Холодное лето

      Когда умирает захиревшая мать, Хироши за день стареет на десяток лет. И без того измученный, он словно окончательно лишается всех сил: Казуха своими глазами видит, как Хироши стоит, глядя в никуда, а потом неловко пошатывается и едва не падает, в последний момент успевая схватиться за угол стола.       Казуха долго, молча смотрит на то, как Хироши прижимает ладонь к лицу, и скрывается в тенях запустевшего дома.       Немолодой уже управляющий едва справляется с уходом за домом, слуги держатся только за верность семье, которой они поклялись служить, а родственники, которые связаны кровью с кланом Каэдэхара, давным-давно разлетелись по всей Иназуме, только чтобы их не ассоциировали с павшим кланом. Много денег было потрачено на церемонию погребения отца: Хироши расстарался, чтобы отдать ему последние почести и с миром отправить в путь.       Мать хоронят гораздо скромнее: на церемонии едва ли присутствуют десять человек, включая прислугу и оставшихся в живых сыновей клана. Казуха смотрит на то, как вьется сизыми кольцами дым, и молчит. Камэ сказала, что каждый справляется с потерей по-своему, оплакивает горечь как умеет, и Казуха старается придерживаться этой мысли. Рюу-сан, управляющий, вытирает глаза платком, Мио-сан плачет, закрыв лицо ладонями, взгляд маминой подруги, Хатсумото-сан, полон печали.       Спина Хироши далеко не прямая, ладони, созданные для того, чтобы держать в них перо и меч, дрожат. Казуха прослеживает, как он горбится, как устало трет глаза, как вздыхает так тяжело, словно на его плечи легла вся тяжесть этого мира – и это на самом деле так.       Но Казуху всеобщее горе по любящей матери и доброй хозяйке не касается. Он словно отгораживается от окружающего мира непроницаемой стеной, закрывается броней из усталого равнодушия, словно происходящее его совсем не касается.       Смерти обоих родителей Хироши если не сломали, то определенно надломили. Казуха даже грешным делом думает: «А как долго Хироши еще продержится?», но тут же устрашается жуткой, уродливой мысли и поджимает губы. Это же Хироши. Его брат. Любимый старший брат, который был с Казухой с момента его рождения, и Казуха не имеет никакого права думать о нем… так.       Это неправильно. Так быть не должно. Казуху должны напрягать подозрительные, не принадлежащие ему мысли, постоянно лезущие в голову. Чем старше он становится, чем больше плохого случается в его жизни, тем яснее, отчетливее они звучат, тем больше пугают Казуху – и тем иррационально привычнее становятся.       Казуха продолжает от них отмахиваться, он боится той тьмы, которая содержится в этих мыслях, которая растет внутри него, но остановить не может.       Поэтому он привыкает. Человек ведь такая тварь.       Хироши начинает пить. Много и бесконтрольно. Он отмахивается от увещеваний прислуги, игнорирует назидания управляющего – заливает горе как может. Казуха вспоминает: каждый справляется по-своему. Хироши – рассудительный, уверенный в себе, умеющий найти выход из ситуации – топит боль потери в алкоголе.       Хироши не справляется. Возможно, это просто субъективное мнение Казухи, но ему так кажется.       – Хироши совсем плохо? – тихо спрашивает Камэ, глядя на Казуху снизу вверх. Теперь им гораздо сложнее встретиться: если Камэ, готовящуюся к вступлению в брак, застанут с неженатым мужчиной, ее честь определенно будет запятнана. Поэтому они делают вид, что не пересекаются, разорвав отношения, на деле же видятся стабильно раз в три-четыре дня – как выпадает возможность.       Казуха ждет встреч с Камэ как глотка свежего воздуха. Он убеждает себя, что должен быть терпелив, но иногда не сдерживается и отправляется по следу Камэ, чтобы посмотреть на нее хотя бы одним глазком. Чтобы успокоить душу, заодно приглядеть за Камэ – не дай Архонты кто-нибудь задумает причинить ей вред, тогда Казуха будет очень зол.       За Камэ тенями следуют соглядатаи из клана Уена, но работу свою они выполняют, откровенно говоря, не очень качественно. Их не особо сильно волнует, что Камэ делает и с кем общается, и следят они за ней чисто для галочки. Такое пренебрежение раздражает Казуху и одновременно приносит облегчение: если бы Камэ оберегали в разы тщательнее, им было бы в разы сложнее встретиться.       – Ему совсем плохо, – подтверждает Казуха, рассеянно перебирая завязки на поясе штанов. Камэ сидит рядом, аккуратно подобрав под себя ноги и прислонившись к стволу дерева, и задумчиво гладит корешок книги. Сборник мондштадской поэзии. – Кажется, он скоро потеряет связь с реальностью. Смерть матери совсем его подкосила.       – А ты? – негромко спрашивает Камэ, заглядывает Казухе в глаза.       У него перехватывает дух: кукольное лицо Камэ наполнено неподдельным беспокойством. За него, Казуху. Та их встреча под дождем несколько недель назад была совсем не выдумкой его утомленного разума: Камэ действительно пришла к нему, потому что волновалась, потому что переживала и сочувствовала. Она сочувствовала не Хироши, не матери, а Казухе – только ради него она и вышла из дома в грозу, вымокнув до нитки, а потом слегла с высокой температурой.       Пока она болела, Казуха как мог ухаживал за ней, когда в ее комнате никого не было: он клал ей на лоб холодное полотенце, обтирал лицо и шею, дурея от смелости, поил теплым чаем и приносил фрукты, которыми кормил Камэ с рук. Объятие под дождем неожиданно сильно их сблизило, фактически перевело на другой уровень близости, гораздо более интимный, личный. Камэ коротко, слабо улыбалась и благодарно смотрела из-под ресниц.       Казухе казалось, что от кончиков пальцев, которых Камэ касалась губами, забирая кусочек резаного фрукта, по телу расходятся разряды тока.       – Меня – нет, – качает головой Казуха. – По крайней мере, мне так кажется. Может быть, со стороны виднее. Как думаешь, Камэ?       Камэ внимательно глядит Казухе в глаза, затем ведет плечом, кладет ладонь ему на предплечье. Казуха задерживает дыхание, замирает – он не осмелится спугнуть волшебство момента: как закатное солнце красит персиковые волосы огненной краской, как лучи скользят по фарфорово-белой коже, как трепещут темные ресницы, как тревожно мерцают глаза-светлячки.       – Мне кажется, что тебе… будто стало легче, – едва слышно отвечает Камэ и опускает взгляд. Ладонь соскальзывает с предплечья Казухи, и он едва не бросается ее ловить: все его естество тянется за прикосновением, хочет его растянуть на как можно более долгий промежуток времени. – Это странно говорить и замечать, Казуха, но ты словно освободился.       Освободился. Ему стало легче. Казуха думает: неужели это потому, что он лишился обоих родителей? Семьи? Места, куда бы ему хотелось вернуться? В родовом поместье нынче мрачно, воздух наполнен смертью и пылью, а из звуков только отдаленные всхлипывания и тяжелые вздохи. Это так отличается от яркого, уютного дома, в котором Казуха провел всю юность, что кажется практически нереальным.       Если дом – это место, где ты родился и прожил всю жизнь, Казуха не хочет иметь такой дом. Больше нет.       – Прости меня, пожалуйста, я не должна была этого говорить, – шелестит Камэ, закусывая нижнюю губу, и взгляд Казухи на мгновение застывает на кромке зубов, прежде чем скользнуть к полосе заката, стелящегося над морем. – Ты потерял родителей, а я говорю такие глупости. Это ужасно с моей стороны.       – Все хорошо, Камэ, – говорит Казуха, осторожно перехватывая ладонь, лежащую на юбке. Камэ поднимает на него взгляд и упрямо поджимает губы, ее глаза печально блестят от невыплаканных слез. – Может быть, ты права.       – Но я не… Это неправильно, – бормочет Камэ. – Это же твои родители. Люди, которые тебя вырастили, воспитали и всегда-всегда любили. И ты их любил. Неужели… неужели тебе было так просто их отпустить?       Легкий порыв ветра доносит до чуткого нюха Казухи аромат персиков и зеленого чая – это естественный аромат, всегда сопровождающий Камэ. Он ласково, довольно щурится, испытывая неконтролируемое желание потереться о руку щекой и головой, как большой кот, но вместо этого лишь поглаживает тыльную сторону ладони. Это действие осторожное, ненавязчивое, но интимное – Казуха внимательно наблюдает за Камэ и ее реакциями, не желая причинить вред или напугать.       Камэ руки не одергивает. Внутри расцветает что-то восторженно теплое, и Казуха не сдерживает короткой улыбки, когда это тепло расходится по венам импульсом света.       Иногда ему кажется, что он вот-вот захлебнется во тьме и суматохе будней, полных потерь и разочарования, но Камэ, хрупкая как статуэтка Камэ, – единственная, кто становится для него маяком в непроглядном мраке.       Его свет.       – Я просто надеюсь, что там, в другом мире, им лучше, чем здесь, – тихо, печально отвечает Казуха, скармливая Камэ полуправду-полуложь. Камэ верит, Камэ всегда ему верит – и что-то темное ликует, когда к нему приходит осознание, что доверие Камэ к нему настолько безгранично, что она даже не сомневается в правдивости его слов. – Мы с Хироши обязательно справимся. А то, что я освободился… может быть, оно и к лучшему?       Казуха горько усмехается, когда Камэ сжимает его ладонь чуть крепче. Неужели она до сих пор считает, что Казуха безутешен в своей потере, раз реагирует подобным образом? Может быть, и ее сострадание связано в первую очередь потому, что Камэ кажется, будто без ее поддержки, заботы Казуха не сможет пережить боль утраты?       Хироши пытается бороться с собственными демонами, Тетсуро – путешествует где-то по другим регионам и, скорее всего, даже не знает о трагедии семьи Каэдэхара, слуги сами сводят концы с концами, а другим «друзьям» Казуха уже давным-давно неинтересен. У Казухи есть только Камэ, ее печальные глаза-фонари, тонкие нежные руки и грустные улыбки.       Иногда, когда странное, пугающее желание постоянно быть рядом с ней, касаться ее, разговаривать с ней отпускает, Казуха пугается сам себя. Это не нормально, так не должно быть, Камэ – его дорогая подруга, она доверяет ему целиком и полностью, и он не должен испытывать по отношению к ней что-то настолько возбуждающе-темное. Страшное. Напоминающее одержимость.       Но Казуха вспоминает взволнованное «как ты?», теплые прикосновения рук, тонкий запах персика и зеленого чая и то, как в воздух взлетают светлячки, путаясь в ветвях персикового дерева. Его неудержимо тянет к этой скромной, но искренней заботе, как тянет мотылька свет свечи. Но, в отличие от мотылька, Казуха не сгорает, Казуха становится лишь сильнее – и тем сильнее становятся его чувства.       Чувства, которые он целиком и полностью осознает: они оседают в груди нежно-розовыми цветами персика, кленовыми листьями и строками зарубежных стихотворений. Казуха осознает их – но признать пока что не готов.       Рано. Еще слишком рано: в чем-то глубоком, потаенном, интимном он боится признаться даже себе. Его мир и так трещит по швам, лопается и трескается, и Казухе страшно и сладко одновременно; если он признает что-то такое, что в очередной раз перевернет все в его душе с ног на голову, он, возможно, сойдет с ума.       Так что Казуха подождет, пока не почувствует, что готов. А ждать он умеет.       – Ты очень смелый, Казуха. И стойкий, – выдыхает Камэ. Руку из плена пальцев Казухи она все еще не высвобождает, лишь пересаживается чуть поудобнее, чтобы прикасаться плечом к плечу. – Это определенно заслуживает уважения. Хотелось бы мне заполучить хоть капельку твоей смелости…       Казуха чуть напрягается внутренне, но виду не подает, продолжая сохранять доброжелательный, чуть опечаленный вид. В памяти все еще свежи разговоры про скорую свадьбу, они пугают Камэ и раздражают Казуху: ему не нравится мысль о том, что Камэ выдадут замуж по расчету за совершенно незнакомого человека. Эта мысль грызет его, не дает нормально спать по ночам, крутится-крутится-крутится в голове чертовым колесом. Казуха пытается найти выход из ситуации, но у него не получается: у него нет денег, нет сил, нет власти – всего того, что можно было бы противопоставить клану Уена.       А теперь за ним нет и жалких остатков когда-то великого клана: теперь людей, носящих фамилию Каэдэхара и имеющих кровь главной семьи, всего двое.       От этой мысли тревожно сжимается сердце.       – Может быть, будь я чуть-чуть смелее, я бы сбежала, – шепчет Камэ, будто боится, что ее услышат. Она ловит взгляд Казухи и блекло, ломано улыбается. – И, Казуха, раз ты освободился…       Камэ замолкает на мгновение, теряется в мыслях, ее взгляд становится чуть более расфокусированным и неосознанным, чем до этого. Затем она встряхивается и переводит взгляд на небо, пронзаемое золотисто-рыжими лучами. Несмотря на то что солнце уже заходит, вечер теплый, более чем просто комфортный; однако каждый раз приближение такого вечера приносит Казухе печаль – в это время Камэ пора возвращаться домой, иначе ее ждет суровое наказание.       Когда Камэ снова переводит взгляд на Казуху, в ее глазах светится тихая печаль, неуловимая и тонкая, как паутинка, переливающаяся на солнце капельками росы.       – Я так тебе завидую, – с горечью говорит Камэ. – Теперь ты волен отправиться куда угодно. Когда-то давно ты сказал, что твоя мечта – показать мне мир, который я так хотела увидеть. Повидаешь его за меня, ладно? Только… навещай меня. Хотя бы иногда. Не забывай меня. Пожалуйста. Хорошо?       – Камэ, – выдыхает Казуха, крепче сжимая узкую ладонь. Пальцы Камэ вздрагивают, и она неожиданно выдергивает руку из его хватки. Без тепла кожи становится… некомфортно, хочется вернуть все как было. – Я никогда тебя не забуду. И… я что-нибудь придумаю. Я тебя не оставлю. Ты меня веришь?       Камэ поджимает губы, затем кивает, а после качает головой и закрывает глаза.       – Я такая эгоистка, – шепчет она. – Всегда думаю только о себе. Я ничего из этого не должна была говорить. Тебе и так тяжело, а тут еще я, ох, Казуха, пожалуйста, прости меня…       – Тш-ш-ш, – шелестит Казуха, опуская руку на плечо Камэ, осторожно встряхивает ее, но она все равно упорно на него не смотрит. – Мы же друзья. Друзья должны поддерживать друг друга. Помнишь же? Даже если мне тяжело, я всегда готов тебя выслушать. То, что у меня проблемы, нисколько не преуменьшает значимости твоих. Не молчи, когда тебе плохо, хорошо?       Камэ низко-низко опускает голову, затем коротко кивает. Казуха выдыхает и с облегчением улыбается: ему важно знать, что творится у Камэ на душе, он хочет быть частью ее размышлений и всегда наблюдать за тем, как она себя чувствует, из первых рядов. Казухе совсем не в тягость слушать ее переживания, наоборот – это знак того, что Камэ открыта перед ним и доверяет ему.       Доверие Камэ – одна из ценнейших вещей в его жизни.       Поэтому, когда Камэ поднимает на него обеспокоенные влажные глаза, Казуха задерживает дыхание, как перед прыжком в воду, набирается смелости и едва касается кончиками пальцем бледной щеки, ожидая, что Камэ дернется от прикосновения.       Но Камэ не дергается – лишь доверительно прижимается щекой к ладони Казухи трепеща ресницами, снова прикрывает глаза, и бесшумно выдыхает.       Казуху пробирает до костей, он приоткрывает рот, пока Камэ на него не смотрит, и чувствует, что от близости пьянеет, будто от дорогого саке, а лицо и уши вспыхивают, как в лихорадке.       «Милая, милая Камэ, что же ты со мной делаешь?» – тоскливо-неверяще думает Казуха, а потом вспоминает, что скоро Камэ впервые встретится со своим будущим мужем.       И нежность вспыхивает жарким пламенем и оседает в груди черным густым пеплом.