VII.
30 января 2023 г., 12:00
– Отец говорит, что я должна выйти замуж, – сухим тоном сообщает Камэ, будто рассуждает о погоде или прелестях приготовления различных блюд. – Может быть, не скоро, но в обозримом будущем.
Рука Казухи, держащая палочки, застывает над глубокой миской. Он поджимает губы, хмурится и поднимает на Камэ серьезный взгляд. Ему прекрасно известна ситуация в клане Уена, по крайней мере, официально – со слов Камэ, на деле – с тех отголосков разговоров, которые доносит до него ветер. Годы идут, ситуация становится не лучше, лишь хуже с каждым днем, и Камэ, и без того не жалуемая в клане, окончательно становится парией, когда рождается долгожданный наследник.
Рюсэй Уена. Младший брат Камэ, тот, кто однажды станет главой клана.
От Камэ больше ничего не ждут. Нападки сокращаются до минимума, теперь Камэ может не переживать за свою жизнь и не опасаться смыкать глаза по ночам, не обязана проверять всю свою пищу на яд и тщательно следить за окружением. Несколько лет она прожила ходя по грани, едва не сорвавшись в пропасть, чтобы спустя столько времени выяснить, что ее жертва оказалась напрасной.
Отец Камэ после долгих уговоров принял решение и все же взял в жены Хинату из клана Цурибоши, и вскоре та родила ему сына, которого одарили вниманием по всем фронтам. Камэ, ранее за что-то боровшаяся, пытавшаяся противостоять миру, окончательно осталась не при делах: девушки ведь только и годятся, что на роль разменной монеты на политической арене.
Девушки не могут претендовать на место главы клана, как бы сильно они ни старались и какими идеальными бы ни были.
Камэ это принимает и понимает: у нее попросту не остается другого выбора, кроме как смириться. Что-то темное и больное поднимается внутри, когда Казуха думает об этом, потому что ему неприятно осознавать, насколько сильно Камэ отделена от семьи. Измученная затяжным боем с обстоятельствами и недругами Камэ выглядит усталой, будто из нее по капле выпили жизнь, не оставив ничего даже на донышке, и Казухе искренне ее жаль.
Ему хочется подбодрить ее, дать понять, что на него можно положиться, продемонстрировать, что он рядом и никуда не денется. Казуха – второй сын клана, и от него требуется не так много, как от наследника в лице Хироши, поэтому он чуть более свободен в своих действиях, хотя и в разумных пределах, чтобы не посрамить честь рода. Поэтому Казуха может не сидеть целыми днями в кабинете, разбирая документы и помогая отцу с ведением клановых дел, а спокойно гулять по городу, не опасаясь, что ему за это достанется. Он не чувствует себя обделенным любовью, ведь родители и брат души в нем не чают, хотя и не балуют, и Казуха это знает.
У Камэ нет никого из родных, кто о ней бы позаботился, подоткнул бы на ночь одеяло, поцеловал в лоб и спел колыбельную. Камэ живет как тень и выцветает изо дня в день все сильнее и сильнее, и Казухе кажется, будто от нее совсем ничего больше не останется: ни тонкого запаха зеленого чая, ни огромной любви к литературе, ни светлячков в сени персикового дерева.
Казуха берет Камэ за руку, и ее кожа кажется холоднее льда. Камэ поднимает на Казуху огромные глаза-фонари, и ее кукольная маска осыпается фарфоровым крошевом. В ее безразличие и идеальность уже практически не верится, не когда у нее под глазами темные круги, взгляд потухший и стеклянный, а щеки худые и впавшие; она уже давно не красивая кукла, улыбающаяся, всегда вежливая и неизменно изящная. Даже ее глаза и волосы тусклые, а запах практически не чувствуется, и сердце бьется едва-едва, как у человека, который находится на грани жизни и смерти.
Камэ блекло улыбается, и Казуха чувствует, как чужая тоска – огромная, глубокая, как океан, – болезненно пережимает ему горло.
– Я не знаю, зачем я появилась на этот свет, Казуха, – едва слышно бормочет Камэ, потирая переносицу. Она выглядит настолько усталой, будто вот-вот упадет: наверное, так выглядят люди, которые закончили длительную безрезультатную войну на истощение, а в итоге оказались проигравшими. – Ради чего все это было? Зачем я столько старалась? Почему я вообще живу?
– Камэ, – на выдохе шепчет Казуха, подносит ее руку ко рту и осторожно дует на пальцы, а потом растирает их, стараясь согреть. – Мы все рождаемся с какой-то целью. Не бывает людей, жизнь которых ничего не значит. Если ты живешь, значит, твое время еще просто не пришло.
– А когда оно должно прийти? Сколько я должна ждать? – глухо спрашивает Камэ и качает головой. Она некрасиво сутулится, горбится и сразу становится в несколько раз меньше: даже не хрустальной статуэткой, а песочной фигуркой, для которой любое дуновение ветра может стать последним. – Я всю жизнь только и делаю, что чего-то жду, на что-то надеюсь, во что-то верю. Но у меня правда, правда больше нет сил. Скажи мне, Казуха, как долго еще я должна чего-то ждать?
Камэ поднимает глаза, некоторое время смотрит на то, как Казуха методично растирает ее ледяные пальцы, и утомленно качает головой, но ладони не отнимает. Ее рука подрагивает, и Казуха не знает, от чего: от холода, усталости или слабости, а возможно, всего и сразу, но на сердце у него иррационально теплеет, когда Камэ едва уловимо, мягко сжимает его пальцы в ответ.
Это неправильно. Это неправильно, ужасно и некрасиво по отношению к Камэ, и Казуха пугается своих мыслей, когда видит острую линию исхудавших плеч, которые не скрывает скромное кимоно. Нет, нет-нет, он не должен радоваться тому, что Камэ все еще доверяет ему, одному ему, открывает перед ним душу и сердце и позволяет заглянуть в уязвимое, мягкое нутро. Даже если маска фарфоровой куклы крошится, распадается на части и осколки, и ее уже практически не получается удерживать, для Казухи Камэ остается все такой же: бесконечно печальной, больной и растерянной.
Казуха нервно облизывает губы, открывает рот и тут же его закрывает, затем крепко смежает веки до пляшущих перед глазами цветных кругов. Пальцы Камэ вздрагивают, и Казуха рывком приходит в себя, будто его подцепили под ребра крюком и куда-то потянули. Глаза-фонари смотрят прямо на него с неподдельным беспокойством, и Камэ спрашивает едва ли громче шелеста листвы, гонимой ветром:
– У тебя все в порядке, Казуха?
– Д-да, да, все хорошо, – отвечает Казуха, чуть опуская голову и пряча взгляд. – Я просто… задумался ненадолго. Прости.
Камэ едва заметно улыбается в ответ, но ничего не отвечает, лишь переводит взгляд в небо. Они сидят на склоне у берега моря, свесив ноги, и ни о чем не беспокоятся. Точнее, хотелось бы ни о чем не беспокоиться, но так не получается: Казухе честно хочется, чтобы у них появилось хоть пару мирных дней, чтобы можно было сделать вдох и бесстрашно посмотреть на мир вокруг.
Но у Казухи есть такая возможность, а у Камэ – совсем нет, и за нее у него болит сердце.
– Что-то хорошее обязательно случится, Камэ. Ты заслужила счастья, хоть даже немного, и оно обязательно к тебе придет, – говорит он, и голос предательски срывается на последнем слове. Камэ жалобно сводит брови к переносице, затем едва уловимо качает головой и прикрывает рот рукой, видимо, чтобы заглушить всхлип: от нее снова пахнет печалью и беспросветной тоской, и Казуха боится, что однажды запах зеленого чая и персиков обратится пылью.
Камэ коротко и сухо усмехается, но ничего не отвечает. Она смотрит в небо, и ее взгляд стекленеет, она будто находится мыслями где-то далеко-далеко, где не существует никого, кроме нее, да и ее самой, возможно, тоже. Казуху пугают эти глаза, в них нет жизни и присущей Камэ нежности, поэтому он кладет ее ладонь себе на щеку, чтобы хоть как-то привлечь внимание.
Она вздрагивает и медленно переводит на Казуху взгляд, затем выдает кривое подобие улыбки и говорит, отнимая руку:
– Я в порядке. Все будет хорошо, Казуха.
И без тонких пальцев Камэ, переплетенных с его, Казуха ощущает неожиданную тоску. Он пытается поймать взгляд Камэ, но та больше не смотрит на него в ответ.
И тогда Казухе становится по-настоящему страшно.
Он долго думает, что делать, и никак не может найти нужное решение. У него нет власти даже в своем клане, не говоря уже о клане Уена; влияние Каэдэхара с каждым днем становится все слабее и слабее, отец и Хироши зашиваются на работе все сильнее и сильнее, а потом ситуация ухудшается в разы: отец оказывается прикован к постели, и врачи дают ему не больше трех месяцев. Мама постоянно плачет и отказывается отходить от отца, и ее приходится оттаскивать силой, чтобы накормить, напоить, отвести в душ и заставить переодеться в чистое.
– Мне не жить без него, – как заведенная твердит она, и Казуха, просительно заглядывая ей в глаза, но во взгляде мамы нет и проблеска мысли. – Не жить, Казуха, понимаешь? Совсем не жить. Я никто без него, никто, никто…
– Мама, – выдыхает Казуха. Руки у него мелко дрожат, когда он обнимает ее за плечи и неловко гладит по спине. На его дрожь мама не обращает внимание от слова совсем, но это уже даже не ранит. – Пожалуйста, пойдем спать. Тебе надо отдохнуть.
Отец спокойно спит в своей комнате: он страшно утомился за день, пока работал, и нагрузка отнюдь не способствует улучшению его самочувствия. Хироши, конечно, старается заниматься делами клана самостоятельно, но их уже и кланом-то назвать сложно: так, остатки былого величия. Казуха слушает, как ветер приносит ему обрывки слов злорадствующих людей, и притворяется, что его это не задевает.
Задевает. Еще как задевает.
Видеть, как мама угасает следом за отцом, очень больно. Отец старается храбриться, держать семью в ежовых рукавицах, но мама истончается и бледнеет с каждым днем все сильнее и сильнее, и однажды у Казухи проскальзывает крамольная мысль, что мама умрет раньше, чем отец.
Хироши думает о том же.
– Она сдалась, – горько говорит он, вздыхая. Алые глаза в полумраке кухни кажутся багряными, кровавыми. Нечеловеческими. – Она не хочет бороться. Зависимость мамы от отца всегда была… несколько нездоровой. Не такими должны быть отношения жены и мужа.
Невысказанным остается: «А любила ли она когда-нибудь нас?»
Но вслух этого Хироши, конечно же, не говорит.
Казуха с горечью осознает, что понимает, откуда у Хироши такие мысли: сам мучается ими же по ночам.
Умирающий отец становится в разы жестче, требовательнее и невыносимее, на страдающую, выцветающую маму больно глядеть. С ними обоими Казуха старается избегать каких-либо конфликтов или гасить их в зародыше.
У Казухи остается лишь Хироши, утопающий в работе: иногда они могут не разговаривать целыми днями, потому что Хироши работает с утра до ночи. Казуха берет на себя обязанность заботится о брате, который устает настолько сильно, что вырубается прямо за рабочим столом: на его плечи взваливаются все беды клана, и Хироши пока пытается держать лицо, но Казуха видит – постепенно он начинает сгибаться под гнетом обстоятельств.
Видеть, как семья, которая являлась твоей опорой и поддержкой долгие годы, разрушается, оказывается невыносимо. Казуха чувствует, что задыхается, и ветер, доносящий до него вести со всего света, не приносит желаемого облегчения. В Иназуме ему становится душно, практически невыносимо: предчувствие надвигающейся беды не отпускает.
Родина постепенно начинает обретать очертания клетки.
Казуха игнорирует этот облик изо всех сих.
Он клялся и божился, что защитит Камэ, убережет ее ото всех бед, но в итоге не может защитить себя сам. И кто он после этого? Камэ, которая в своей семье как белая ворона, Камэ, одинокая фарфоровая кукла с глазами-светлячками, Камэ, которая улыбается так, словно улыбка причиняет ей неподдельную боль, разрывает изнутри, обращает внутренности в кровавое месиво.
И смотрит на Казуху так, будто он ее единственная надежда на спасение, ее тростинка в бурном потоке вод, ее герой. Но Казухе, несмотря на все обещания, ни разу не герой: его мир трещит по швам и рассыпается, а он стоит на фантомном пепелище и понятия не имеет, что дальше делать.
А еще ему снятся сны.
Эти сны – объемные, красочные, но несколько невнятные, туманные и расплывчатые. Казуха неизменно просыпается с фантомным ощущением того, что у него горят губы, на языке растекается сладость, а плеч и груди касаются нежные руки.
Он пытается поймать смутный образ за хвост, но он из раза в раз ускользает из рук, как кленовый лист, с которым играется шаловливый ветер. Во снах он держит тонкие изящные пальцы – произведение искусства, такими бы играть на сямисене и держаться за чернильную кисть, – вдыхает тонкий, неуловимый запах волос и чувствует нежное тепло кожи. Это все так знакомо и незнакомо одновременно, что Казуха не единожды просыпается в замешательстве, пытаясь осознать, где сон, а где реальность.
По крайней мере, неясные сны, переполненные болезненной нежностью, гораздо лучше, чем мутные, как болотная топь, кошмары, грязные, уничтожающие до самого основания, заставляющие терять себя.
Казухе тяжело. Казухе сложно. Казуха старается держаться изо всех – ради тех, кого он любит и кому он все еще нужен. Хотя его мир трещит по швам, хотя он чувствует, как задыхается, он находит в себе силы улыбаться сумасшедшей матери, сильно сдавшему за последнее время и оттого ставшему еще жестче отцу, до предела вымотанному тяжелой работой Хироши.
И Камэ. Фарфорово-хрупкой Камэ, глядящей на Казуху со смирением будущей жертвы, которая больше не хочет бороться. Казуха с ее слов знает, что поиски подходящего супруга Камэ проходят в своем темпе, однако это дело практически решенное. От этого сердце тревожно сжимается, а вены пронзает бессильная злость: будь Казуха сильнее, он смог бы уберечь Камэ. Забрал бы себе, спрятал так, чтобы никто не нашел, и пошел бы против всех, кто осмелился бы встать на их пути. Никто, никто не помешал бы им: Казуха бы не позволил.
А тех, кто предпринял бы попытку отобрать у него Камэ, он бы попросту убил.
Это бы решило все их проблемы.
Казуха вздрагивает. Это не его мысли, и он старательно отгоняет их, не дает заполонить голову. Его пугают эти мысли: темные, нездоровые, уродливые, они догоняют Казуху, когда становится совсем тяжело и невыносимо, когда ему кажется, что в жизни нет и капли света, а впереди – только бесконечная тьма.
Солнечные лучи целуют в щеку, ерошат волосы, и Казуха чувствует, что наконец-то может выдохнуть.
Все в порядке. Все обязательно будет хорошо. Казуха справится, у него есть Хироши и Камэ.
Сквозь туманную пелену сна на него нежно смотрят желтые глаза-фонари.
