Холодное лето

      Улыбающееся, счастливое лицо Камэ вызывает под ребрами настоящую бурю. Видеть ее неподдельно радостной, впервые за долгое время окрыленной и восторженной, искренней в своих чувствах, не скрывающей их и готовой поделиться ими с целыми миром, – странно и непонятно. Чуждо. Даже… в какой-то степени дико.       Рассматривая блестящие от эмоций желтые глаза-фонари, Казуха с трудом удерживает нейтральное, спокойное выражение лица. У него мелко дрожат пальцы, которые он старательно прячет под рукавами, вцепившись в мягкую ткань, а руки сводит от желания вцепиться в плечи Камэ и как следует ее встряхнуть, чтобы она наконец-то пришла в себя, очнулась, вспомнила, что ей пришлось пережить. Мир Камэ почему-то окрашен в розовые цвета вместо привычных серых оттенков, и виной тому влюбленность.       Любовь с первого взгляда, такая, какая бывает лишь в сказках и легендах: большая, всеобъемлющая и всепрощающая. Бесконечно глубокая, запредельно искренняя – чтобы один раз и навсегда. Казуха знает, Казуха о таком читал, но никогда не встречал лично, лишь видел далекие-предалекие отголоски во взгляде матери, ныне гниющей в земле.       Но Камэ, милая Камэ, определенно не заслуживает той же участи. В силах Казухи раскрыть ей глаза на мир, поделиться тем, что он узнал, своими мыслями, предположениями, опасениями, переживаниями; сказать, что Тетсуро кажется ему не таким искренним, как ей, напомнить о том, что это Казуха, а не Тетсуро, все это время был рядом с Камэ, помогал ей, защищал, оберегал. Он может помочь Камэ стряхнуть эту томную розовую пелену, затуманивающую сознание, искажающую реальность, но…       Ничего не делает. Просто не может.       Казуха смотрит на то, какими счастливыми, сияющими глазами Камэ смотрит на Тетсуро, очарованно отводящего прядь ей за ухо, и ничего не может сделать. Это не в его силах, он не может разрушить это хрупкое, шаткое счастье, возникшее из ниоткуда, не может разочаровать Камэ, которая глядит на своего жениха так, будто он – ярчайшая звезда на ее небосводе, маяк в кромешной тьме.       В горле встает тугой комок, Казуха чувствует, как идет кругом голова, а перед глазами пляшут цветные пятна. Он шумно дышит, сжимая волосы в кулаках, чуть ли не вырывает их, когда дергает со всей силы, не сдерживаясь, не задумываясь; в груди бесконечно-беспокойно колотится сердце, угрожая выпасть из клетки ребер. Казуха стискивает зубы, словно желает раскрошить их в пыль, покачивается вперед-назад, вперед-назад, ощущая нервную, бесконтрольную дрожь, волнами прокатывающуюся по телу.       Внутри все гудит-трясется-плавится-трескается, Казуха чувствует, что рассыпается по ветру пеплом, проваливается в жерло вулкана, замерзает в безжалостных льдах, погружается в болото с головой. Его картина мира трещит по швам, грозится расколоться на бесконечное множество частей и никогда не собраться вновь. А все потому, что Камэ, константа жизни Казухи, существующая бок о бок с ним уже несколько лет, неожиданно обращается туманом и понемногу рассеивается с горизонта.       Казуха пытается ее удержать. Правда пытается. Но чем больше Камэ общается с Тетсуро, тем менее и менее знакомой становится.       Это, признаться честно, обижает. И ранит – ранит настолько сильно, что Казуха забывает, как дышать, каждый раз, когда Камэ при личной встрече упоминает Тетсуро, захлебываясь восторгом. Она все еще пахнет персиками и зеленым чаем, она по-прежнему выглядит хрупкой и беззащитной, но в ней уже нет бесконечного ужаса перед неизведанным, она перестает цепляться за Казуху как за спасательный круг и делает первые робкие шаги в будущее – при поддержке Тетсуро, разумеется.       Камэ становится смелее. Она учится давать отпор недругам, защищать себя и свои границы, перестает давать себя в обиду, словно присутствие Тетсуро открывает в ней вторую личность: решительную, готовую верить и надеяться на лучшее. Словно сам Тетсуро делает ее лучше, превращает Камэ в ее более продвинутую версию, такую, какой ее не мог сделать Казуха.       Почему? Неужели Казуха не был для нее достаточно хорош? Не мог подобрать правильных слов, чтобы выразить свои эмоции, чтобы помочь Камэ обрести почву под ногами и скользит по волнам, не сопротивляясь им, но позволяя самой выбирать направление, в котором ей хочется двигаться? Что такого ему не хватило, что обнаружилось у Тетсуро?       Когда-то Казуха оставался позади Тетсуро, теперь же он остается и позади Камэ, которая стремительно убегает следом за Тетсуро и напрочь забывает про Казуху. Ее глаза сияют, вечно безразличная фарфоровая маска идеальной дочери клана Уена трескается, рассыпается на части, и Казухе невыносимо это видеть. Это не он сделал Камэ такой, более того, в его положении у него не было и шанса что-то изменить; он делал все, что было в его силах, но этого никогда не хватало.       Может быть, Казуха плохо старался? Прикладывал недостаточно усилий для того, чтобы облегчить участь Камэ хотя бы на немного? Думал в первую очередь о себе и забывал о Камэ?       Что?       Что он сделал не так?       Может быть, Камэ никогда не считала его другом и просто терпела его присутствие рядом, потому что у нее больше не было никого, на кого она могла бы положиться?       Казуха не знает. Казуха уже ничего не знает, потому что все меняется настолько быстро и стремительно, что он не успевает подстраиваться. Он барахтается, как находящийся в воде ребенок, не умеющий плавать: отчаянно, но бесполезно, потому что несмотря на все потуги продолжает идти ко дну.       Время, казалось бы, должно лечить, но оно не лечит: с каждой минутой ситуация, наоборот, становится все хуже и хуже, и Казуха ощущает, как из пальцев ускользают бразды контроля. Он чувствует себя за бортом, лишним на этом празднике жизни, когда смотрит, как нежно Тетсуро держит Камэ за руку, как доверчиво она льнет к нему, укладывая голову на плечо. Казуха настолько лишний здесь, что становится тошно; ощущение, что у него отобрали место, человека, которому он принадлежал, захлестывает с головой и заставляет тонуть.       И Казуха тонет: ему больше негде искать живительный кислород, и его маяк больше не разгоняет вязкий, удушающий мрак.       Вместо этого он разгоняет мрак для другого человека.       Для Тетсуро.       Камэ уделяет Тетсуро все свое внимание, фокусируется только на нем, говорит только о нем и думает – тоже. Тетсуро-Тетсуро-Тетсуро-Тетсуро – звенит ее голос, будто она не знает других имен и повторяет одно и то же, как заведенная кукла. Число встреч Камэ и Казухи уменьшается практически до нуля: Камэ занята подготовкой к свадьбе, ей совсем не до встреч с лучшим другом, возможно, она о нем уже даже не помнит.       Казуха раздирает себе бедра и подолгу смотрит на то, как по коже стекает кровь, как забиваются под ногти крошечные кусочки мяса. Ему хочется разодрать себе горло, расковырять ребра и вынуть из грудной клетки то, что оглушающе сильно болит от изнеможения, обиды, разочарования и отчаяния. Столько лет он жил если не хорошо, то хотя бы приемлемо, столько лет помогал Камэ, считал себя ее другом, единственным, кто ей нужен.       А потом появился Тетсуро и все испортил.       Ничего не оставил.       В слепой ярости Казуха потрошит тайник с морой, отложенной на побег, и разбрасывает звонкие монеты по крошечной мрачной комнатушке, в которой живет. Он молча крушит мебель, втаптывает в сухие доски золотые кругляши и дерет-дерет-дерет бедра, не обращая внимания на то, как штаны пропитываются кровью.       Пахнущий запустением и пылью воздух наполняется мерзким металлическим ароматом крови. У Казухи крупно трясутся руки, он низко рокочет, а затем хватается за голову, больно оттягивая волосы в разные стороны.       Он в отчаянии.       Ему никто не поможет, никто не поделится советом и не подскажет, как быть, что теперь делать, как жить. У Казухи никого не осталось: родители гниют в земле, брат сходит с ума, немногочисленные друзья детства уже и думать про него забыли, лучший друг женится на лучшей подруге. Это все какая-то дурная, совершенно бессмысленная шутка над Казухой, и он таких издевательств правда не заслужил.       Начни он копить мору на побег чуть раньше, будь Камэ чуть менее упрямой, приедь Тетсуро на несколько дней позже – Казуха бы успел претворить свой план в жизнь, схватить Камэ в охапку и сбежать куда глаза глядят. Она была бы счастлива, вырвавшись из клетки, в которой провела всю жизнь, вместе с ней был бы счастлив и Казуха: ему бы хватило того, что счастлива Камэ.       Но он безнадежно, бесконечно опоздал.       И всухую проиграл по всем фронтам.       Казуха выскакивает из дома, не обращая внимания на крики Хироши, как обычно вусмерть пьяного: в ином состоянии он в последние месяца не обретается. Что-то злое, ядовитое и опасное толкается под ребрами, отравляет вены, не дает дышать; то светлое, что еще остается в Казухе, старательно твердит: «Тебе просто кажется. Ты немного ревнуешь, что твои друзья уделяют внимание друг другу, а не тебе, вот и все. Поговори с ними, и все встанет на свои места. Они даже не думали тебя забывать».       Ему хочется прислушиваться к этому голосу, потому что эти мысли звучат разумно, они не дают тонуть в том болоте, в которое Казуху усердно затягивает все время после приезда Тетсуро. Надо думать о хорошем, ведь все не может быть так плохо, не может же, верно? Казуха все просто себе надумал, он привык безраздельно владеть вниманием Камэ, вот теперь и злится на Тетсуро за то, что тот перетягивает одеяло на себя.       Все хорошо. Все обязательно будет хорошо. Ему надо лишь переговорить со своими ближайшими друзьями, игнорируя тот факт, что они теперь пара, и убедиться в том, что все не так мрачно, как ему кажется.       Поэтому Казуха бежит. Он ухает в поток ветра, растворяется в нем, как сахар в стакане чая, становится с ним единым целым, неотъемлемой частью; в такие моменты Казуха может не думать, не чувствовать и не переживать, потому что он ветер, а ветер – это он. У ветра нет мыслей, есть только путь, и лишь ему решать, в каком направлении лететь.       Это прекрасно прочищает мысли и сердце. Казуха практически ощущает себя живым, когда ступает на массивную ветку в пушистой кроне клена, растущего во дворе поместья Уена.       Он присаживается на корточки, бездумно поглаживая кору. Воздух пахнет морской солью и травой, а еще – металлом крови. Это Казуха понимает, когда прижимает ладонь к бедру и растирает между пальцами красные разводы. На нем черные заношенные хакама, на них не видно крови, хотя особенно чуткий нос сможет уловить аромат. Казуха коротко поджимает губы. Ему нужно всего лишь задать один вопрос. Один вопрос, не более.       Он должен убедиться в том, что не прав, что на самом деле его сознание рисует реальность в гораздо более темных красках, чем она есть на самом деле.       Качая головой, Казуха вздыхает и поднимает взгляд, чтобы осмотреть поместье Уена, затем тянет носом воздух, стараясь уловить знакомые ароматы: лаванда и дым, зеленый чай и персик. Эти ароматы настолько прочно сплелись между собой, что обнаружить их не составить особого труда: они так или иначе будут вместе, неразрывно связанные друг с другом.       Эта мысль отзывается острой болью в сердце, но Казуха ее игнорирует. Сперва – разговор, потом – все остальное.       Ветер доносит до него отголоски запаха спелых персиков, настолько сладких, что рот заполняется слюной, и прохладной лаванды в полном цвету. Казуха разглядывает стоящие в непосредственной близости фигуры, едва ли способные оторваться от близости. Камэ стоит, замерев в неподвижной позе, с идеально прямой спиной и расправленными плечами. За ее спиной стоит Тетсуро; он возвышается над тонкой-звонкой Камэ практически на голову и гораздо шире ее в плечах. Камэ держит лук, натянув тетиву, ее плечи дрожат от напряжения.       Она спускает стрелу.       И мажет мимо мишени. Но это неважно.       Важен сам факт, который бьет Казуху в переносицу с такой силой, что он едва ли не теряет равновесие. По телу прокатывается волна холода, которая сменяется жаром, разливающимся по венам, и целый мир сужается до двух фигур в поле зрения.       Тетсуро обнимает Камэ за талию, ненавязчиво, но нежно, Камэ откидывает голову ему на плечо и улыбается – искренне, счастливо и абсолютно светло.       Так, как она когда-то улыбалась только Казухе. Потому что она доверяла ему, считала своим другом, была готова делиться маленькими, но настоящими эмоциями, будь то слезы или улыбки. Это его, Казухи, улыбки, это его, только его моменты, которые он сохранял в памяти навечно и держал поближе к сердцу, коллекционируя, как ребенок – красивые ракушки.       Теперь у него не осталось и этого. Тетсуро забрал все, все, все и не оставил ничего.       И лук в руках Камэ, лук, которым она не владела, как все из клана Уена, потому что считалась излишне слабой и болезненной… Почему он оказался в тонких, хрупких ладонях фарфоровой куклы, которая ничего тяжелее ложки никогда своей жизни не держала? Когда-то Камэ отказала Казухе, разрушила его мечту о совместных приключениях, потому что не могла стать бойцом, не могла прикрывать его с тыла.       Но прикрыть Тетсуро согласилась.       С губ срывается нервный смешок, Казуха неверяще, пораженно качает головой. На основании языка оседает противная, мерзкая горечь, хочется сплюнуть этот яд и посмотреть, как он разъедает кожу до костей. Это все происходит не с ним, не с ним, черт подери; он этого не заслужил, он не заслужил такой подлости от людей, которых считал своими лучшими друзьями.       Как легко и беспрепятственно, однако, может все разрушить любовь. Это светлое, бесконечно воспеваемое в поэзии и прозе чувство способно лишь уничтожать все живое на своем пути и избавляться от ненужного мусора, например, такого, как Казуха. Внутренние органы превращаются в месиво из крови, костей и тканей, хочется вывернуться наизнанку и выблевать сердце, судорожно стучащее в груди.       Вместо этого Казуха стискивает ветку до хруста, пальцы впиваются в кору, и их моментально начинает пощипывать. Он шумно дышит через нос, крепко сжимая челюсти, и его ведет от разрывающих изнутри эмоций; в ушах бешено бьется пульс с такой скоростью, и Казухе кажется, будто его голова сейчас лопнет.       Если бы не Тетсуро. Если бы только Тетсуро не приехал. Ну что, что ему стоило задержаться в своем Фонтейне на недельку подольше? Зачем он приехал? У него всегда было все, чего бы он ни пожелал, но так чего ему не хватило? Чего?       Раз он позарился на то, что принадлежит Казухе?       Казуха с силой закусывает нижнюю губу, встряхивает головой, словно старается стряхнуть с себя пелену иллюзии, но мир не меняется, мир остается прежним, а Казуха в нем – третий лишний, никому не нужный, брошенный.       Камэ податливо подставляет мягкие губы под поцелуи Тетсуро.       В месиве из крови и костей закипает ненависть. Разодранные до мяса бедра напоминают о себе, начиная гореть огнем.