, однако никогда не перебарщивал – понимал, что доверием брата лучше не злоупотреблять. Хироши отвечает на приветствие улыбкой, вынимает откуда-то из складок кимоно несколько палочек митараши данго – сладости, которая Казухе запрещена чисто в воспитательных целях, – и заговорщически подмигивает, когда Казуха восторженно протягивает руки.
– Пообещай, что больше не станешь рисковать собой, – строго говорит Хироши и щурится, когда Казуха надувает губы. – Иначе никакого тебе данго.
– Так нечестно! – возмущается Казуха, складывая руки на груди, и недовольно сучит пятками по постели. – Это мои данго!
– Никто не говорил, что они твои, – пожимает плечами Хироши и подносит одну из палочек с митараши данго поближе ко рту, намеренно делает шумный вздох и блаженно щурит глаза. – Не представляешь, чего мне стоило уговорить Сэнго-сан приготовить пару лишних порций. Рюу-сан старательно бдит за твоим рационом, знаешь ли.
– Хироши! Отдай! – восклицает Казуха и тянется к брату, но голова перевешивает, и только благодаря Хироши он не сваливается с кровати. – Ну отдай, не будь врединой!
Хироши наигранно пожимает плечами и поднимает блюдце с данго повыше, так, чтобы Казуха до них точно не дотянулся. Казуха барахтается, возмущается, но потом затихает и недовольно щурится, когда встречает взгляд Хироши. Их сходство нельзя не заметить, и им об этом говорили не единожды: будь Казуха на пять лет постарше, ничем внешне не отличался бы от Хироши. Казуха не признается, но ему нравится, что у них с Хироши одинаковый цвет волос и глаз, а еще, как говорит мать, манера улыбаться: это делает их ближе и роднее, чем кого бы то ни было.
– Пообещай, – настаивает Хироши, и Казуха замирает, понимая, что он предельно серьезен. Веселая атмосфера пропадает, Казуха поджимает губы, ощущая себя неуютно под пристальным взглядом алых глаз. – Я серьезно, Казуха.
Казуха неуверенно размыкает губы, облизывается и строит брови домиком, но на Хироши умоляющие глазки не действуют: в конце концов, именно брат учил, как правильно ими пользоваться. Он вздыхает, медленно выкручивается из сбившегося одеяла и садится так прямо, будто палку проглотил, а после поднимает неуверенный взгляд на Хироши: тот сидит не менее прямо, а в руке держит блюдце с несчастными данго и в целом выглядит так, словно принимает каких-то важных гостей, а не просто пытается стрясти с Казухи ответ.
Он всегда, всегда беспокоится за Казуху больше всех остальных; иногда Казуха думает, что даже мать – вечно взволнованная, бледная мать – переживает меньше, чем Хироши. Его забота Казухе приятна, но не всегда объяснима: Казуха же не сахарный, не растает, даже если его слегка перегнет и прижмет к земле. Он тоже самурай, тоже воин, пусть и не такой умелый, как Хироши; Хироши – гений, и Казуха каждый раз напрягается, когда их начинают сравнивать. Люди ждут от братьев Каэдэхара одинаковых успехов и не делают различий в возрасте, поэтому на Казуху каждый раз обрушивается шквал критики, если ему что-то не удается.
Быть младшим братом гения значит навсегда оставаться в его тени. Но Казуха, пожалуй, не жалуется: Хироши крайне убедителен, когда заверяет в отсутствии необходимости прислушиваться к незнакомым людям, а еще – когда неизменно говорит о том, что у Казухи впереди еще целая жизнь, в течение которой он может раскрыть таланты и стать куда гениальнее, чем кто бы то ни было может себе представить.
Казуха ему верит. Всегда верит.
– Обещаю, – неохотно говорит Казуха, втягивая голову в плечи, и скрещивает пальцы за спиной. – Обещаю больше никуда не ввязываться.
Хироши слегка щурится – не верит, и тогда Казуха взмахивает руками и выпаливает:
– Мне уже все сказали, что я глупый и безрассудный! Даже Камэ!
– Даже Камэ? – изумленно охает Хироши, но в его голосе Казуха слышит улыбку, поэтому возмущенно подскакивает на кровати и исторгает беспрерывный поток недовольства тем, что каждый решил высказаться по поводу поступка Казухи.
Казуха уже со всех углов понял, что был не прав. Все желающие одарили его «бесценными» мнениями касательно его геройств, хотя, безусловно, едва уловимо хвалили за то, что он отважился спасти наследницу Уена. Правда, Камэ успела пояснить ему, что до прибытия спасательного отряда он не дотянул всего чуть-чуть, поторопился и пришел раньше – и в итоге получил по самое не балуй. Как выяснилось, все было схвачено, и отряд успел бы вовремя, но вмешался Казуха, и они встряли уже вдвоем.
Когда Камэ рассказывала об этом, ее сердце билось быстрее обычного, но Казуха не чувствовал, что она лжет. Скорее, она была обеспокоена, а еще время от времени бросала быстрые, смазанные взгляды на стоявшую у стены девушку из клана Уена, словно опасалась того, что она услышит. Служанка теперь ходила с Камэ каждый раз, когда та навещала Казуху, – Камэ тихо объяснила это тем, что незамужней девушке правилами приличия запрещено посещать мужчину наедине, и натянула рукава на ладони пониже, пряча дрожь.
У наблюдательницы были розовые волосы, по оттенку отдаленно схожие с персиковыми волосами Камэ, и пронзительные серые глаза, колючие и недружелюбные. Она – Йоруо-сан – смотрела волком и неизменно поджимала губы, когда Казуха приближался к Камэ на дистанцию меньшую, чем два метра. Когда Камэ уходила, Йоруо-сан совсем не деликатно подталкивала Камэ в спину и хватала ее за плечо жесткими пальцами, больше похожими на паучьи лапы.
Казуха искренне успел возненавидеть Йоруо-сан за те пять-шесть раз, которые Камэ его посещала. Она выглядела довольной встречей, но очень грустной, и, кажется, всему виной было присутствие злой надзирательницы.
Казуха запомнил затравленный вид Камэ. Не для того он ее спасал, чтобы потом дать в обиду.
– Слушай свою подругу, Казуха, она дело говорит, – произносит Хироши, когда не дожидается ответа, и забавно склоняет голову набок, лениво вращая тарелочку с данго в разные стороны. – Может быть, и научит тебя, как думать головой.
– Да хватит уже! Я же пообещал! Отдай мои данго! – возмущается Казуха и бьет пяткой по постели. Хироши смеется и протягивает вожделенное блюдце. Казуха перехватывает его с такой скоростью, будто боится, что Хироши отнимет им же принесенный подарок: что-то подсказывает, что брат действительно может поступиться всеми принципами и в очередной раз разыграть его.
С отцом они все же мирятся, и мать выглядит этим донельзя довольной. Казуха получает очередную порцию нравоучений, щедро сдобренную поглаживаниями по голове и легким встряхиванием, но в общем и целом все проходит хорошо. Казуха знает, что лучше всего признать вину и извиниться: только так можно свести на нет конфликт с отцом, отличающимся жестким нравом в особо острые периоды взаимодействия. Даже если отец тысячу раз не прав, легче сказать, что Казуха единственный виновный, и признаться в совершенных ошибках.
Казуха, честно признаться, терпеть не может такие ситуации, однако смотрит на мать, которая смотрит на отца как на божество, и Хироши, которого учили делать так, как говорит отец, и повторяет за ними.
Отец треплет Казуху по голове и говорит, что гордится им, что он поступил как настоящий мужчина, но после всего выслушанного в свой адрес негативно верится в это с трудом: Казуха устал сидеть в доме, ничего не делать и кивать болванчиком в ответ на нравоучения, поэтому выскальзывает на улицу при первой же возможности.
Иназума встречает его свежим воздухом, пахнущим озоном и скошенной травой, и лениво катящимся по небу солнцем. Казуха вдохновленно щурится, когда ветер доносит до него обрывки слов, огрызки фраз, голосов, смеха; он наконец-то рад чувствовать себя живым, быть свободным и иметь возможность идти куда глаза глядят.
Вот уж действительно, что имеем – не ценим. Теперь-то Казуха точно знает, какова цена свободы, и намеревается сделать все для того, чтобы больше никогда ее не упустить.
