Холодное лето

      – Она такая! Такая!.. – мечтательно выдыхает Тетсуро, воодушевленно взмахивая руками. Казуха сидит, не отводя от него кинжально-острого взгляда. – Я в жизни не встречал кого-то настолько изящного и нежного, как она.       Они сидят в баре, заняв небольшой столик в углу. Перед ними стоят пиалы для сакэ, в воздухе пахнет жареной рыбой, водорослями и солью. Казуха задумчиво перекатывает в пальцах дешевую фарфоровую чашечку и по большей части молчит, слушая восторженные рассказы Тетсуро.       Никогда ранее он не видел своего друга настолько взбудораженным. Тетсуро всегда куда-то бежал, спешил, торопился, но никогда не проявлял к чему-то так много внимания и интереса, Тетсуро имел целью объехать весь мир и никогда не задерживался на одном месте, возвращаясь лишь в родную Иназуму. У Тетсуро не было выбора, его растили как наследника торгового клана, но Тетсуро радовался тому, к чему его готовили, и потому был свободен.       Казуха чувствует, как вместе с пьянящим теплом сакэ под кожей растекается злобный жар. Хочется вцепиться Тетсуро в глотку зубами и выдрать трахею, вдавить ребра в легкие и смотреть, как болезненная бледность заливает знакомое лицо.       Казуха встряхивает головой.       Это не его мысли. Не его.       Он должен радоваться тому, что его друг настолько счастлив, должен радоваться тому, что он отыскал свою любовь, но не может. У Казухи нет сил смотреть на до одури радостное лицо и влюбленную хмельную улыбку Тетсуро, на эти блестящие глаза и поплывший взгляд. Тетсуро делится с ним своей радостью, потому что доверяет, потому что хочет, чтобы Казуха разделил с ним весь хаотичный ворох эмоций.       Но Казуха не может. Правда не может радоваться вместе с ним, хотя старательно делает вид, что предельно счастлив: ведь это его друг взаимно влюбился в свою невесту.       Невеста, которая по злому стечению обстоятельств оказалась подругой Казухи. Той самой, с которой они собирались сбежать из Иназумы.       – Неужели ты не знал, на ком женишься? – тихо спрашивает Казуха, внимательно глядя Тетсуро в глаза.       Тетсуро, кажется, настолько сильно опьянен своим счастьем, что напрочь не видит, какая буря захватила Казуху. Он сидит, подперев красную от алкоголя щеку ладонью, и вздыхает, мечтательно щурясь. Стоит Казухе задать вопрос, как Тетсуро переводит на него взгляд и улыбается чуть шире, искреннее. Возможно, так улыбаются по уши влюбленные люди, светлое счастье которых течет по венам вместо крови.       Кровь Казухи бурлит под кожей и грозится порвать ее к чертям. Ему тяжело дышать и еще тяжелее – оставаться на месте, хотя хочется вскочить и сорваться в путь немедленно, пока эта… зараза не поразила и Камэ, пока ее рассудок тоже не помутился, не затмился непонятным, невесть откуда возникшим чувством.       Но Казуха знает, Казуха прекрасно знает: от этой болезни он уже не сможет ее спасти, как бы сильно ему не хотелось. Камэ уже больна – он видел, как светятся ее глаза, когда она смотрит на Тетсуро.       Сколько времени Казуха знает Камэ, он ни разу не помнит, чтобы ее взгляд… казался таким. Он пытается подобрать определения, но все они ускользают из разума, как песок сквозь пальцы. Нежным? Ласковым? Очарованным? Влюбленным? Как Камэ смотрит на Тетсуро? Как на Камэ смотрит Тетсуро? Что поменялось? Почему эта перемена грозится обернуться непроглядной тьмой и выжечь Казуху изнутри?       В какой момент его жизнь покатилась к чертям?       – Не знал, – практически застенчиво улыбается Тетсуро, почесывая шею. Счастье, которое он излучает чуть ли не физически, ослепляет Казуху, оставляет беззащитным, безоружным, и из-за этого хочется оскалиться, как дикий зверь. – Пока я мотался по миру, было как-то не до того. Да и знаешь, если честно, я ничего не ждал от этого брака.       – Почему? – спрашивает Казуха.       В одном его «почему» скрывается целая тьма вопросов. Почему ты даже не поинтересовался, на ком женишься? Почему ты позволил родителям выбрать тебе супругу? Почему ею оказалась Камэ? Почему ты собираешься забрать ее, когда она мне так нужна, когда у нас все было так хорошо?       Почему ты решил, что можешь разрушить последний оплот спокойствия, который у меня остался?       Вслух он этого не говорит, лишь смотрит в подернутые алкогольной поволокой глаза и молчит. Тетсуро не видит, не знает, не понимает, как чувствует себя Казуха, и из-за этого лишь хуже; Тетсуро никогда не поймет, не осознает, насколько Камэ значима для Казухи, потому что Казуха никогда ему об этом не скажет.       – Это было решение родителей, – отвечает Тетсуро, неловко улыбаясь. Казуха коротко кивает, как бы намекая на продолжение, и Тетсуро послушно продолжает: – Союз с Уена принес бы Каваками большую выгоду. Мы не могли ее упустить.       – Торгаши, – фыркает Казуха практически презрительно, но, к его удивлению, Тетсуро смеется.       – Торгаши, – соглашается он. – Выгода – то, ради чего мы живем. Брак по расчету с одной из Уена открыл бы нам путь в сердце Натлана, а это, очевидно, огромная прибыль. Я был так занят делами в Фонтейне, что доверил все брачные переговоры родителям. Они все сделали сами, мне оставалось только приехать в Иназуму, чтобы увидеться с невестой.       Тетсуро так легко говорит о таких важных вещах, словно те его вовсе не волнуют и никогда не волновали. Казуха его не понимает, не может понять: почему Тетсуро относился к такому важному событию без особого интереса? Он не мог не знать, на ком женится, у него ум – как остро заточенный клинок, почему он выбросил из памяти имя, которое Казуха однажды ему назвал?       Более того – имя человека, который был для Казухи важен? Они ведь так и не познакомились в прошлом, к лучшему или к худшему, но встретились сейчас – и все стало в разы хуже, чем было до этого, потому что на их с Камэ пути к свободе выросла непреодолимая преграда в лице Тетсуро.       – Ты хотел оставить ее в Иназуме после свадьбы, – внезапно говорит Казуха, пораженный догадкой. Тетсуро неловко хмыкает, потирая шею, и всем своим видом излучает вину. – Пока сам бы странствовал где-нибудь по Фонтейну или Сумеру, она бы безвылазно сидела в Иназуме.       – Так планировалось изначально, – аккуратно поправляет его Тетсуро, и его взгляд, до того затуманенный алкоголем, неожиданно становится чуть мягче, ласковее. Казуха сразу понимает: Тетсуро думает о Камэ. – Я думал, что жена будет меня сдерживать. Брак без чувств, по одному лишь расчету – это гиблое дело. Дружбу в таком браке можно найти, если сильно постараться. Любовь – очень маловероятно.       Казуха качает головой. Тетсуро залпом опустошает пиалу сакэ и довольно жмурится, утирая рот тыльной стороной ладони, затем чешет кожу под глазом. Алкоголь делает Тетсуро податливым, каким-то излишне сентиментальным и разнеженным, словно он греющийся на солнце кот. Все его действия ленивые, тягучие и медленные, будто Тетсуро движется под водой, а не на суше, мимика – излишне эмоциональная, непривычно открытая.       – Но я не ожидал, что моей невестой окажется Камэ, – практически шепотом добавляет Тетсуро и снова улыбается: восхищенно и благоговейно. У Казухи сжимается сердце, хочется стереть эту улыбку с лица Тетсуро, заставить смотреть зло и непонимающе. – Она… просто невероятная. Такая красивая, умная, изящная, как фарфоровая статуэтка. Всегда думал, что любовь с первого взгляда – это выдумки, а оказалось…       Казуха не хочет слушать Тетсуро, но ему приходится: с каким-то мазохистским настроем он продолжает сидеть на одном месте и отчаянно цепляться за остатки отношений, которые когда-то связывали их с Тетсуро и тем самым делали их друзьями. Он мысленно твердит себе: это твой друг, Казуха, он заслуживает быть счастливым, это твоя подруга, Казуха, она тоже заслуживает счастья.       Что плохого в том, что два человека любят друг друга?       Что плохого в том, что два человека были предназначены друг другу архонтами?       – Ты знал? – неожиданно спрашивает Тетсуро, заглядывая Казухе в глаза. Казуха напрягается, но виду не подает. – Знал, что над ней издеваются в клане?       Казуха поджимает губы. Естественно, он знал. Только ничего сделать, не переходя грань, не мог. В памяти еще свежи слова Хироши: «Все, что ты сделаешь, скажется на клане». Но теперь клана нет, а значит, Казуха может ничего не бояться, однако…       Поздно. Он снова не успел.       Поэтому Казуха коротко кивает, поджимая губы. Тетсуро хмурится, потирая переносицу, качает головой. Значит, за время короткого знакомства успел понять, насколько все плохо и почему. Тетсуро всегда был наблюдательным и легко составлял логические цепочки, и в этот раз ему не составило труда разобраться, что к чему. Теперь Тетсуро тоже известно, что творится в клане Уена и какое положение занимает в их иерархии.       И нет бы Тетсуро выйти из себя, возмутиться тому, что ему предлагают невесту, которую в клане даже за человека не держат, пойти к главе Уена и сказать, что он не согласен, но нет. Тетсуро обеспокоенно качает головой, почесывая щеку, и все благостное настроение, которое он излучал до этого, окончательно сходит с его лица.       Теперь Тетсуро сосредоточен и даже мрачен, он неотрывно смотрит в одну точку над плечом Казухи и молчит, сведя брови к переносице. Его сердце стучит гулко и ровно, это Казуха слышит совершенно отчетливо; Тетсуро пахнет сливой, морской солью и сакэ, этот запах ему привычен и знаком.       Только тонкие нотки зеленого чая, примешивающиеся к его естественному аромату, сводят Казуху с ума.       – Если бы я раньше узнал об этом, – бормочет Тетсуро, очевидно, ощущая себя виноватым. Казуха пристально следит за тем, как мрачность на тронутом солнцем лице Тетсуро сходит на нет, сменяясь отчаянием и искренней печалью. Сердце Казухи сжимается. – Если бы я вернулся в Иназуму не сейчас, а сразу же, как узнал о помолвке… Ей бы не пришлось страдать.       И если бы Тетсуро врал, если бы он увиливал и притворялся, что на деле ему не плевать, Казуха бы его возненавидел и точно попытался бы убить как человека, который не достоин и взгляда Камэ, какие бы… отношения не связывали ее и Тетсуро. Но Тетсуро в своих словах совершенно искренен, ему не плевать, далеко не плевать, и теперь у Камэ есть два человека, которые ей по-настоящему сочувствуют, которые понимают ее боль.       Казухе бы радоваться, Казухе бы благодарить Тетсуро за то, что он разглядел всю глубину бездны, в которой оказалась Камэ, но Казуха не может, правда не может. Он способен лишь выдавливать онемевшими, одеревеневшими губами ничего не значащие фразы поддержания диалога ради. Тетсуро, кажется, неважно, насколько бурно реагирует Казуха, насколько он внимателен к разговору, насколько искренен и что чувствует; Тетсуро пьян, по уши влюблен и донельзя разочарован в себе, и это сочетание на выходе дает по-настоящему убойную смесь, разрывающую связь с реальностью.       Это к лучшему. И к худшему тоже. Потому что пребывающий в блаженном неведении Тетсуро не знает, с кем делится подробностями своей жизни, чувствами, мыслями касательно дальнейшего будущего. Поток неудержимого восторга закончился, и теперь Тетсуро выглядит несколько осунувшимся, опечаленным. Обнимаясь с пустой бутылкой сакэ, он тоскливо смотрит вдаль, пока в его взгляд неожиданно не просачивается решительность.       «Где ты был, Тетсуро, когда Камэ больше всего нужна была твоя помощь? – думает Казуха, до боли сжимая ткань хакама. – Где ты был, когда она страдала? Если ты влюбился в нее с первого взгляда, то почему все это время рядом с ней был я?»       Казуха знает: винить Тетсуро в том, о чем он не имел ни малейшего понятия, глупо. Но как же хочется ткнуть его носом в то, что все то время, пока Тетсуро шатался по Тейвату, его ненаглядной Камэ помогал он, Казуха, он поклялся ее защищать, он практически уговорил ее сбежать? И они сбежали бы, обязательно бы сбежали, если бы Тетсуро не пришло в голову вернуться на пару дней раньше необходимого.       – Я должен ее вытащить, – уверенно говорит Тетсуро, наследник богатого клана торговцев, друг Казухи и просто по уши влюбленный человек. Казухе становится тошно, но он упрямо остается на одном месте. – Я… что-нибудь придумаю, чтобы нас поженили как можно скорее. Этот вопрос наверняка можно решить деньгами, верно ведь?       – Выкупить Камэ? – хмыкает Казуха, сжимая пустую пиалу из-под сакэ. Тупые края неприятно впиваются в подушечки пальцев, но эту боль Казуха отчаянно игнорирует, желая отвлечься хоть на что-то. Внутри бушует буря, но внешне Казуха остается спокоен. – Она тебе что, игрушка?       Тетсуро выпрямляется, сводя брови к переносице, наклоняется над столом. Слова Казухи задели его за живое, и Казуха этому совершенно некрасиво, по-злому рад. Тетсуро поджимает губы, пристально глядя на Казуху. Казуха выдерживает его пристальный взгляд с честью.       – Это единственный способ вытащить ее из ада, в котором она жила архонты знают сколько времени, – тихо, но веско произносит Тетсуро, выражение его лица максимально серьезное. Кажется, будто даже болтовня в баре становится тише, напуганная силой, сквозящей в его голосе. Казуха не ведет и бровью. – Ты не смог сделать для этого ничего, но я тебя не виню. Теперь мой черед.       Казуха с горечью усмехается, качая головой. Вязкое, темное чувство, оплетающее внутренности и касающееся разума ласково, как баюкающая младенца мать, снова поднимает голову и голодно урчит, своей незамысловатой настойчивостью постепенно сводя с ума. Оно постоянно рядом с ним, и загонять это вглубь себя с каждым днем все труднее и труднее.       Не когда речь идет о Камэ и ее безопасности, благополучии, счастье. Не когда Тетсуро с наскока собирается забрать все, что осталось у Казухи.       Казуха глубоко вдыхает, выдыхает. Тетсуро не смотрит на него с презрением, не смотрит с недовольством или ненавистью, в его взгляде, наоборот, читается решительность вперемешку с виной, но Казуха не ведется – просто не может на это вестись. Внутри него бушует шторм, сметающий на все своем пути, и он с трудом сдерживает его под контролем, не давая вырваться наружу.       Он знает, чувствует, уверен: если Казуха все же выпустит наружу то, что терзает его изнутри, беде не миновать.       – Теперь твой черед, – эхом повторяет Казуха и горько улыбается, когда Тетсуро подливает им обоим сакэ. Его слова звучат как тост, и они синхронно опустошают по пиале; алкоголь прокатывается по горлу приятной сладкой прохладой и оседает где-то в желудке.       Казухе придется смириться с тем, что Камэ теперь не принадлежит ему одному, что все его тщательно лелеемые планы пошли крахом, что ему, возможно, не останется ничего. Но, вероятно, это достойная цена за счастье Камэ? Он же хотел, чтобы Камэ была счастлива любой ценой, и вот, судя по всему, счастье нашло ее само.       Он должен этому радоваться.       Должен.       Но как ему теперь с этим жить?