Холодное лето

      – Как же так, – сокрушается Камэ. Она выглядит подавленной, глаза-фонари влажно блестят от непролитых слез и наполнены бесконечной печалью. Кажется, будто в них собрана вся боль этого мира; Казуха заглядывает в них и захлебывается чужой тоской. – Хироши… Он же… Он же был…       Тетсуро кажется мрачным. Он держит ладонь на плече Камэ и бросает по сторонам тревожные взгляды, будто ему некомфортно здесь – во дворе старого, заброшенного дома Казухи – находиться. Возможно, так и есть, и Тетсуро действительно ощущает себя неуютно, как минимум потому, что только сейчас осознает, в какой затруднительной ситуации оставил своего друга, будучи с головой занятым другими проблемами.       Правильно, Тетсуро. Друзья так не поступают. Смотри и осознавай, как многое ты упустил, а на что предпочел попросту не обратить внимание.       – В последнее время у него стало слишком много врагов, – негромко отвечает Казуха, устало потирает глаза. Он сидит на старом стуле, уныло поскрипывающем от каждого неудачного движения, и смотрит в одну точку перед собой. Камэ сидит на другом стуле, чуть поновее, и пальцы у нее тревожно дрожат. – Не знаю, кому он перешел дорогу, что с ним обошлись… так.       Он послал Камэ и Тетсуро весточку через одного знакомого мальчишку, сказал, что он в беде и что ему нужна помощь, и они примчались сразу же, как только смогли. Это так забавно – манипулировать людьми оказывается проще, чем Казуха подозревал. Главное – не переборщить, не дать человеческим сознаниям сформулировать подозрения, задуматься о том, что что-то идет не так. И тогда все будет в порядке: добиться желаемого можно с преступной легкостью, если знать, на что давить, сохранять разум холодным и никуда не торопиться.       А Казуха никуда не торопится. Ветра в Иназуме начинают крепчать, и от надвигающегося шторма не уйдет никто. Это слышится и в шелесте листвы, и в песне ветра, и в отдаленном рокоте грома; говорят, начинаются какие-то подозрительные шевеления в комиссии Тенрё, словно идет подготовка к чему-то масштабному, но от могущественной Сёгун Райдэн до сих пор не слышно ни слова.       Но нет сомнений: скоро о переменах заговорят все. Эта волна захлестнет Иназуму, и хорошо, если не потопит всех и сразу.       Камэ из страны надо вывезти: это не обсуждается. Осталось только грамотно подобрать момент, чтобы разыграть имеющиеся на руках карты и использовать знания, собранные по крупице. Камэ, милая, наивная Камэ, не видящая ничего дальше собственного носа, ослепленная любовью, не знает, что происходит в Иназуме, даже не догадывается, что грядет. Ей и не нужно. Пусть остается в блаженном неведении и не переживает о том, что должно случиться: ни к чему ей, и так прозрачной от волнений, опустившихся на ее плечи тяжелым грузом, взваливать на себя еще и эту ношу.       Судя по всему, к такой же мысли приходит и Тетсуро. Что ж, хоть за это ему огромное спасибо.       – Ему… просто, – вздыхает Казуха, притворяясь, что подбирает слово. Он чешет щеку, бросает тревожный взгляд сначала на Камэ, потом на Тетсуро, который коротко качает головой. – Отрубили голову. Когда я пришел, он уже лежал на полу. Его еще и морой сверху слегка присыпали. Как в насмешку.       Камэ давит вздох и чуть бледнеет, прижимая ладонь ко рту. Казуха мысленно отвешивает себе оплеуху: он должен был быть нежнее и точно не говорить что-то подобное напрямую, стоило подобрать слова получше, чтобы Камэ, нежная душа, не испытала ни ужаса, ни отвращения. А если после таких рассказов ей станет плохо? Что тогда?       – У тебя есть предположения, кто мог это сделать? Может быть, Хироши… – Тетсуро запинается, морщится, как от боли, сводит брови к переносице. Казуха вспоминает, что Хироши всегда позитивно отзывался о Тетсуро, а Тетсуро, кажется, был к нему в какой-то степени привязан. – Хироши говорил о ком-то, кто был особенно агрессивно к нему настроен? Угрожал, например?       Казуха качает головой, отводя взгляд. Он кожей чувствует, как встревоженно, испуганно на него смотрит Камэ, и по венам разливается тепло: она глядит только на него, только на него, и даже находящийся рядом Тетсуро не проблема. Можно прикрыть глаза, втянуть носом тонкий аромат персиков и зеленого чая, отделяя его от лаванды и пепла, и представить, что они здесь вдвоем, и нет никаких проблем и забот.       Но это ничего. По крайней мере, пока. Кто знает, как в будущем повернется жизнь, на кого она предпочтет пролить благодать?       Казуха давит улыбку, вместо нее растерянно ковыряет пальцем дырку на штанах. Он знает, что выглядит не очень, и это лишь укрепляет его образ отчаявшегося, усталого человека, который только что потерял своего последнего кровного родственника, погибшего ужасной, бесчеловечной смертью. Он знает, что у него никого не осталось, кроме Камэ и Тетсуро, и знает, что это известно и им в том числе. Он знает, что теперь их внимание сосредоточенно на нем, только на нем.       Что ни говори, но ему несколько приятно сдернуть розовую туманную пелену с влюбленных глаз и вернуть их обоих в реальность. Маленькая месть за то, что они решили, что могут забыть о нем. Впрочем, скорее, это месть Тетсуро: Казухе нравится наблюдать за тем, как он мечется в растерянности, ввергая себя в абсолютнейший раздрай, и пытается понять, как исправлять ситуацию.       В том числе для того, чтобы не упасть в глазах Камэ. Камэ, которая считает Казуху лучшим другом, которая заботилась о нем все это время. Тетсуро, чтобы порадовать невесту, пойдет на многое с целью завоевать ее расположение, даже если для этого придется набирать очки через Казуху: потерянного, одинокого и позабытого.       Эмоциональная встряска – лучшее, что можно было придумать. Добро пожаловать во мрачную реальность, вам здесь не понравится.       – Нет, – отвечает Казуха. – В последнее время мы мало общались, потому что Хироши… изменился. Мне не хотелось… говорить с ним. Это было больно.       Тетсуро понимающе кивает, поджимает губы, подступает ближе к Камэ, хотя казалось бы, куда уж ближе. Отойди от нее на шаг, хочется сказать Казухе, но он молчит: лишь печально, отстраненно смотрит в ответ.       Камэ шумно вздыхает, подается вперед и резко накрывает руку Казухи своей. Казуха вздрагивает от неподдельной неожиданности.       – Мы поможем, – негромко говорит Камэ, а затем более уверенно повторяет: – Мы с Тетсуро поможем. Ты только скажи, мы все сделаем, хорошо? Мы же твои друзья, Казуха.       От этого трогательного, проникновенного «мы» у Казухи внутри все переворачивается, трескается и крошится, разлетается пеплом по ветру. Этого «мы» не должно существовать. В это «мы» не должен быть включен Тетсуро. Это не его место.       Не его.       – Ага, – отвечает Казуха, потирая красные от недосыпа глаза. Пальцы Камэ сжимаются на его руке чуть крепче, и сердце заходится торопливым стуком в ответ на блаженную прохладу нежной кожи. – Спасибо. Я правда… правда благодарен. Если я что-нибудь вспомню, тогда…       – Тебе надо отдохнуть, – прерывает его Камэ, окидывая взглядом сначала Казуху, потом его дом. – И оставаться здесь… тебе тоже нежелательно. Тут же… твой брат… – она коротко, шумно вздыхает, мотает головой, и мягкие персиковые пряди хлещут ее по щекам. Очаровательная. Красивая. – Тетсуро? Можно… можно попросить тебя отвести Казуху к себе?       – Конечно, – вздыхает Тетсуро, задумчиво прикрывая глаза. – Тебе и правда не стоит оставаться здесь, Казуха. В главном поместье есть комната, где можно будет тебя поселить. Если у тебя, конечно, нет желания ночевать где-нибудь под открытым небом.       Камэ хмурится и поднимает на Тетсуро возмущенный взгляд. Тот тут же меняется в лице, вероятно, понимая, что его попытка разрядить атмосферу вышла не очень удачной, а потому виновато пожимает плечами и добавляет:       – Ладно, неудачная шутка, я понял. Пойдем домой, Казуха. Тебе нужно поспать.       – И помыться, и хорошо поесть, – тут же добавляет Камэ, подскакивая на ноги, и заставляет подняться и Казуху тоже. – Тебе сейчас точно не стоит оставаться в одиночестве, после… такого-то… Хорошо, Казуха?       Казуха коротко встряхивает головой, кивает, не отпуская руки Камэ, которую она почему-то не спешит выдергивать. Он чувствует себя… удивительно комфортно, несмотря на то что рядом находится Тетсуро, который, хмурясь, постоянно оглядывается по сторонам. Можно закрыть глаза, можно смотреть только на Камэ и слушать только ее голос, но если Казуха будет игнорировать Тетсуро, это вызовет подозрения, много-много подозрений.       Поэтому Казуха говорит:       – Я… мне бы не хотелось доставлять вам неудобства.       Камэ сжимает его руку крепче, подходит ближе, заглядывает в глаза. От нее тонко тянет персиками и зеленым чаем, и Казуха старается дышать незаметно, но чаще, чтобы пропитаться этим запахом, слиться с ним воедино. Тонкие пальцы Камэ касаются его ладони в осторожном, но уверенном жесте, и Казуха может только удивляться тому, насколько Камэ изменилась, какой крепкий стержень в ней появился; а ведь раньше и взгляда поднять не могла.       Вот что делает с людьми любовь, да? Дает им силы противостоять всем невзгодам и не сгибаться под гнетом обстоятельств? Предоставляет право дышать полной грудью и всегда знать о том, что за спиной всегда будет человек, который поддержит, защитит и обогреет?       Чего не хватило Казухе? Почему Камэ не смогла… полюбить его так же сильно, как полюбила Тетсуро – с первого взгляда, до последнего вздоха?       Казуха осторожно высвобождает руку – так, чтобы дать Камэ понять, что он расстроен, озадачен и, может быть, даже потерян, что он не хочет впутывать в это дело еще и их, что он способен справиться самостоятельно.       Он знает Камэ не первый год, он рос вместе с ней и в первых рядах наблюдал за тем, как она меняется, а потому может предугадать, как она дальше поступит. Достаточно стать в ее глазах чуть более отстраненным, холодным, чтобы она постаралась как можно скорее отогреть его. Только если раньше Камэ делала это скрытно, едва заметно, потому что опасалась, что их заметят, что их – и ее в частности – накажут за неподобающее проявление чувств, то теперь в ней смелости – хоть отбавляй.       И Камэ хватает Казуху за плечи тонкими, слабыми руками и встряхивает. Казуха послушно встряхивается, даже не думая сопротивляться, лишь молча смотрит на нее, всем видом излучая опустошение и отчаяние.       Он знает, какое выражение лица надо состроить, чтобы казаться более несчастным, чем он есть на самом деле, знает, какой следует бросить взгляд, чтобы собеседник проникся до глубины души. В его силах демонстрировать Камэ то, что нужно, а не то, что он чувствует на самом деле – иначе бы Камэ точно не поняла, почему ее старый добрый друг ликует после смерти горячо любимого старшего брата.       – Пойдем, Казуха, пойдем, – практически умоляет Камэ, жалобно сводя брови к переносице. Она кладет руку ему на щеку, гладит, ерошит волосы; Казуха не шевелится, наблюдая за ее действиями. Тетсуро стоит, скрестив руки на груди, и следит за происходящим. Напряженности в его позе меньше не становится, а на лице с каждой секундой проступает все больше и больше беспокойства. – Ты не можешь доставить неудобства. Только не ты, только не в такой ситуации. Пойдем, пожалуйста, не сопротивляйся. Пожалуйста, Казуха?       Выждав пару мгновений, Казуха кивает, затем опускает голову, рассматривая землю и грязные таби, бывшие когда-то белоснежными. Будь Казуха на месте Тетсуро, никогда не позволил бы Камэ ходить по грязи. Камэ хрупкая и нежная, она предназначена для чего-то более возвышенного и чувственного, никак не для грешных земель и нахождения среди простых смертных.       Камэ облегченно выдыхает и старается улыбнуться, но у нее получается плохо. Казухе хочется сказать, чтобы она не скорбела по такому подонку, как Хироши, рассказать, сколько нехороших вещей Хироши сказал, как вел себя в последнее время, чем занимался и как обращался с Казухой, но он продолжает хранить молчание: вымученную тишину человека, потерявшего всю семью.       Наверное, будь ему действительно не все равно, Казуха бы ощущал себя по-другому. Он бы скорбел, по-настоящему скорбел, его бы сжирало настоящее горе: беспросветное, поглощающее свет, заслоняющее небо и вырывающее сердце из груди, выдавливающее слезы из глаз, а из легких – хрипы. Но Казухе не просто все равно, Казуха счастлив, ведь он наконец-то может быть свободен от тлетворного влияния стремительно ухудшающейся репутации Хироши в народе и тени его былого величия как следующего наследника клана.       Как, оказывается, легко отнять человеческую жизнь. Вот так, не задумываясь, взмахнуть катаной – и наблюдать за тем, как катится к ногам голова недруга, как закрываются глаза, еще недавно горевшие жизнью, как пустеет выражение лица.       Казуха обещал, что защитит Камэ. А обещания надо выполнять, даже если они требуют… особенного подхода.       Поэтому он позволяет увести себя за руку за пределы территории бывшего поместья Каэдэхара. Казуха уходит – и не оглядывается. Даже если сюда придут люди из комиссии, чтобы начать расследование – ключевое слово: «если», ведь кому интересна смерть такого жалкого человека, как Хироши Каэдэхара? – они ничего не найдут. Ни следов, которые бы указали на вероятного преступника, убийцу, ни намеков на то, что этим самым убийцей оказался родной брат. А алиби ему обеспечат Камэ и Тетсуро: они стопроцентно подтвердят, что Казуха не мог этого сделать, что они своими глазами видели, как сильно он горевал и как был разбит.       Тетсуро с его неуемной жаждой справедливости и действий, конечно же, инициирует расследование. Казуха может попытаться его остановить, но не станет: лишь вбросит еще несколько намеков на то, как все могло быть на самом деле, якобы «вспомнит» дополнительные детали, которые могут касаться преступления, и поведет по ложному следу.       Пальцы у Камэ прохладные, как родниковая вода. Казуха осторожно сжимает их в ответ, наслаждаясь шелком кожи, и старается не думать о происхождении мозолей на узкой ладони. Камэ слишком нежная для того, чтобы стрелять из лука: организм однажды подведет ее, и может случиться непоправимое. Камэ слабая телом и духом, ее надо защищать, это не она должна защищаться: против целого мира ей не выстоять, даже если она возьмет в руки лук и станет одной из легендарных лучников Уена.       Тетсуро любит Камэ, но ничего о ней не знает. Камэ никогда не расскажет ему о том, что ее гложет, боясь показаться слабой в его глазах.       Это даже… иронично.       Казуха покорно следует за Камэ и старательно подавляет всколыхнувшееся разочарование, когда Камэ отпускает его руку, стоит им выйти в люди. Камэ – невеста Тетсуро, его будущая жена, она не должна держать за руку какого угодно другого мужчину, кроме своего жениха; даже если это ее лучший друг. Особенно если это ее лучший друг.       Камэ тихо о чем-то рассказывает, временами перекидываясь фразами с поддерживающим разговор Тетсуро, и Казуха понимает: так она старается отвлечь его от мрачных мыслей, немного привести в чувства, показать, что она рядом, что он не один.       Улыбку, растягивающую губы, приходится задавить на корню.       Они еще не знают, кого именно впускают в свой дом по своей же воле и кто прячется под шкурой их друга – разбитого, отчаявшегося и потерянного.       Им действительно лучше ни о чем не знать.