Холодное лето

      Казуха начинает готовиться к побегу сразу же, как Камэ дает согласие.       Он старается продумать все до мельчайших деталей: зарывается в библиотеки, осторожно, так, чтобы не навести на себя подозрения, опрашивает местных, собирает информацию, составляет примерный план. У них есть немного времени, есть возможность проработать все как можно тщательнее, чтобы без единой оплошности, без единого огреха. Казуха хочет, чтобы все прошло идеально, чтобы он смог похитить Камэ и уплыть с ней далеко-далеко, туда, где их никогда больше не найдут, где Камэ станет свободной.       А он станет свободным вместе с ней. Свобода Камэ – его свобода.       Казуха собирает все свои нехитрые сбережения: жалкие гроши, если быть точнее. Он думает насчет того, чтобы втихую умыкнуть некоторую сумму у Хироши, но останавливает себя: не хватало ему еще заниматься воровством, тем более у родного брата. Хироши, конечно, мало похож на прежнего себя, и на него без слез теперь не взглянешь, однако Казуха правда старается не ударяться в крайности и не забывать о том, что брат для него когда-то сделал.       Поэтому Казуха хватается за любую работу, которую может найти, даже если за нее платят сущие гроши: он работает днями и ночами, спит по три-четыре часа и иногда забывает поесть, стараясь сделать как можно больше в как можно меньший промежуток времени. Его подгоняет гнетущее, неприятное ощущение, что он не катастрофически не успевает и упускает из виду что-то невероятно важное, что может в корне изменить все его представление о мире и ситуации в целом.       У него есть цель, и он к ней движется.       Желание вызволить Камэ из клетки, полученная возможность это сделать по-настоящему окрыляет: Казуха практически перестает чувствовать усталость, голод, жажду.       – Казуха, ты себя убьешь, – горячечно шепчет Камэ, обхватывая лицо Казухи холодными ладонями. – Ты себя загоняешь. Пожалуйста, прекрати, позаботься о себе хотя бы немного, побереги себя, иначе…       – У нас мало времени, – отвечает Казуха, жмурясь, и подставляется под осторожные прикосновения. Камэ гладит его по щекам, скулам, едва задевает подбородок и нечаянно трогает кожу под нижним веком, и Казуха тут же распахивает глаза, встречая встревоженный взгляд Камэ.       Камэ поджимает губы и отводит глаза, убирает ладони, на Казуха, пьянея от смелости, ловит ее руку и утыкается в нее щекой. Камэ испускает дрожащий вздох, загнанно оглядываясь по сторонам, и втягивает голову в плечи.       – Меня пугает то, что мы задумали, – бормочет Камэ. – Что, если все пойдет не по плану? Что, если мы не сможем сбежать? Что, если нас перехватят? Я боюсь за тебя, Казуха, ты так уверен, что все сложится удачно, а я… Я не знаю, что думать на этот счет.       Она поднимает на Казуху взгляд, облизывает губы. Желтые глаза-фонари пронзительно, но испуганно смотрят из-под розовато-рыжей челки, фарфоровая бледность кожи кажется еще более неестественной, чем обычно, а черная подводка, обрамляющая веки, делает взгляд глубже и выразительнее.       Казуха сглатывает слова, готовые сорваться с языка, как алый кленовый лист – с родной ветки. Ему хочется сказать Камэ, какая же она красивая, сколько в ней грации и изящества, что каждый ее жест наполнен благородством и достоинством; Казуха знает, что, скорее всего, никто ей раньше таких слов не говорил, и он может стать первым. Может быть, Камэ вспыхнет румянцем? Может, стыдливо отведет взгляд или, наоборот, улыбнется так искренне, как только умеет?       Представлять Казуха может сколько угодно. Но он молчит, потому что знает: сейчас не место для комплиментов.       Когда чуткий слух улавливает чьи-то шаги, звук которых становится громче с каждой секундой, Казуха молча прикладывает палец к губам, без предупреждения подхватывает Камэ на руки и растворяется в потоках ветра. Камэ захлебывается словами, когда он обращает в ветер и ее: маленький трюк, позволяющий перемещаться в пространстве на короткие расстояния и не быть обнаруженным, срабатывает и на других людях тоже.       Стоит им удалиться на достаточное расстояние от неожиданного визитера и оказаться в безлюдном месте, Казуха снова обращает их людьми. Призрачные кленовые листья брызжут в стороны, ветер укладывается под ногами послушным псом. Казуха с величайшей осторожностью опускает Камэ на землю. Она так и не отпускает его шеи: так и стоит, вцепившись к Казуху как в спасательную тростинку, и слегка дрожит.       – Камэ, – тихо говорит Казуха. Камэ вздрагивает чуть крупнее, застывает, но рук не расцепляет. – Прости меня, пожалуйста. Я не хотел тебя пугать. Ты сильно напугалась?       Камэ дергает головой, затем испускает дрожащий вздох. Казуха нерешительно поглаживает ее между лопаток, вспоминая, как когда-то его успокаивал Хироши. То, как отчаянно прижимается к нему Камэ, Казуху неожиданно… распаляет. Он чувствует тепло ее тела, мелкую бьющую ее дрожь, тонкий, нежный аромат кожи: персики и зеленый чай.       Казуха делает ровный глубокий вдох, такой же ровный вдох. Жар ползет по шее, спускается на грудь, пятнает плечи. Казуха выпрямляется, его ладони замирают на спине Камэ, он широко и удивленно распахивает глаза, не зная, что сказать или сделать, он чувствует себя загнанным в западню этими тонкими руками, пойманным в ловушку, расставленную специально для него.       Становится жарко. Казуха отчаянно пялится в небо.       Не думать, не думать, не думать, не–       – Все хорошо, – шепчет Камэ, отстраняясь, кладет руки на груди Казухи, заглядывает в глаза. Казуха чуть хмурится. Камэ меняется в лице. – Ладно, ты прав, я испугалась. Это было слишком неожиданно. Как ты… как ты этому научился? Или ты всегда так мог?       – Клановые секреты, – отвечает Казуха, чуть крепче прижимая Камэ к себе. Ему кажется, что если он ее сейчас отпустит, то такого момента никогда может не повториться. – Говорят, что кто-то из моих предков женился на духе ветра, и та родила ему близнецов: мальчика и девочку, Сора-о-Тобу, летящего по воздуху, и Кинзоку-о-Ханасу, говорящую с металлами. Они передали свои способности детям, их дети – своим детям. И так этот навык дошел и до меня.       – Ничего себе, – выдыхает Камэ. Она подается назад, и в этот раз Казуха ей нехотя, но уступает, позволяя встать на землю самостоятельно, без поддержки. Грудь и руки жжет фантомное, исчезающее тепло хрупкого тела. – Какая интересная легенда. Никогда о ней не слышала.       – Может быть, это всего лишь легенда, но она передается в нашем клане из поколения в поколение, – отвечает Казуха, сцепляя руки на спиной так, чтобы Камэ не видел, насколько сильно он сжимает ладони. Немного мрачнея, Казуха добавляет: – Точнее, передавалась. Теперь уже нет.       Камэ тупит взгляд в землю, будто это она виновата в том, что клана Каэдэхара больше не существует, неловко потирает тыльную сторону ладони, качает головой, а затем неожиданно поднимает голову.       И легко улыбается.       От этой улыбки у Казухи захватывает дух, и он недоуменно смаргивает, будто не может поверить своим глазам. Но эта улыбка – слабая, едва заметная, растягивающая тонкие розовые губы – никуда не девается, остается на месте, превращая фарфоровое лицо Камэ во что-то невообразимо прекрасное. Казуха сглатывает – у него неожиданно пересыхает в горле, а язык становится неповоротливым и вялым, – облизывает губы, осторожно склоняет голову, не отводя от Камэ взгляда.       Но Камэ продолжает улыбаться: внезапно искренне и открыто, и Казуха никак не может понять причину таких перемен, но даже так легкий намек на счастье на лице Камэ греет ему душу и сердце. Хочется запечатлеть этот момент навсегда, чтобы сохранить его в памяти и вспоминать на повторе каждый раз, когда захочется увидеть перед глазами образ Камэ.       Казуха замирает, опасаясь разрушить очарование момента, дыхание спирает в груди, и одновременно с этим ему кажется, будто его сейчас разорвет. Камэ неловко поводит плечами, прикладывает ладонь ко рту и застенчиво произносит:       – Это было… здорово. Немного неожиданно, оттого и страшно было. Это как стать ветром и вместе с ним путешествовать над землей, ни о чем не думая. Ощущения необычные, но непередаваемые. Спасибо, что показал мне, как умеешь делать.       – О, – глубокомысленно отвечает Казуха, ошарашенно качая головой. Перед глазами светлячки пляшут в ветвях персикового дерева, ветер обнимает пушистую крону, касается спелых плодов; Казуха смаргивает и неловко улыбается, почесывая затылок. Когда Камэ улыбается, да еще и так искренне, ему правда хочется улыбаться в ответ. – Я рад, что тебе понравилось. Ты наконец-то улыбнулась. Впервые за долгое время.       – Ох, правда? – бормочет Камэ, заправляя за ухо короткую прядь, она выглядит до очаровательного смущенной, когда отводит взгляд, а ее улыбка пропадает. Казуха испытывает некоторую тоску, когда выражение лица Камэ меняется.       Ради улыбки Камэ Казуха готов на многое. Раньше Камэ улыбалась чаще, вела себя чуть более живо и ярко, но последние несколько лет раздавили ее окончательно, и она закрылась. Казуха знает: Камэ доверяет ему настолько сильно, насколько вообще возможно, и то, что она может продемонстрировать ему улыбку – короткую, слабую, но искреннюю, – это лишь очередное доказательно того, насколько сильно она ему верит.       Казуха знает эти восковые, вышколенные улыбки идеальной наследницы-не-наследницы: насквозь фальшивые, пусть и безукоризненно правильные, они не отличаются искренностью и полнотой чувств. Камэ улыбается так потому, что она обязана улыбаться: того требуют бесконечные правила приличия и бесчисленные обязанности перед кланом Уена.       И то, что Камэ становится более искренней в обществе Казухи, раскрывается под влиянием его действий, греет душу.       – Ты поэтому так уверен?.. – практически шепотом спрашивает Камэ и взмахивает рукой, намекая на их побег. То, как она всячески шифруется, даже в какой-то степени очаровательно: общий секрет неожиданно сближает. – Потому что знаешь, что сможешь скрыться?       – И уберечь тебя, – педантично поправляет Казуха, не собираясь отступать от выбранной позиции. – Это будет нашим маленьким козырем. Из ныне живущих людей практически никто не знает, что я владею клановой техникой.       Камэ удивленно вскидывает брови, приоткрывая рот, и Казуха с трудом отводит взгляд от розового рта. Некоторое время они молчат, затем Камэ несмело берет Казуху за руку и осторожно сжимает пальцы, а после тихо, но твердо говорит:       – Я постараюсь достать деньги. Только, пожалуйста, береги себя, ладно?       – И ты себя, – выдыхает Казуха.       Он знает, что в этом случае вряд ли переубедит Камэ: сам виноват, что позволил себе показаться перед ней в таком состоянии, позволил ей разглядеть, как сильно устает. Если он хочет украсть Камэ, укрыть ее где-нибудь далеко-далеко, чтобы никто-никто их не нашел, позаботиться о ней и ее счастье, он должен быть сильным и показывать виду, что ему тяжело, больно, плохо.       Камэ должна видеть в Казухе защитника, а не того, кому нужна помощь.       Это последний раз, когда Казуха позволяет ей помогать, рискуя своим здоровьем. Казуха знает: даже запрети он ей, Камэ все равно пошла бы на риск, желая внести свой вклад. Ее непонятное упрямство слегка раздражает и напрягает: Казухе хочется, чтобы Камэ не забивала голову столь тривиальными вещами и не пыталась взять на себя больше, чем может вынести. Он лучше других знает, насколько Камэ хрупкая и как легко заболевать, а еще о том, как легко вес обстоятельств может переломить ее пополам.       Хватит того, что она согласилась с ним сбежать, доверила ему свою жизнь, здоровье и счастье. Больше он не даст ей рисковать, костьми ляжет, но переубедит.       Так что Камэ начинает потихоньку тащить из дома драгоценности и деньги. Она клянется, что не попадается, несмотря на то что выглядит нервной, лишь передает вещи Казухе в короткие моменты их встреч и просит надежно сохранить: она даже не сомневается, что он их убережет, и считает главным в их плане, не пытаясь сопротивляться. Казуха прячет заработанные деньги и вещи Камэ под старой половицей в поместье: он уверен, что Хироши не знает об этом тайнике.       И никогда не узнает.       Времена, когда Казуха делился с Хироши со всем, что происходило в его жизни, давным-давно прошли.       Казуха чувствует: Камэ нервничает из-за приближающейся даты встречи с предполагаемым женихом, но они не успевают собрать все необходимое даже с учетом помощи Камэ. Все осложняется тем, что Камэ от испытываемого стресса едва стоит на ногах, но отчаянно сопротивляется усталости, притворяясь, что все в порядке, и отмахивается от вопросов в лоб.       Наступает затишье перед бурей: обманчивое в своем спокойствии, как затаившийся в зарослях хищник, поджидающий добычу. Казуха чувствует физическую усталость, мешающую ему спать по ночам и фокусироваться на работе, его гонит в спину мысль о том, что они катастрофически опаздывают. Если бы Камэ была чуть сговорчивее, если бы Казуха позаботился о средствах заранее…       Поэтому, когда жених Камэ прибывает в поместье Уена раньше положенного, у Казухи немного сносит крышу – узнает о его прибытии он из пересуд прислуги, а не лично, и он готов поспорить: Камэ не ожидала этого раннего визита от слова совсем.       Нехорошее, жуткое предчувствие грызет Казуху, впивается склизкими червями в уязвимое, раскрытое нараспашку нутро. Он ничего не может сделать, хотя ему безмерно хочется ворваться прямиком на церемонию знакомства, сгрести Камэ в охапку и выскочить с ней в окно, а потом бежать, бежать, бежать что есть сил, поддаваясь ветру и его ласковому шепоту.       Казуха мечется, как запертый в клетку зверь, неподалеку от поместья Уена, прислушивается к разговорам в стенах дома, но сердце колотится в ушах излишне громко, в голове шумит, из-за чего он никак не может сосредоточиться и взять себя в руки. Сразу же, как только Камэ выйдет из дома, надо бежать, надо бежать как можно дальше, лишь бы унести ее от тираничной семьи, в которой ее никто не любит, и жениха, для которого она лишь разменная монета.       Но когда сёдзи наконец-то раскрываются, Казуха с трудом сдерживается, чтобы не спрыгнуть с ветки сию же минуту. Он находит взглядом Камэ, которая скромно стоит на пороге за спиной отца и неотрывно смотрит в сторону, туда, где стоит ее жених.       Чувствуя всепоглощающую, обжигающую ярость вперемешку с отчаянием, Казуха переводит взгляд на парня, стоящего рядом со своим родителем.       И замирает, забывая, как дышать. Потому что он знает это лицо, знает эти глаза, эти волосы и разворот плеч. Казуха не хочет верить своим глазам, хочет зажмуриться и поскорее проснуться после страшного сна. Голова идет кругом, а виски начинают болеть, Казуха делает дрожащий вдох и не чувствует, как легкие наполняются воздухом. Его мелко трясет от переполняющих его эмоций, но он не смеет отвести от него взгляд.       Казуха ощущает себя преданным и раздавленным, грудь спирает от переизбытка эмоций, которые он не может контролировать от слова совсем. Он тяжело, шумно дышит, перед глазами плывут цветные пятна, а горло будто сковано льдом. Что-то внутри него с хрустом ломается, шипит и пенится черной пеной, растекается под кожей ядом.       Потому что Казуха смотрит на Тетсуро. Тетсуро, которого Казуха знает с детства, с которыми они сделали много-много шалостей, с которым разговаривали долгими бессонными ночами, который стал первым его другом, но с которым их пути разошлись некоторое время назад.       Это все время был Тетсуро.       Тетсуро – жених Камэ.