Холодное лето

      Луна угрюмо светит с небес, изредка прячась за тяжелыми темными облаками. В лицо дует ветер: он неуютно прохладный, безжалостно забирающийся под одежду, чтобы вцепиться в кожу в тщетной попытке испить тепла человеческого тела. Короткие, беспокойные порывы треплют челку, играются с завязками на поясе, облизывают беззащитные пальцы, сжимающиеся на рукояти меча.       Казуха безмолвно смотрит в черное небо. На нем не видно звезд, лишь тусклый глаз луны взирает на спящие земли Иназумы: приглядывает за тем, чтобы ничего не произошло. Хотя даже если что-нибудь случится, что луна сможет сделать со своей высоты? Что сможет противопоставить разошедшимся людям, не знающим, когда стоит остановиться? Как сможет уберечь невинных и покарать виновных?       Ветер, дующий с севера, несет за собой недобрые перемены. Народ беспокоится, шепчется по углами, тревожно переглядывается и на всякий случай запирает на ночи двери поплотнее, проворачивая ключ в замочной скважине на пару раз больше. Грядет что-то нехорошее, пугающее в своей неотвратимости; что-то, что может запросто изменить привычную жизнь и перевернуть ее вверх дном.       Впрочем… в случае Казухи, возможно, что перевернутая вверх дном жизнь расставит всё по своим местам. И, вероятно, даже всех.       Чуткий нос улавливает тяжелый пряный запах приближающегося дождя, острый – озона; ох, кто же в очередной раз прогневал госпожу Сёгун, раз она, пребывая в ярости, решила наслать на свои земли грозу? Кто ее обидел, кто осмелился встать у нее на пути? Или же ей, безнаказанной в своей власти, нравится наблюдать за тем, как терзают ее территории шторма, молнии и утробное рокотание грома?       В лицо лезет особенно настырная прядь. Надо же, как сильно у него отросли волосы, сколько же времени назад он стригся в последний раз? Пожалуй, настала пора снова подравнять челку. Кажется, когда-то Камэ говорила, что Казухе идет хвостик…       Камэ. Милая, милая Камэ, ослепленная чувствами, о которых она раньше не имела ни малейшего понятия. Хрупкая, маленькая, болезненная, слабая. Беззащитная и уже надломанная так, что виднеется пульсирующее живое сердце. Носящая свою маску как единственное оружие, способное уберечь ее от невзгод внешнего мира.       Она же ничего не знает о жизни, ей невдомек, каково это – жить за пределами семьи, не видящей в ней человека, жить нормальной, свободной жизнью, как обычный иназумовец, не ведая бед и хлопот. Мир Камэ ограничивается узкой медной клеткой клана Уена, держащего на привязи свою бывшую наследницу. Камэ стала бы прекрасной главой семьи, умной, чуткой, доброй и внимательной, если бы не одно но: патриархальные устои, прилипшие к умам людей подобно тому, как прилипает грязь к подошвам ботинок.       Уена ничего не понимают, даже не ведают, какое сокровище упустили из своих рук: в конце концов, они собираются продать Камэ в другой клан, чтобы укрепить свое положение. Так наследнику будет легче в дальнейшем, так он сможет не вынимать золотой ложки изо рта практически всю жизнь.       В отличие от Камэ. Камэ, которая была вынуждена всю жизнь страдать ни за что, просто потому, что ей не повезло родиться девочкой.       Но даже так она сохранила свою доброту, веру в лучшее, способность мечтать. Она плавно двигается, имеет хорошо поставленную речь, у нее богатый словарный запас и острый ум. И она прекрасна настолько, насколько вообще может быть красив человек. Женщина, спустившаяся с небес, чтобы осветить этот мир своим теплом и нежностью, одарить людей теплом.       Но эти люди ее не поняли: Камэ родилась не в то время и не в той семье, заточенная в слабом, болезненном теле как в клетке, а разумом – в сознании бесполезной ненаследницы клана. Она должна быть свободной, должна иметь право отправиться куда душе угодно и не привязываться к одному месту на всю жизнь.       У Камэ должен быть выбор.       У Камэ выбора нет.       Несмотря на холодную ярость, бегущую по венам, Казуха старается мыслить рационально. После увиденного на заднем дворе Уена вся ядовитая, ослепляющая ненависть, внезапно свернулась под ребрами змеей, затаившейся под камнем в поисках подходящей жертвы, словно это было последним толчком в спину к тому, чтобы Казуха наконец-то взял себя в руки.       Он знает: если сорвется, оступится, сделает что-то неправильно, то спугнет Камэ, а видеть в ее светлых, доверчивых глазах чистый ужас Казуха совсем не хочет. Камэ и так страдала слишком много, на ее долю выпали слишком тяжелые испытания, поэтому превращаться в ее глазах в чудовище Казуха не собирается. Камэ верит ему, несмотря на то что потеряла голову от любви к Тетсуро и погрязла в подготовке к свадьбе. Камэ всегда верила ему, только ему; так будет всегда.       Уж об этом Казуха позаботится. Ему известна Камэ и ее слабости лучше кого бы то ни было, он точно знает, где стоит сделать акцент, а где расставить тонкие шелковые сети.       Камэ как бабочка, запутавшаяся в паутине: угодила в омут желаемого и выдала это за действительное. Возможно, Тетсуро ее действительно любит, а не притворяется, возможно, в его силах сделать ее по-настоящему счастливой. Но чем будет отличаться золотая клетка от медной? Разве будучи связанной узами брака, Камэ сможет стать по-настоящему свободной?       Казуха прислушивается к ровному сердцебиению спящего человека: тук-тук, тук-тук, тук-тук. Этот звук – музыка для его ушей, услада для сердца; будь его воля, он мог бы слушать, как размеренно бьется сердце Камэ, целую вечность. Но сейчас Камэ спит, ее будить нельзя, сообщать о своем присутствии – тоже: он же не хочет напугать ее ночным визитом, верно? Поэтому Казуха неподвижно сидит на крыше поместья Уена, продуваемый всеми ветрами, и охраняет ее сон.       Никто ее не потревожит, пока он жив.       Никто.       А те, кто все-таки потревожат, могут пенять на себя.       Никому не дозволено будить богиню, прилегшую отдохнуть после испытанных тяжестей серых будней.       В том числе и Тетсуро, который решил, что может наложить на Камэ свои руки, заграбастать ее себе. Он не знает ее так же хорошо, как знает Казуха, он вообще ничего о ней не знает; он понятия не имеет, что удел Камэ – абсолютная свобода и отсутствие ограничений, каким является брак.       Казуха не даст Тетсуро вынуть Камэ из одной клетки и запихать в другую, попросторнее и покрасивее. Тетсуро – странствующий торговец, если он женится на Камэ, то обязательно заберет ее с собой и будет таскать по всему миру следом, как зверушку на привязи. Камэ должна быть сама вольна выбирать, куда хочет отправиться; Казуха обеспечит ей право выбора.       Право на свободу, которую она заслуживала с момента своего рождения.       Он проводит на крыше всю ночь, прислушиваясь к ровному сердцебиению спящей Камэ и ее размеренному дыханию. Если принюхаться особенно старательно, то можно даже почуять тонкий аромат ее кожи: зеленый чай и персики.       Камэ не узнает о том, что он здесь был, не увидит и намека на его присутствие, но сердцу Казухи будет спокойнее, если он лично обеспечит ей безопасность. Камэ не должна знать, что Казуха приглядывает за ней: это может переполошить ее, что не сулит ничего хорошего в перспективе. Даже если сейчас ослеплена любовью и теплом, которое пророчит ей совместное будущее с Тетсуро, оглушена внезапно свалившимся на нее счастьем в виде неприкрытой взаимности, это ненадолго.       Время все расставит по местам. Надо только вовремя воспользоваться возможностями, которые оно предлагает.       С хладнокровием, неожиданно загасившим жгучее, отравляющее желание нестись в бой сломя голову, становится… проще. И мир кажется более полным, цельным, а не раздробленным на куски, не разлетевшимся по углам сознания, подобно разбитому зеркалу: в каждом осколке – свой миг, застывший в искривленном, уродливом отражении.       Казуха проводит всю ночь сначала на крыше, затем – спрятавшись под узким неудобным навесом от дождя и лютующей грозы, и исчезает лишь поутру: с дуновением ветра, с первым лучом всходящего солнца, лениво расцвечивающего темные крыши домов золотисто-розовым. Он растворяется в потоках воздуха и вместе с кленовыми листьями возвращается домой, пролетая над Иназумой свободной птицей.       А дома его ждет неприятный сюрприз в лице Хироши, решившего нанести визит в комнату Казухи: единственное жалкое подобие своего, которое у него осталось.       Казуха поднимает брови, суживает глаза, скрещивает руки на груди, прислоняясь к косяку плечом. Хироши стоит посреди его комнаты – убогой, слабо походящей на спальню, но все-таки его – и не шевелится. Чуткий слух улавливает легкий перезвон моры, скользящей между пальцами.       В комнате Казухи бардак. В углу валяются окровавленные бинты вместе со штанами, на полу темнеют пятна, благоухающие металлом. Всюду раскиданы монеты, много монет, которые Казуха так и не удосужился убрать, когда уходил. Казуха щелкает костяшками; в зловещей тишине мертвого дома этот щелчок звучит выстрелом из ружья.       Его ярость – обжигающе холодная, словно лед. Она не толкает к краю, не разрывает грудь изнутри круговертью эмоций, не заставляет совершать неразумные, глупые поступки, о которых потом можно будет очень сильно пожалеть. Казуха смотрит на Хироши, его сгорбленную фигуру и опущенные плечи, и молчит, не собираясь ничего предпринимать первым.       – Казуха, – вдруг говорит Хироши. Его голос – сиплый, едва слышный, как шелест песка на ветру. Голос не живого человека, но того, кто цепляется за жизнь из последних сил. Казуха чуть склоняет голову вбок, подавляя желание отряхнуться от фантомных песчинок, липнущих к коже. – Ты здесь.       – Я здесь, – соглашается Казуха. – Это моя комната. Тебя здесь быть не должно.       Хироши усмехается, его смешок – как наждачкой по чувствительному слуху. Казуха не меняется в лице, но сжимает челюсть чуть крепче, не отводя от Хироши внимательного взгляда. Он сжимает пальцы в сгибе локтя, чуть поводит подбородком.       От Хироши не осталось даже оболочки, не говоря уже о том, что внутри. Это жалкое подобие человека, практически куклы, в которой нет ни души, ни чувств, ни сердца, которая ломано передвигается на своих шарнирах, как марионетка, управляемая невидимым кукловодом. И каких бы то ни было чувств по отношению к… этому Казуха больше не испытывает.       Его добрый, заботливый старший брат мертв. Может быть, имей он стержень покрепче, не сломай его смерть родителей, сохрани он ту же силу воли, что и в детстве-юношестве, история пошла бы иным путем. Но сейчас он об этом думать уже поздно: Хироши больше не Хироши.       Его подобие – обуза, которая… мешает Казухе, его непонятное помешательство – преграждает путь и пытается сковать обстоятельствами. У Казухи есть куда более важные дела, чем участвовать в заговорах, которые плетет Хироши вместе со своими сторонниками.       Врагов у Хироши предостаточно: за последние несколько месяцев он многим успел перейти дорогу, и многие жаждали заполучить его голову по той или иной причине. Кто-то винил непомерно длинный язык пьяного Хироши, кто-то его горячую голову, а кто-то тяжелые кулаки. Заговорщик из него был такой себе: все знали, что он впутался в непонятную, некрасивую историю и теперь активно пожинал плоды своей глупости.       В противовес сильно сдавшему позиции Хироши был Казуха: работающий на нескольких работах одновременно без выходных и продыху, всегда доброжелательно настроенный к людям и, кажется, по-настоящему неравнодушный. По крайней мере, так выглядело со стороны: Казуха позаботился о том, чтобы сравнение между ним и Хироши всегда оказывалось в его пользу. Не то чтобы это было сложно провернуть.       – Казуха, – шелестит Хироши и разворачивается. Его глаза, воспаленные, покрытые красной сеткой сосудов, находят лицо Казухи и жадно в него впивается. Монетка выпадает из узловатых пальцев и падает на пол со звонким «дзинь». – Откуда у тебя эти деньги?       – Это мои деньги, – сухо отвечает Казуха. – Я их заработал.       – Заработал, – тянет Хироши, усмехается, качает головой. Ему едва ли тридцать, но он выглядит на все шестьдесят. – Заработал… и решил оставить все себе?       – Если это мои деньги, я волен тратить их на себя, – говорит Казуха, поджимая губы. – Уходи, Хироши.       – Не на себя, – вдруг произносит Хироши. Казуха чувствует, как внутри все холодеет: такой проницательности от оболочки, не видящей дальше собственного носа, он не ожидал. – Ты тратишь их не на себя. На девчонку Уена, не так ли?       Хироши усмехается, уверенный в своем превосходстве. Казуха поджимает губы, но и этого оказывается достаточно: в глазах Хироши разливается торжество, и это празднование незримой победы заставляет Казуху напрячься. Для человека, пропившего последние мозги, Хироши излишне… внимателен к деталям.       – Всегда думаешь о ней, только о ней, – качает головой Хироши, делая шаг ближе к Казухе. – Будто весь мир крутится вокруг нее. Ты хоть осознаешь, Казуха, насколько это ненормально? Насколько это неправильно – зацикливаться на одном-единственном человеке?       – А зацикливаться на одной-единственной идее – это правильно? – журчит в ответ Казуха, но Хироши его словно не слышит.       Рубиновые глаза – когда-то бывшие такими же яркими, как у Казухи, – теперь похожи на тусклые осколки бутылочного стекла, они буквально излучают не безумие, но что-то очень похожее на то. Одержимость. Какую-то маниакальность. Под этим взглядом Казуха ощущает себя как под прицелом, и ему хочется как можно скорее избавиться от стрелка, чтобы сохранить себе жизнь.       – Знаешь, почему родители разрешили тебе общаться с девчонкой Уена? – спрашивает Хироши. Несколько монет из его пальцев выпадают на пол с металлическим звоном. – Потому что ты с детства был упрям. Обходил запреты, притворялся, что соглашаешься с правилами игры, но все делал по-своему. Легче было согласиться с очередным твоим заскоком, с очередной твоей одержимостью, чтобы ты быстро перегорел к запретному и потерял к нему интерес.       Казуха расцепляет руки на груди, кладет ладонь на рукоять меча. Хироши этого даже не замечает, продолжая говорить:       – Когда она тебя заинтересовала, я понял, что надо будет сначала оградить тебя от общения с ней, а потом дать разрешение, чтобы ты вдоволь наигрался и забыл о ней. Но тебе почему-то оказалось недостаточно с ней пообщаться, ты стал ее другом, а потом уже было поздно тебя отговаривать и взывать к твоему рассудку, ты вцепился в нее, как клещ в нежную кожу, намертво, не оторвать.       Внутри разливается обжигающий холод, Казуха чувствует, как в голове начинает гудеть. В ногах собирается ветер.       – Да она же принцесса насквозь прогнившего клана, Казуха, и сама она такая же: внешне из себя вся принцесса-принцесса, а внутри червивая, как яблоко, упавшее с ветки. Ты так печешься о ней, практически пресмыкаешься, все для нее сделать готов! А она хоть чем-то тебе отплатила? Хоть как-то о тебе заботилась? Или твоя дружба – одностороннее чувство, а сам ты–       Хироши не договаривает. Казуха смахивает кровь с клинка и отработанным жестом загоняет его в ножны. Голова падает первой, следом за ним на доски обрушивается тело, слабо подрагивающее в судорогах. Казуха следит за тем, как голова Хироши катится по полу прямо к его ногам и останавливается в паре сантиметров от деревянного края гэта.       Пустые рубиновые глаза смотрят в потолок, рот распахнут в жаре незаконченного монолога.       Казуха присаживается на корточки, брезгливо тычет в щеку пальцем. Под ногами собирается лужа крови, воздух невыносимо воняет металлом.       С губ слетает смешок, который мгновением позже перерастает в надрывный хриплый смех.