Холодное лето

      Отец умирает в начале лета: душного, пахнущего фруктами и водорослями.       Все ритуалы проходят мимо Казухи: он вроде присутствует, пока они провожают отца в добрый путь по всем иназумским погребальным обычаям, но в то же время находится где-то далеко. Казуха плохо понимает, что происходит: внутри неожиданно пусто, внутри неожиданно сухо, будто все эмоции сгорели дотла, как лист бумаги, охваченный пламенем. Мир застывает на восковом, измученном лице отца, лежащего в постели, безвольно лежащей на одеяле руке, приоткрытом тонкогубом рте.       За три месяца болезни отец состарился на несколько десятков лет, потерял силу, властность, стальной стержень. Он сгорел, превратился из крепкого мужчины в иссохшего старика, на которого нельзя было взглянуть без слез. Казуха и не смотрел: вид умирающего отца все это время вызывал у него странный диссонанс, будто это не по-настоящему, а так, иллюзия, скоро отец снова встанет с кровати и пойдет железной рукой вытягивать клан из ямы, в которой они оказались.       Расплачиваться за ошибки предков всегда тяжело. Но приходится: иного выхода нет.       На церемонию погребения собираются многочисленные друзья и знакомые отца, приходят Уена: не в полном составе, а лишь крошечной делегацией из членов второстепенной ветви. Казуха замечает, как перекашивает Хироши, но он лишь поджимает губы, надевая нейтральное выражение лица, и выражает должные почести.       Уена давно отказали в помощи загибающемуся клану. Еще когда-то Каэдэхара старались поддерживать связь, держаться за более сильного союзника, с которым в прошлом прошли огонь, воду и медные трубы, но Уена оказались высокомерными – и просто сбросили союзный клан, как лишний груз, чемодан без ручки: вроде жалко, а тащить за собой неудобно и не очень-то и хочется. Особенно объяснимо это сейчас, когда Каэдэхара разваливаются по частям, новому главе не хватает деловой хватки столь же крепкой, как и у прошлого главы, а сам клан находится если не в опале, то в близком к ней состоянии.       И сейчас появление Уена на церемонии – лишь какая-то извращенная дань памяти, попытка выразить фальшивые сожаления, продемонстрировать всему свету, что они не равнодушны к случившемуся. Да только на холеных лицах представителей даже не главной ветви, а второстепенной, читается скука: очевидно, их сюда заставили прийти.       Ветер доносит до Казухи затхлый запах равнодушия. От этого горло стягивает удавкой.       В воздухе висит духота и острый аромат приближающейся грозы. Небо затягивает серо-стальными, практически черными тучами, Казуха смотрит себе под ноги. Хироши мечется, пытаясь разобраться со всеми вопросами сразу, мама молча сидит в углу и пялится в никуда. От нее пахнет пылью и плесенью – это запах запустения. Казуха знает: от мамы там, внутри, ничего не осталось.       Все, что оставалось, пока отец был жив, исчезло вместе с ним.       Больше не осталось ничего, кроме безвольной оболочки.       Казуха уверен: скоро не останется и ее.       Когда все церемонии заканчиваются, а люди расходятся, начинается дождь. Тяжелый ливень, от которого все торопливо прячутся по домам, боясь промокнуть, но только не Казуха. Он дает Хироши понять, что все в порядке, пока тот уводит безвольную мать домой, и смело выходит из-под крыши. Он вымокает в считанные минуты, но ему все равно. Вода заливается в глаза, за шиворот, чавкает в носках гэта, стекает по спине.       Казуха прикрывает глаза, стараясь упорядочить мысли. В нос бьет острым, пряным запахом дождя и озона, в небе тревожно грохочет гроза – Сёгун гневается. Что ее расстроило? Кто осмелился ее огорчить? Казуха не знает. Мысли текут лениво, не пересекаясь друг с другом, существуя словно параллельно от него. Тугие струи дождя омывают лицо и тело, ощущаются на обнаженной коже болезненно.       Он запрокидывает голову, ловит губами капли дождя. Раскаты грома оглушают его, в уши словно подкладывают ваты, но Казуха не предпринимает попытки их зажать. Он стоит под проливным дождем и позволяет непогоде себя мучать, потому что… Почему? Разве мучения избавят его от пустоты внутри? Разве позволят снова ощутить себя целым, а не раздавленным? Помогут вернуть отца, мать, полноценную семью, улыбки на лицах родных?       Руки осторожно касаются холодные пальцы. Казуха вздрагивает и опускает голову.       Вымокшая насквозь Камэ лишена привычного роскошного лоска, присущего дочери богатой аристократической семьи. Макияж остается на коже потеками, уже небрежно стертыми руками или же рукавом, короткие волосы липнут к щекам и шее, одежда – к телу. Казуха некоторое время потерянно смотрит на Камэ, когда она одергивает руку, и спрашивает:       – Камэ, что ты здесь делаешь?       В небе расцветают лиловые вены молнии. Казуха машинально отсчитывает: раз, два, три. За мысленным «три» угрожающе грохочет гром, сотрясая землю. Камэ даже не вздрагивает. Казуха не вздрагивает тоже.       – Мне так жаль, – произносит Камэ, повышая голос так, чтобы быть громче ливня. Она вытирает глаза тыльной стороной ладони, пытается проморгаться от воды, затем трясет головой. – Я не смогла быть с тобой на церемонии, Казуха, пожалуйста, прости. Но пришла сразу, как только смогла.       Казуха качает головой. Камэ убирает липнущую челку со лба, чуть приподнимает подбородок. Стекающие по ее лицу дождевые струи смывают остатки косметики, обнажая нечто беззащитное, уязвимое без своей привычной брони.       Камэ смотрит доверчиво и виновато, и в ее глазах читается неприкрытое сожаление, практически боль. Она считает, что Казухе плохо, что ее долг – помочь ему, подставить плечо, как и полагается друзьям. У Камэ самой проблем до катастрофичного много, а она предлагает помощь так же естественно, как дышит.       Глупая, глупая Камэ, с какой-то вымученной нежностью думает Казуха.       Внутри поднимает голову что-то уродливое и темное, сочащееся откуда-то из-под ребер гноем. Казуха прижимает руку к груди. Камэ встревоженно хмурится.       – Как ты? – спрашивает она, не решаясь дотронуться: Казуха видит, как ее ладонь вздрагивает, почти взлетая в воздух, и опускается, прижимаясь к ткани кимоно. – Как твоя мама? Хироши?       – Хироши тяжело, – отвечает Казуха, не отрывая от Камэ взгляда. – Он стал главой клана в самое трудное для нас время. Боюсь, если так продолжится, мы долго не протянем. Нам некому помочь.       Последние слова для Камэ как удар – она жмурится под их тяжестью, стыдливо опускает глаза, прикрывает ладонью рот. Казуха следит за каждым ее действием как хищник, притаившийся в засаде, и ничего не может с собой поделать: ему кажется, что если он сейчас отведет от Камэ взгляд, мир переменится, рассыплется в пепел. Такая Камэ – переживающая за него, встревоженная, искренне опечаленная – гораздо живее своей старой версии: забитой, загнанной в угол и раздавленной гнетом обстоятельств, на которые не может повлиять.       Казуха с неприятным удивлением обнаруживает, что волнения Камэ… заставляют сердце трепетать. Еще недавно застывший в моменте, потерянный во времени, он наконец-то чувствует тепло, растекающееся по венам: и все из-за одной волны неподдельных эмоций стоящей перед ним девушки.       Все, что сделала Камэ, – это появилась перед ним, заглянула в глаза, едва коснулась руки. Спросила, в порядке ли он. В порядке ли его семья. Просто появилась рядом в тот момент, когда Казуха нуждался в ней сильнее всего, даже сам того не подозревая. Может, Камэ просто настолько хорошо его знала, настолько хорошо чувствовала, что волей-неволей выбрала момент – самый правильный и верный?       Камэ пришла к нему, а Казуху словно уцепило мясницким крюком под ребра и потащило из тьмы на свет. Сознание, до того мутное, плавающее в безвременье, неожиданно сфокусировалось, стало ясным, как солнечный день. Казуху, умирающего на суше, снова столкнули в воду.       И он задышал.       Это настолько невероятно и поразительно в своей простоте, что Казуха забывает все слова, которые хотел произнести вслух.       Камэ. Это все Камэ.       Горло спирает. Казуха с трудом сглатывает, качает головой. Сердце колотится слишком громко, отдается биением в пульса в ушах: кажется, этот звук заглушает даже стук дождя и отдаленный разъяренный грохот грома. Но даже так Казуха слышит, как встревоженно стучит сердце Камэ, как он пытается вырваться из грудной клетки, запакованной в насквозь мокрое дорогое кимоно, сейчас больше напоминающей тряпку.       В Камэ нет привычной надменной роскоши, скорее, она похожа на воробья, попавшего под дождь и не сумевшего укрыться вовремя. Сейчас она выглядит как обыкновенная девушка – но в этой простоте она красива до невозможности, и от этого голова идет кругом. Казухе кажется, что сейчас он ухнет в бездонную темноту прямо у Камэ на глазах, но этого он не может допустить.       Сейчас весь его мир фокусируется на тонкой фигурке, потемневших от влаги волосах, липнущих к лицу, огромных глазах-фонарях. Все остальное становится как-то неважно, ненужно: что такое время, когда единственный человек, которому не равнодушна судьба Казухи, его боль, его опустошение, сейчас стоит прямо перед ним?       Камэ спрашивает что-то еще, но Казуха не слышит: лишь молча смотрит в ответ. Видимо, отсутствие реакции не на шутку встревоживает ее, поэтому Камэ сначала трогает Казуху за плечо, потом кладет холодную ладонь на щеку.       Казуха ощущает себя так, будто в него попала молния. Его встряхивает, пробирая дрожью до костей, он закусывает губу, чтобы не выдохнуть излишне громко, не спугнуть осторожную птичку, с любопытством присевшую недалеко от замершего человека. Ледяные пальцы Камэ легко оглаживают скулу, замирают на основании челюсти; она склоняется чуть ближе, и Казуха даже сквозь дождь чувствует, как вспыхивает шея.       Смущение? Удивление? Предвкушение? Все вместе? Он не знает. Все становится слишком просто и сложно одновременно после этого прикосновения – решительного и робкого одновременно, смелого и напуганного, желанного и неожиданного. Несмотря на то что пальцы Камэ отнюдь не теплые, Казухе иррационально тепло. Это тепло расходится от щеки волнами по всему телу, смывает усталость, прогревает до последней капли крови.       Когда кто-то касался Казухи в последний раз? Когда уделял все внимание только ему?       А Камэ? Разве она когда-нибудь прикасалась к нему так интимно? Они держались за руки, иногда сталкивались плечами и бедрами, сидя бок о бок, редко – спинами. Но чтобы прикоснуться к лицу? Это совершенно другие ощущения, другие эмоции. Другой… отклик.       Причина – иная.       Следствие тоже.       Отклик – неожиданно яркий, как крупная капля краски, сорвавшаяся с кисти и упавшая на чистый лист бумаги. Эта капля обрушается на бумагу с той же неизбежностью, с которой с ветки слетает раскрасневшийся по осени кленовый лист; капля становится кляксой на белом полотне, разлетается мелкими брызгами, пачкает пальцы. Казуха сам как этот лист, испачканный краской: тонкая рука художницы взмахнула кистью, коснулась щеки, поставила на его теле кляксу.       По позвоночнику пробегается мелкая дрожь, впивается иглами в затылок. Казуха передергивает плечами, на деле же – поводит. Дождь ритмично барабанит по земле, шелестит листвой и ветвями деревьев. Ливень бьет по лицу и плечам, но даже так ладонь Камэ, прижимающаяся к щеке, кажется обжигающе горячей.       Как раскаленные угли. Как растопленная печь. Как жерло вулкана.       Даже сквозь пелену дождя Казуха видит в желтых глазах Камэ свое отражение. Свое. И ничье больше.       Он медленно накрывает ладонь Камэ своей, притирается щекой ближе, чтобы впитать тепло, прочувствовать мягкость кожи, уловить нотки запаха, присущего лишь ей. Дурацкий дождь делает ее пальцы холодными и влажными, стирает запах, оставляя после себя лишь вездесущий запах свежести. Казухе это не нравится, но он молчит, лишь поджимает губы и крепче сжимает ладонь Камэ.       – Что я могу сделать для тебя? – спрашивает Камэ. Ее голос обволакивает Казуху с головы до пят, укрывает одеялом, будто и нет вокруг никакого дождя, они не стоят посреди двора родового поместья, все живы, никто не умер, все в порядке. – Как тебе помочь?       Казуха молчит некоторое время, затем медленно качает головой, не отнимая ладони Камэ от своего лица. Он неосознанно поглаживает тонкие пальцы, дышит размеренно и глубоко. Камэ терпеливо ждет, не торопит его, не гонит прочь и не пытается уйти сама. Когда Казуха снова поднимает на нее глаза, она продолжает смотреть на него с внимательным, печальным выражением лица, а затем коротко ведет ладонью – будто гладит по щеке.       – Просто… побудь со мною, пожалуйста, – отвечает Казуха. – Хотя бы немного.       – Хорошо, – говорит Камэ, кивая. Она закусывает губу, затем облизывается. В небе растекается лиловый всполох молнии. – Мне очень жаль. Правда. Казуха качает головой: не потому, что хочет отбрить слова Камэ, но потому, что пропускает их сквозь себя. Под очищающим дождем и величественной грозой он неожиданно равнодушен ко всему, что происходило за последнее время. Кажется, его сознание еще несколько дней назад достигло какого-то лимита, после чего способность чувствовать отключилась. Он перестал злиться на мать, переживать за бесконечно работающего брата, за находящегося при смерти отца.       Может быть, он неправ? Может быть, он испорченный? Поломанный? Он не должен испытывать ужасающее равнодушие, когда дело касается бед, происходящих с его семьей. Не должен и радоваться тому, что его подруга с ним, уделяет ему все свое внимание, разделяет его ношу.       – Наверное, я какой-то неправильный, – признается Казуха. Дождь усиливается, Камэ чуть неуютно ведет плечами, но все еще не предпринимает попытки сойти с места. – Мой отец умер. Моя мать скоро отправится следом за ним. Мой брат не справляется с возложенной на него ответственностью. Клан давно развалился, мы почему-то продолжаем бороться за его существование. Но мне… мне так все равно. А не должно быть. Это плохо, да?       Молния озаряет небо, вместе с ним – подчеркивает птичьи черты лица Камэ густыми тенями, заостряющие скулы, нос, подбородок. Гремит гром – на уши снова ложится ватная пелена глухоты, слышится острый аромат озона. Казуха вздыхает, встряхивает головой.       И чуть не падает, когда Камэ бросается ему на шею.       Несдержанно. Непривычно. Неожиданно.       Камэ зачем-то продолжает удивлять Казуху. Сердце в груди, едва успокоившееся, снова начинает биться часто-часто, ему вторит сердце Камэ – встревоженное, обливающееся кровью.       Тонкие руки обнимают Казуху за шею, худое тело прижимается к нему практически с отчаянием, делится последними крохами уюта; летний иназумский дождь теплый, но милосердия в нем ни на грамм. Камэ обнимает крепче, горячечно шепчет на ухо:       – Это нормально, Казуха. Ты можешь горевать так, как можешь, тебя никто за это не осудит. Мы все… мы все справляемся с болью по-разному, понимаешь? Иногда за нас что-то делает наш разум. Ты просто устал. Тебя никто не обвинит в том, что ты устал.       Казуха застывает. Слова застывают в глотке комом. Он делает судорожный вдох, но губы почему-то дрожат. Казуха осторожно обнимает Камэ за плечи, утыкается носом в мокрые волосы. Что-то внутри соблазнительно урчит: «Ты сорвал джекпот», и он совсем не хочет понимать, к чему это.       Камэ его поддерживает. Она разделяет его боль.       Боль, которая должна быть. Боль, которой на самом деле нет.       Девочка, которая, как казалось юному Казухе, должна была стать его партнером, разделить его мечтания о свободе и путешествиях, все равно с ним. Здесь и сейчас. Только для него.       И это четкое осознание затмевает все остальные мысли.       – Я устал, – механически повторяет Казуха, когда Камэ стискивает ткань кимоно на спине. – Устал. Это… нормально?       – Нормально, – отвечает Камэ, запрокидывает голову, заглядывает Казухе в лицо. Оказывается, она ниже его. А еще такая маленькая. И хрупкая в его руках. – Мы справимся, Казуха. Я рядом. Мы со всем справимся. Все будет хорошо.       Казуха не отвечает. Камэ неровно дышит, ее сердце торопливо колотится, она старается улыбнуться дрожащими губами, но в итоге, кажется, все же плачет. Как иронично: столько времени держать маску идеальной не-наследницы, а в итоге расплакаться, сопереживая другу.       Это странно. Непонятно. Запутанно.       Так быть не должно.       Над Иназумой грохочет гром.       В голове бьет набатом мысль, просачивается в вены, ввинчивается под кожу.       «Не отпущу».