Холодное лето

      Со временем Камэ начинает доверять Казухе.       Если раньше она относилась к нему с недоверием, то сейчас определенно тянется к его обществу и очень радуется встречам. Разумеется, о ее радости не знает никто, кроме Казухи: чуткий нюх помогает ему различить все тонкости Камэ и распознать, как именно она чувствует себя в данный момент времени. Он честно старается быть с ней мягким, и, кажется, у него получается: Камэ «оттаивает», маска принцессы клана стекает с нее, как свечной воск под воздействием температуры.       Чем больше Камэ раскрывается, тем многограннее оказывается: удивительное, прекрасное преображение из идеально вежливой, вышколенной наследницы клана в юную девушку, которая очень хочет жить свободно.       Казуха искренне сомневается, что кто-нибудь из родственников Камэ действительно знает ее такой, какая она есть на самом деле.       Он не может не замечать, как обстоят дела внутри клана Уена, потому что время от времени замечает больше, чем ему позволено.       Положение Камэ не просто шаткое, оно буквально висит на волоске; даже к самому Казухе многие Уена относятся лучше, чем к единственной наследнице, и даже практически не пытаются это скрывать. Казуха прекрасно помнит наставления Хироши – будь хорошим мальчиком, не лезь в политику, держи язык за зубами, – а потому спокойно улыбается обидчикам Камэ и внутренне проклинает себя за это.       – Прости меня, – искренне извиняется Казуха, когда они остаются наедине. Камэ вскидывает на него непонимающий взгляд и склоняет голову к плечу, и от ее искреннего недоумения становится еще хуже. – Может показаться, будто я на их стороне.       – Но это же не так, – тихо отвечает Камэ, и ее глаза мягко светятся под челкой. Она заправляет персиковые пряди за уши, по-совиному смешно моргает и одаривает Казуху слабой улыбкой. – Я знаю, что ты так не думаешь, и мне этого достаточно.       – Так не должно быть, – едва слышно бормочет Казуха, и в нежном запахе Камэ расцветают отголоски боли. – Ты не заслужила такого обращения.       Камэ качает головой с мягким, всепрощающим выражением на лице и скрывает печаль в глазах-фонарях за пушистыми ресницами.       Они сидят в маленьком заброшенном садике неподалеку от главной площади Ритоу, и отдаленно до них доносятся голоса продавцов, зазывающих покупателей, шелест кленов и плеск волн, омывающих берега. Казуха вслушивается в голос города, и стучащее сердце Камэ вторит ритму жизни, сплетается с ним, образуя единое целое.       На первый план выходит печальная улыбка Камэ, горечь в ее запахе и затерявшаяся среди ресниц боль; тем тяжелее осознавать, что она вынуждена терпеть неприязнь и презрение, а еще постоянно опасаться за свою жизнь. Память о недавнем похищении еще слишком свежа; от него пострадала и Камэ, и Казуха, у которого время от времени ноют ребра, возможно, фантомной болью.       Он видит, как Камэ дергается от каждого резкого движения, и слышит, как заходится бешеным стуком крошечное сердце от испуга, парализующего конечности. Камэ мало спит, а если и засыпает, то только со включенным светом, ест как птичка и смотрит на окружающих со скрытым на глубине зрачков опасением, словно каждый взрослый, находящийся от нее в радиусе трех метров, – потенциальный враг и похититель. Ее можно понять, но эта реакция так ярко демонстрирует недоверие Камэ ко всему миру, что становится не по себе.       А сможет ли Камэ когда-нибудь снова довериться окружающим ее людям?       Впрочем, по крайней мере, Камэ доверяет ему; нехорошо так думать, но Казухе нравится мысль, что, возможно, ему единственному и доверяет. Он спас ее, помог в трудный момент и поклялся, что не оставит несмотря ни на что; может быть, именно в этом нуждалась маленькая грустная девочка, у которой не было ничего, кроме призрачных надежд клана, больше напоминающих воздушные замки.       Камэ хрупкая, изящная, как фарфоровая статуэтка, и в огромных желтых глазах-фонарях светится печаль столь глубокая, что, кажется, зачерпни ладонью – и утонешь с головой. Хотя ей всего тринадцать, она уже сполна успела хлебнуть горестей жизни.       Казухе не понять, каково это: быть нелюбимым, нежеланным ребенком, постоянно принимать на свой счет обвинения от родителей и быть яблоком раздора внутри клана. Каэдэхара, конечно, переживают свои потери, но они едины, а значит, сильнее, и сломить их не так-то просто; Уена же раскалываются пополам, потому что единственная наследница не того пола, как заведено предками.       И Камэ танцует на этой острой грани, ранит босые ступни, но не прекращает танцевать – выбора у нее другого нет.       Возможности что-то исправить – тоже.       Почитаемая Сёгун Райдэн проповедует вечность, и Уена, доблестные вассалы своей госпожи, несут ее волю в массы. Традиции клана – строгий закон, сложившийся издревле уклад жизни, и никто не имеет права их попирать, не должно случиться ни единой осечки. Даже если эта осечка – всего лишь девочка со светлячками, путающимися в ветвях персикового древа, и потрескавшейся восковой маской идеальной наследницы.       Сквозь трещины вежливой, мягкосердечной принцессы клана проглядывают усталое лицо и ужасно испуганные глаза с огромными кругами под ними.       Никто не обращает внимание на то, что Камэ ломается под гнетом обстоятельств и никак не может взять себя в руки.       Никто, кроме Казухи.       – Ничего страшного, – тихо говорит Камэ и прячет руки в рукавах кимоно. Она отстраненно наблюдает за тем, как заходящее солнце окрашивает листья кленов в кроваво-красный, и слабая улыбка на ее лице кажется чужеродной. Камэ закрывается, когда не хочет в чем-то признаваться, и ее запах начинает горчить болью. – Я привыкла, Казуха. Это нормально. Так было всегда.       «И будет», – не добавляет она, но эти слова отчетливо повисают в воздухе.       Казуха качает головой и накрывает руку Камэ ладонью. Камэ вздрагивает, но руки не отнимает, лишь глядит сквозь длинные ресницы, и закатное солнце окрашивает ее лицо в рыжевато-розовый, а волосы – в ярко-красный, практически огненный; светлячки танцуют на дне желтых глаз и рассыпаются в воздухе искрами. Камэ улыбается, на этот раз более искренне, слегка щурит глаза и обнажает ровные ряды зубов, размыкая губы. Никому больше она не улыбается так же, как и Казухе, и эта мысль одновременно и горькая, как морская вода, и сладкая, как спелая фиалковая дыня.       – Так не может продолжаться, – говорит Казуха и шумно втягивает воздух носом. – Это… неправильно. Надо что-то менять, ведь тебе…       – А что менять, Казуха? – качает головой Камэ. Ветер сдувает с кроны алый кленовый лист, и тот, кружась в воздухе, спускается к Камэ. Она вытягивает руку и ловко ловит лист за черешок, а после подносит ближе к лицу. – Я пробовала делать добрые дела, обращаться со всеми как с равными, не обращать внимание на то, что говорят злые языки, и демонстрировать, что за мной будущее клана, что они могут на меня положиться. Но взращенную традициями предвзятость, подогреваемую слухами и домыслами, мне не преодолеть.       – Должен же быть какой-нибудь выход, – выдыхает Казуха. Ему не хочется верить, что альтернатив нет, не хочется думать, что Камэ навечно застряла в клетке из предубеждений и неприязни; он видит, как на нее смотрят и реагируют, и от этого горло перетягивает болью. – Хоть что-нибудь, хоть…       Камэ сминает кленовый лист в ладони, и Казуха осекается. Прохладные тонкие пальцы сжимают руку чуть крепче, Камэ прикрывает глаза, как будто ей очень-очень больно, и делает вдох, больше похожий на всхлип, а после замирает и только через некоторое время поднимает глаза на Казуху. Смятый листок выпадает из руки и, потрепанный, падает на землю, прямо под ноги. Казуха провожает его взглядом, и внутри что-то встревоженно екает.       – Я правда очень благодарна тебе за то, что ты делаешь, Казуха, – шелестит Камэ, затем неуютно ведет плечом, словно сбрасывая с себя какую-то пелену, и слегка переставляет ноги в гэта. Казуха смотрит на то, как она разглаживает несуществующие складки на кимоно, и думает, что знает, что она скажет дальше. – Но пожалуйста, не бери на себя больше, чем можешь осилить. Это может плохо кончиться.       Казуха внимательно заглядывает Камэ в лицо, и она отвечает ему прямым, спокойным взглядом, который, хоть и преисполнен отдаленной грусти, все еще остается серьезным. Камэ пахнет уверенностью и решимостью: она действительно настроена не впутывать его в свои проблемы и пытаться выкрутиться за чужой счет.       – Пожалуйста, не надо. Я справляюсь, и мне достаточно того, что ты рядом, – говорит Камэ, поднимает ладонь Казухи и берет ее сразу в обе руки, а после подтягивает к себе. – Ты можешь пострадать, если вмешаешься в дела моего клана. Следовательно, может пострадать и твой клан, потому что Уена могут счесть, что всему виной Каэдэхара.       Камэ смотрит умоляющими глазами и слегка поджимает губы, жалобно сводя брови к переносице. Казуха прекрасно осознает, что в словах Камэ есть здравое зерно. Он вспоминает, что говорил Хироши, в чем старательно пытался его убедить и о чем втолковывал не единожды.       И отступает, глядя в полные мольбы глаза-фонари.       Если ей будет спокойнее, не поднимай они в разговоре эту тему, то Казуха согласен подчиниться, хотя ему совсем не нравится, что его подруга остается совершенно беззащитной в клане, белой вороной среди своих. Это не значит, что он перестанет следить за ее состоянием и по возможности – обстановкой среди Уена; Казухе важны чувства Камэ, хрупкой, как фарфоровая статуэтка, и такой же нереальной, поэтому приглядывать за ней просто необходимо.       То, что Казуха подчиняется, не означает, что он не поднимет тот же вопрос в будущем. Главное, понять, с какой стороны надо подступиться, чтобы действовать с максимальной осторожностью.       Он бережет Камэ как зеницу ока: они редко расстаются, если есть такая возможность, и практически не отлипают друг от друга все свободное время. Камэ и не против, Казуха это знает: по тому, как подрагивают тонкие пальцы в его ладони, как размеренно-спокойно колотится маленькое сердечко, как светятся искренней радостью глаза-фонари. Светлячки путаются в ветвях персикового дерева, пляшут на фоне ночного неба, и Камэ, даже будучи усталой, неизменно расцветает каждый раз, когда приходит Казуха.       Тех, кто против становления Камэ главой клана, скалят ей в спину зубы и втайне точат когти. Казухе приходится прилагать все усилия, чтобы Камэ избежала беды: он слушает ветер, сообщающий о возможных неприятностях, и старательно тянет носом воздух, улавливая неладное. Камэ осторожничает, пытаясь не подавать виду, что обо всем знает, и держит лицо, лишь бы не почувствовали и не начали пробовать на зубок активнее.       Больные птицы специально нахохливаются, чтобы казаться больше и страшнее: так их более сильные сородичи не поймут, что с ними что-то не так. Так делает и Камэ: ведет себя совершенно невозмутимо, притворяется, что это не на нее выливаются тонны презрения и недоверия, и закрывает глаза на каждую попытку причинить ей вред. Камэ – сидящая в клетке птичка со сломанными крыльями, желающая летать, но не имеющая никаких возможностей осуществить свою мечту.       – Знаешь, я бы хотела побывать за морем, – тихо признается Камэ, рисуя лишь ей ведомые узоры на бедре, обтянутом тканью кимоно. Она втягивает голову в плечи, словно боится, что ее начнут ругать за подобные мысли, и опасливо косится на Казуху. Казуха отвечает ей спокойным прямым взглядом, в котором нет ни капли осуждения. – Я читала, что там очень красиво… О, Казуха, ты слышал легенды Ли Юэ? А песни бардов Мондштадта? А сказания Натлана?..       Камэ говорит-говорит-говорит не останавливаясь, и ее глаза сияют. Она буквально захлебывается от восторга, когда описывает зеленые земли Мондштадта и горы Ли Юэ, леса Сумеру и пустыни Натлана, активно подкрепляет слова жестами, распаляясь до предела, и ее щеки пылают румянцем, а идеальное каре растрепывается – вкупе все это делает Камэ еще более похожей на человека, а не на фарфоровую куклу. В таком маленьком теле умещается такая большая, необъятная мечта – увидеть целый мир, отправившись в странствие, – и Казуха искренне этим восхищен.       Выражение лица Камэ, переводящей дыхание, вдруг мрачнеет, а затем становится совершенно несчастным, и тонкий нежный запах снова начинает горчить от печали. Казуха застывает, не понимая, что произошло с одухотворенной, жаждущей свободы мечтательницей Камэ, но затем его пронзает страшным осознанием.       Эта мечта навсегда останется мечтой, недосягаемой и нереальной, как звезда на небе, к которой только протяни руку, и, кажется, тут же ухватишь за хвост, но это всего лишь иллюзия.       – Но, к сожалению, это неосуществимо, – говорит Камэ едва-едва слышно и опускает взгляд долу. Она на мгновение стискивает кимоно, натягивает рукава пониже, словно старается спрятать как можно большую часть себя, и снова становится маленькой, беззащитной птичкой в клетке – даже не золотой, а проржавевшей насквозь, но выхода из которой птичке никогда не сыскать самостоятельно. – А у тебя есть мечта?       Камэ снова смотрит на Казуху, и ее глаза мягко светятся под челкой. Она пытается улыбнуться, но у нее не получается, и она стыдливо поджимает дрожащие губы, но взгляда не отводит. В Камэ столько хрупкости, помноженной на уязвимость, что Казуха никак не может понять: ну почему, почему остальные считают, что вправе обращаться с ней как с вещью, почему видят в ней не человека, а неудачный экземпляр, брак, фальшивку?       Как эта страна вообще продолжает существовать, если совсем не защищает тех, кто искренне нуждается в защите?       – Моя мечта, – бормочет Казуха, задумчиво отводя взгляд. Он смотрит на облака, лениво плывущие по небу, и видит их формы: что-то похожее на дракона с тремя крыльями, большая черепаха, вершина горы… – Мне бы хотелось показать тебе мир.       – Ты смешной, – отвечает Камэ и с улыбкой качает головой. – Нельзя просто взять и превратить мою мечту в твою. Моя мечта – моя, а твоя – твоя.       Казуха некоторое время всматривается в лицо Камэ, затем утомленно прикрывает глаза и откидывается на руки, запрокидывая голову. От Камэ пахнет печалью и чем-то неопределенно светлым, и она старается храбриться, но Казуха видит, как боязливо она втягивает голову в плечи и как старательно прячет желтеющие синяки на запястьях.       – Поживем – увидим, – отвечает Казуха и одобряюще улыбается Камэ. Та улыбку не зеркалит, но печаль в ее запахе становится чуть глуше, и она прячет взгляд за пушистыми ресницами.       Светлячки разлетаются желтыми брызгами света по кроне персикового дерева, когда Казуха деликатно берет маленькую хрупкую ладонь и аккуратно сжимает пальцы, как бы безмолвно заявляя: «Я рядом».       – Я должна быть идеальной наследницей, – шелестит Камэ, и ее рука – прохладная, словно сделанная из стекла. – Это мое предназначение.       Ответа у Казухи не находится. Они оба знают, что Камэ врет.       Но их мечты – всего лишь воздушные замки, способные существовать лишь в красочных иллюзиях свободы.