X.
20 февраля 2023 г., 12:00
Хироши пытается привлечь Казуху к делам клана, и Казухе это не нравится. Клан, прошлое, семья, детство – ничего этого не осталось, и Казуха не хочет добровольно надевать на шею ошейник из пепла. Ему хочется свободы, хочется к Камэ, его маяку в штормовую ночь над неспокойным морем. Хироши сходит с ума, хочет добиться недостижимого, и его уверенность, что Казуха должен помочь, напрягает.
Этот Хироши практически не похож на себя предыдущего. У этого Хироши опущенные плечи, сухие растрескавшиеся губы, пергаментная бледная кожа и огромные синяки под глазами. Этот Хироши постоянно пьет, кажется, попав в плен алкогольной зависимости, и ненормально одержим идеей восстановления клана.
– Отец стремился к этому и хотел больше всего на свете, – горячечно говорит Хироши, алые глаза тускло, но лихорадочно блестят в приглушенном свете свече. Казуха молчит и не шевелится: ему не нужно поддерживать разговор, чтобы Хироши продолжал изливать свои мысли. – Мы продолжим его дело, Казуха. Мы покажем всему миру, что с кланом Каэдэхара стоит считаться.
Казухе все еще больно. Казуха был с братом гораздо ближе, чем с отцом и матерью, Казуха любил брата и равнялся на него, всегда прислушивался к советам и стремился находиться рядом. Хироши являлся неотъемлемой частью жизни Казухи, чем-то светлым и радостным, надежным и крепким, как скала.
Но даже скалы крошатся, не говоря уже о простых человеческих сердцах.
– Хироши, – умоляюще говорит Казуха. Сжатые в кулаки руки слегка подрагивают, но Казуха старается не подавать виду, как чувствует себя на самом деле. Внутри все болит и крутит, Казуха едва может дышать: он задыхается от нездорового желания Хироши. Этими темными, ядовитыми эманациями, кажется, заполнен весь воздух в крошечной, мрачной комнатке, которую Хироши ошибочно принимает за свой кабинет. – Пожалуйста, одумайся.
Казуха кажется, будто его сейчас вывернет наизнанку. Пульс бешено колотится в ушах, легкие болят от кислого, вязкого запаха чужих эмоций. Казуха слышит, как бьется сердце Хироши, как шелестит ткань его кимоно, как шуршит кожа ладоней, когда Хироши потирает руки.
Хироши же его вообще не видит, даже если смотрит на Казуху вплотную. От этого становится тоскливо-претоскливо, хочется бежать куда подальше, лететь изо всех сил, как листок, подхваченный ветром, чтобы не видеть того, во что превращается горячо любимый старший брат.
Где-то в глубине души Казуха знает: ни к чему хвататься за прошлое, ни к чему пытаться его вернуть. Доблесть клана Каэдэхара больше не стоит и ломаной моры, все, что у них осталось – это затухающие отголоски былой славы, опустевшее поместье, полубезумный глава семьи и его младший брат.
Они в долгах как в шелках, но Хироши – наученный быть идеальным главой, гордость отца, лицо клана – этого, кажется, вообще не замечает, поглощенный своими мыслями. Казуха пытается наставить его на путь истинный, правда пытается; Хироши – то, что осталось от его солнечного, беззаботного детства, тот, кто вырастил его таким, какой он есть, и научил столь многому. Он не может отпустить любимого старшего брата, не может дать ему сгинуть в бездне, когда он и так балансирует на краю, рискуя вот-вот свалиться вниз.
Противоречия разрывают Казуху: он одновременно хочет сбежать к Камэ, спрятаться под сенью ее персикового дерева, за ласковыми руками, и больше никогда не показываться на свет. И вместе с тем – ему нестерпимо сильно хочется оттянуть Хироши от края, не дать ему упасть, не дать оступиться: ведь Хироши и так уже полубезумен, он и так ничего не соображает, и должен быть хоть кто-то, кто о нем позаботится.
Казуха потихоньку пытается распродать то немногое, что осталось целым, и на вырученные деньги выплачивает долги и отдает последние зарплаты слугам. Те сопротивляются, но Казуха отчетливо видит и темные круги под глазами, и дрожащие руки, и вымученные улыбки: верная прислуга тоже устала сопротивляться, им тоже надо уйти на покой.
Этот покой им может дать Казуха. Не Хироши, помешанный на своей идее, от которой Казухе его никак не получается отговорить. У него не выходить донести до Хироши, что от его попыток повернуть время вспять становится не лучше, становится лишь хуже, и с каждой проваленной попыткой Казуха ощущает, как его сердце ломается на кусочки.
И эти трещины на сердце заполняет тьма: ядовитая, вязкая, одурманивающая.
Казуха старается ей сопротивляться, но ему мало что удается противопоставить.
Потому что параллельно с попытками убедить Хироши сдаться и прекратить бессмысленную борьбу Казуха пытается придумать, как вывести из-под удара Камэ. Он знает, что Уена просто так ее не отпустят, и в голову поэтому лезут совсем безумные мысли: выкрасть Камэ? Сбежать с ней из Иназумы? Спрятаться на другом конце региона, так, чтобы не нашло?
Но пойдет ли на это Камэ? Она ведь нежная, как цветы сакуры, хрупкая и изящная; жизнь в пути, в бесконечном странствии ее только переломает. Казухе не хочется делать что-то вопреки воле Камэ, однако, хотя она говорит, что хочет покинуть эту семью, это не означает, что она в самом деле готова это сделать.
Поэтому Казуха решается спросить напрямую.
Камэ встречает его вопрос встревоженным, испуганным взглядом.
– Казуха, – выдыхает она. Ее пальцы мелко трясутся; Казуха смотрит на них и думает, что его пальцы трясутся точно так же. Груз ответственности перед семьей, возложенный на плечи кем-то другим, одинаков и у него, и у нее. – Это же… опасно. Если тебя поймают, то посадят. Или казнят. Уена, – это слово Камэ выплевывает, словно что-то гадкое, и поджимает губы. По ее щекам ходят желваки. – Уена могут быть жестокими. Господин…
«Господин» – это отец Камэ. Иначе она его не называет.
Камэ судорожно вдыхает, комкая рукава кимоно, оглядывается по сторонам, словно кто-то может их подслушать. Казуха прислушивается тоже: мимо его чуткого слуха не проскользнет ни единого звука, поэтому он может быть уверен, что их разговор приватен.
Их разговоры всегда приватны. Казуха умудряется переместиться месте с Камэ куда-нибудь подальше от любопытных ушей, стоит кому-нибудь подобраться к ним излишне близко.
Его драгоценное время с Камэ принадлежит только ему. Казуха не хочет разделять его с кем-то еще, даже со случайным прохожим.
– Господин не простит тебя, если найдет, – шепчет Камэ, тревожно заглядывая Казухе в глаза. – А мой… супруг… Если к тому времени я успею выйти замуж, то за тобой будет охотиться еще и его семья. Я не хочу, чтобы ты подвергал себя опасности, Казуха.
– Камэ, – коротко говорит Казуха, и Камэ замолкает, выпрямляясь в спине. Ее напряжение можно прочувствовать кожей, она проявляет упрямство там, где Казуха этого не ждет. Ему нужен всего один ответ, всего одно «да», которое маячит на горизонте, кажется, только руки протяни – и спорхнет на пальцы. –Ты все, что у меня осталось. И я очень хочу тебе помочь.
Камэ съеживается, низко опускает голову, сжимает рукава кимоно до побеления костяшек. Казуха осторожно берет ее за руку и гладит тонкие прохладные пальцы. Перед его глазами светлячки пляшут под ночным небом и путаются в ветвях персикового дерева.
Камэ поднимает на него желтые-желтые глаза-фонари и смотрит из-под розовато-рыжей челки.
«Я знаю, – читает он в ее взгляде, когда Камэ позволяет взять себя за руку и переплести пальцы. – Я знаю, Казуха».
– Но так ты хотя бы будешь жить, – качает головой Камэ. Казуха неслышно выдыхает, внутри разливается темное беспокойство, оно начинает душить его и тревожить воспаленный усталый разум. – Без меня, Казуха. Ты будешь жить, если не будешь делать глупостей.
– Мне нечего терять, – шелестит в ответ Казуха. – Мои родители мертвы, мой клан лежит в руинах. Брат сходит с ума, ему с каждым днем все хуже, на наших плечах висят долги. Мой лучший друг не появлялся в Иназуме так долго, что я сомневаюсь, жив ли он. Тетсуро никогда не отличался любовью к написанию писем, а в своих странствиях по миру он забывает о доме напрочь. И обо всех, кого он здесь оставил.
Это правда. Тетсуро проводит в странствиях большую часть жизни: он родом из богатой семьи торговцев, поэтому ему не привыкать перебираться с места на места. Да, основной филиал их гильдии располагается на острове Ритоу, однако это не означает, что хоть кто-то из главной ветви семьи обязан находиться в Иназуме.
Тетсуро всегда приходит внезапно, когда его не ждут: это Казуха уяснил уже давным-давно. Он остается в движении и никогда не останавливается; когда-то Казуха думал, что Тетсуро обернется, посмотрит на него через плечо и протянет руку помощи.
А потом его мир разделился на «до» и «после», и Тетсуро рядом не было.
Зато была Камэ, она остается с ним и сейчас. Поэтому Казуха совершенно серьезно считает, что у него есть только она.
Не Уена Камэ, не наследница Уена, нет.
Просто Камэ.
Его слепящий маяк, светлячки, танцующие во мраке.
Камэ упрямо поджимает губы и выглядит совершенно несчастной. Казуха слышит, как гулко стучит ее сердце, понимает, что сейчас, скорее всего, сражается сама с собой: ей одновременно хочется согласиться, но вместе с тем она боится неясного будущего, которое может стоит жизни Казухе, а ей, возможно, здоровья… или чего похуже.
Но Казухе хочется верить: если они сбегут, то станут свободными, им не придется ни от кого зависеть и постоянно бояться каждой тени, бесконечных ненужных обязательств, чужого авторитета. Казуха уже может представить, как ветер будет вести их в путь, а он будет заботиться о Камэ больше, чем о самом себе, потому что Камэ – та, кто заслуживает заботы больше всего на свете.
Осталось только… убедить Камэ, что побег – единственный доступный им вариант. Им вдвоем не справится с целым миром, как бы Казухе не хотелось укрыть Камэ ото всех бед и обид. У него нет ни власти, ни денег, есть лишь желание стать свободными, и Казуха знает, что Камэ тоже этого хочет.
Они могли бы отправиться странствовать по миру, уплыть куда-нибудь далеко-далеко, туда, где их никто не найдет. Они могли бы осесть в горах Ли Юэ, приобрести маленький домик, выращивать овощи и фрукты и читать друг другу хокку и мондштадскую поэзию. Они могли бы спрятаться среди в лесах Сумеру и притворяться парой путешественников, решивших осесть в другой стороне и отдохнуть от вечных странствий. Они могли бы затеряться в бесконечных водах Фонтейна, дрейфовать между крошечных островков на лодке и торговать иназумским рукоделием.
Их бы никто не нашел. Казуха бы приложил к этому все усилия и ни за что не позволил бы их рассекретить. Он бы защитил Камэ и ее свободу.
Пусть даже ценой собственной жизни. Главное, чтобы Камэ была в безопасности, счастливая и лишенная тяжкого груза, возложенного на ее плечи силой обстоятельств.
– Пожалуйста, Камэ, – шепчет Казуха. Ему не хочется давить, проявлять настойчивость, но приходится, иначе Камэ не переубедить: непривычная для нее упрямость выходит боком им обоим. – Ты же мне веришь? Разве я тебя когда-нибудь подводил?
– Верю, – бормочет Камэ, пряча взгляд, поджимает губы, встряхивает короткими волосами. – Ты никогда меня не подводил, но, Казуха, это все серьезно… Мы оба будем в опасности, ты, – она делает акцент на этом слове, и сердце Казухи сладко, болезненно сжимается, – ты будешь в опасности. Из-за меня и моего дурацкого желания сбежать куда подальше.
Камэ сердито вскидывает голову. Тонкие брови сведены к переносице, взгляд суровый и жесткий – настоящая наследница клана проглядывает в ней сквозь трещины на маске фарфоровой куклы. Казуха не понимает, почему же Уена на разглядели в Камэ сокровище, свою спасительницу, способную вести клан в светлое будущее? Почему предпочли придерживаться старых, глупых порядков и не задумываться о том, что перемены – это шаг к принципиально новому, свежему, как желанный глоток воздуха?
– Да, Казуха, я хочу сбежать. Хочу сбежать так сильно, что меня практически трясет от одной мысли об этом, – выдыхает Камэ, облизывает губы, затем натыкается на пристальный взгляд Казухи и виновато втягивает голову в плечи, будто корит себя за то, что позволила этим словам сорваться с языка. – Но нам нельзя. Понимаешь? Нельзя.
– Кто убедил тебя в этом? – спрашивает Казуха в ответ. Камэ поднимает на него глаза и непонимающе хлопает ресницами. Светлячки пляшут в ветвях персикового дерева, они так близко, только руку протяни – и Казуха протягивает, когда ласково заправляет прядь розовых волос за ухо. – Кто сказал, что ты не можешь поступать так, как захочешь?
– Это вопрос чести, – глухо отвечает Камэ.
– Чьей, Камэ? – мягко интересуется Казуха. – Твоего отца? Клана? Младшего брата? Пожалуйста, скажи мне, что они сделали для того, чтобы ты их так защищала? Готова была стоять за них горой?
Нижняя губа Камэ вздрагивает. Она упрямо вздергивает подбородок, желтые глаза влажно блестят. Они оба знают ответ – его не нужно озвучивать вслух, чтобы лишь в очередной раз убедиться в его правдивости.
Клан не сделал для Камэ ровным счетом ничего. С раннего детства – ни капли любви или заботы, лишь бесконечные требования, придирки и скрытые, искусные издевательства, облаченные в личину дружелюбных советов. Лицо Камэ идеально, походка, слова и жесты – тоже, равно как и контроль эмоций, но что скрывается внутри? Что прячется под толстым слоем косметики и одежды?
Сколько на ее теле шрамов? Сколько из них она получила за просто так, потому что кому-то из главной ветви не нравилась ее роль в этом доме?
Сколько раз ее отец закрывал глаза на происходящее в семье?
Камэ не плачет, о, нет, она не позволяет себе плакать, потому что считает слезы проявлением слабости; Камэ смотрит на Казуху с такой неприкрытой болью во взгляде, будто он режет ее наживую. Он расковыривает старые и свежие раны, стремясь докопаться до нежной, хрустально-хрупкой души Камэ.
Задеть за живое. Подтолкнуть в нужном направлении, чтобы Камэ наконец-то осознала, поняла, что ее здесь ничего не держит.
Что лучше попытаться вырваться на свободу, чем до конца своих дней жить в клетке.
– Тобой просто собираются воспользоваться, – тихо добавляет Казуха. – Воспользоваться твоей жизнью по своему вразумлению. Разве… разве это правильно?
Камэ опускает подбородок, закрывает глаза ладонью, шумно вздыхает. Затем слабо сжимает пальцы Казухи, высвобождает руку и снова смотрит на него.
– Неправильно, – шелестит она. – Все это неправильно. Я…
Камэ сглатывает, делает шаг назад, переводит взгляд на горизонт, горько улыбается уголками губ. В груди что-то взрывается цветастыми искрами фейерверка, стоит ей коротко согласно кивнуть.
– Я хочу сбежать, – говорит Камэ, натягивая ниже рукава кимоно. Казуха помнит, как долго сходят с тонкие запястий уродливые отметины-пальцы, и эта мысль снова разжигает в нем гнев. – Что мне надо для этого сделать?
