Холодное лето

      Дома у Тетсуро практически… спокойно. Уютно даже, можно сказать. Казуха живет здесь уже вторую неделю, он знает, о чем говорит. По сути он помнит дом Тетсуро еще со времен детства, когда они ходили друг к другу в гости и даже оставались ночевать. Семью Тетсуро никогда не волновало, какой у клана Каэдэхара достаток, как богато они живут, какие связи имеют; родители Тетсуро всегда относились к Казухе с необычайной теплотой. Все потому, что Казуха был другом их сына.       Внутри практически ничего не изменилось: все те же светлые стены и высокие потолки, кремовые цвета мебели и предметов интерьера, много-много растений, идеальная чистота и порядок. Разительный контраст с домом поместья Каэдэхара, которое в лучшие времена имело больше красок, беспорядка и какой-то живости, а сейчас… едва ли могло зваться домом. Здесь есть несколько слуг, которых Казуха помнит еще с детства; все они искренне заботятся о нем, потому что помнят его еще ребенком.       То, что их глаза застилает прошлое, не давая двигаться дальше, – это хорошо, думает Казуха. Если бы все люди жили сегодняшним днем без оглядки на события былых лет, взаимодействие с ними могло бы усложниться в разы.       Но, тем не менее, все остается как прежде. Как и должно быть. Мир меняется, люди остаются все теми же – и именно поэтому их поведение можно предугадать.       Как и ожидалось, Тетсуро инициирует расследование и находит якобы настоящего преступника, пока Казуха изображает из себя потерянного, разбитого человека. Это оказывается не так уж и сложно: надо всего лишь не выходить из комнаты, отказываться от еды, а если и есть, то понемногу, мало говорить и много спать. Как легко манипулировать людьми, если притворяться несчастным. Еще недавно Казухе казалось, что он находится на задворках мира; теперь же он является его центром.       Это странное, непонятное ощущение, и Казуха не знает, как к нему относиться. Он не привык быть на первых ролях, не привык, чтобы о нем заботились, как о хрустальной статуэтке: родители с детства воспитывали в нем самостоятельность и независимость, поэтому Казуха привык заботиться о себе сам так, как умел, тихо и незаметно. А теперь о нем заботятся, забота о нем выходит на первый план: кажется, будто для окружающих нет никого важнее Казухи.       Камэ постоянно рядом, когда может отвлечься от предсвадебных хлопот. Она трогательно заглядывает Казухе в глаза, держит его за руки, постоянно осведомляется о самочувствии и говорит-говорит-говорит, видимо, только чтобы его отвлечь. Кажется, она всерьез беспокоится, что Казуха может что-то с собой сделать: она постоянно спрашивает, как у него дела, как он себя чувствует, о чем думает, напоминает, что Хироши не хотел бы для него такой участи.       Какой такой, Казуха не спрашивает: не считает нужным, потому что все и так понятно, несмотря на то что Камэ старательно обходит стороной вопрос самоубийства. Иногда затянувшиеся шрамы на бедрах начинают чесаться и болезненно ныть, и тогда Казуха впивается ногтями в бугристую кожу под слоем одежды, чтобы напоминать себе о том, зачем он это сделал и почему, чтобы отвлекаться от дурных мыслей: нездоровых и темных.       Контрастно темных в этом светлом, уютном доме, полном тепла и заботы. Казуха чувствует себя грязным пятном на белой ткани, таким же уродливым и непривлекательным. Тем не менее, его это не смущает: по сути, он проник в самое сердце вражеского логова и вольготно устроился здесь ядовитой змеей. Казуха может следить за происходящим непосредственно из первых рядов, своими глазами наблюдать за всеми тонкостями взаимодействия Камэ и Тетсуро, которые окружают его заботой как маленького неразумного ребенка.       Он живет в доме Тетсуро, но намеренно начинает понемногу напоминать, что собирается уходить, когда оправится, ведь он не может вечно пользоваться добротой Тетсуро и Камэ. Они как могут отговаривают его, говорят о том, что им не сложно помочь, ведь он их друг, но Казуха лишь качает головой и грустно улыбается, отвечая, что обязательно отплатит им за доброту и заботу.       Да, это они сейчас заботятся о нем, пока они находятся в Иназуме, а не где-то в странствиях: Казуха знает, лучше прочих знает, что, когда Камэ и Тетсуро поженятся, они рано или поздно уедут путешествовать. Тетсуро редко возвращается в Иназуму, а значит, Камэ, его супруга, тоже будет возвращаться редко. Однажды настанет момент, когда они покинут страну и оставят Казуху позади; Казуха знает об этом и вскользь, полунамеками напоминает об этом, чтобы заставить Тетсуро мариноваться в чувстве вины и беспокойства.       Ему приятно смотреть, как Тетсуро смешивается и спадает с лица, стоит только Казухе спокойно, без лишних эмоций упомянуть, что он останется здесь, в то время как Тетсуро с Камэ отправятся в путешествие. Тетсуро, всегда уверенный и яркий, хмурится и уже не выглядит таким сдержанным: в выражении его лица явственно проступает расстройство и замешательство, и Казуха упивается ими вовсю, дышит ими, напитывается, и от смеси этих эмоций Казуха чувствует себя живым.       Удовлетворенным.       Практически довольным.       Если когда-то Казуха с трудом сдерживался, чтобы не разорвать Тетсуро на кусочки, теперь он молча наслаждается его страданиями, как какой-то энергетический вампир. Во время частых визитов Камэ он отдыхает душой, впитывая ее нежный свет и заботу, как губка, наполняясь ее теплом с головы до пят. Он смотрит на нее во все глаза, наслаждаясь нежным выражением лица, беспокойством и ласковым звучанием голоса, невесомыми прикосновениями маленьких аккуратных рук.       На контрасте с Тетсуро, от негативных эмоций которого он подкармливает свою ненависть, тлеющую угольком костра где-то в глубине души, с Камэ Казуха ощущает себя практически счастливым. Он практически пьянеет, когда Камэ, хрупкая, деликатная Камэ держит его за руку и тихо рассказывает о чем угодно: о том, какие красивые цветы она недавно видела на главной улице Иназума-сити, какой сборник стихотворений купила пару дней назад, насколько красивый был закат вчера, как она ходит гулять с Тетсуро, как идет подготовка к свадьбе.       Камэ сияет, когда говорит о Тетсуро с неподдельной нежностью, и улыбается, когда Казуха тихо, робко поддерживает разговор. Она выглядит неподдельно счастливой, несмотря на то, что продолжает беспокоиться за Казуху и его самочувствие. Внутри у Казухи копошится что-то скользкое и склизкое, как черви, когда он смотрит на влюбленную улыбку смущенной Камэ и думает о том, что так быть не должно.       Не должно.       Это не ее роль, она не должна здесь находиться: не в том месте, не с тем человеком, не в тех обстоятельствах. Тетсуро не имеет на нее никаких прав: ни тогда, ни сейчас.       Впрочем, Казуха не наглеет. Казуха не собирается пользоваться их добротой напропалую: так слишком легко выдать себя и все свои намерения. Вместо этого он, затаившись, ждет: чуткое нутро подсказывает ему, что ждать ему осталось не так много, подходящий момент уже близко, близко – так ему нашептывает что-то темное, по-холодному злое внутри, чутко реагирующее на все недоброе, творящееся в мире.       Поэтому Казуха даже не удивляется, когда однажды Тетсуро возвращается в поместье с мрачным, напряженным выражением лица. Он находит Казуху взглядом, и его черты смягчаются облегчением, когда он пробегается по волосам ладонью и утомленно прикрывает глаза.       – Что-то случилось, – проницательно говорит Казуха.       Тетсуро грузно опускается на стул, трет надбровные дуги, поджимая губы. Он ставит локоть на стол, шумно вздыхает. В его привычном запахе – лаванда и пепел – примешано что-то горькое: так пахнет страх. Казуха осторожно подходит ближе, садится на соседний стул, молча заглядывает в глаза, ожидая продолжения, – не давит и не настаивает, давая Тетсуро самостоятельно собраться с мыслями и дать ответ.       Они молчат еще некоторое время. Тетсуро поднимает на Казуху потемневшие сиреневые глаза, поправляет волосы, лезущие в лицо, затем снова их ерошит и делает еще один шумный вздох. Весь вид обычно сосредоточенного, собранного Тетсуро прямо-таки кричит: он пребывает в крайней степени раздрая и никак не может взять себя в руки.       Внутри растекается что-то похожее на холодное злорадство: Казухе приятно смотреть на такого Тетсуро, он подпитывается его эмоциями и благодаря им чувствует себя гораздо сильнее, могущественнее, будто возвышается над Тетсуро, раздавленным гнетом обстоятельств. Казуха прекрасно знает, что в не самом устойчивом психологическом состоянии есть и его вина: он сам приложил усилия, для того чтобы это самое состояние расшатать, заставить Тетсуро особенно остро ощутить собственную уязвимость.       Он осторожно подтачивает уверенность Тетсуро и его спокойствие на протяжении всего времени, пока живет в поместье, и этого никто не замечает: Казуха представляется им совсем сложенным из образов прошлого и настоящего, как какая-то колотая мозаика, и они не могут даже заподозрить, что что-то не так. Ни слуги поместья, ни гости, ни Камэ, ни сам Тетсуро – никто не замечает, чем занимается Казуха. Осторожными словами о политической обстановке в Иназуме и действиях Сёгуна и комиссии Тенрё, намеками на краем уха услышанные слухи, о происходящем Казуха подтачивает стержень Тетсуро, что еще сильнее усугубляется по-настоящему напряженной атмосферной в Иназуме.       И вот оно: наконец-то случается взрыв. Если быть точнее, то, скорее, бьет молния. Казуха чувствует острый аромат озона и приближающейся грозы.       Где-то вдалеке грохочет гром.       Тетсуро вздрагивает и снова вздыхает. Он поднимает голову, смотрит на Казуху и говорит:       – Сёгун Райдэн лично огласила указ об Охоте на Глаза бога, – и добавляет: – Она поклялась отнять их все.       Казуха чуть выпрямляется, обеспокоенно хмурится, крепче стискивает край стола, – натурально изображает беспокойство. Он в курсе, что у Тетсуро есть Глаз бога – он получил его в одном из путешествий, но никогда не рассказывал, каким конкретно образом, и особенно не распространялся на этот счет, – поэтому не удивительно, что Тетсуро мрачен и хмур, как туча.       Остаться без Глаза бога – значит, потерять все свои амбиции, мечты и цели, а значит, потерять самого себя. Казуха знает: после оглашенного указа большая часть жителей Иназумы уйдет в подполье в попытке спастись от всевидящего ока могущественного Сёгуна. Народ погрязнет в страхе, будет жить в постоянном напряжении; Казуха уже предвидит, к каким ужасающим последствиям может привести это решение, и он не понимает, чем руководствовалась Сёгун, но не ему ее судить.       В конце концов, Сёгун подбросила ту самую возможность, которую Казуха так ждал, на которую тихо надеялся и уповал. Внутри из тлеющих углей вспыхивает пламя, раздутое торжеством и ощущением победы; снаружи Казуха лишь подается чуть вперед, трет переносицу и качает головой.       Он коротко облизывает губы и спрашивает:       – Камэ знает?       Тетсуро кивает. Конечно, неудивительно, если Сёгун огласила указ публично, то об этом уже должна была узнать вся Иназума, и Камэ, начавшая выбираться в общество, просто не могла об этом не услышать. Значит, скорее она прибежит сюда, чтобы удостовериться, что с Тетсуро все хорошо. У Казухи не так много времени.       – Что планируешь делать? – тихо интересуется Казуха.       Приложив ладонь ко лбу, Тетсуро качает головой. Он выглядит едва ли похожим на себя: растрепанный, бледный, с подрагивающими руками и взглядом, полным мрачной растерянности, Тетсуро сидит и нервно потряхивает ногой. Казуха слышит, как загнанно-беспокойно бьется его сердце, и практически может себе представить, как крутятся шестеренки в его голове.       – Как… как Сёгун могла? – бормочет Тетсуро, нахмурившись. Он бросает на Казуху взгляд, затем тут же переводит его куда-то в сторону лестницы, ведущей на второй этаж, качает головой, пряча лицо в руках. Казуха видит, как тени пляшут на высоких скулах, и движение желваков на щеках намекает на то, с какой силой Тетсуро стискивает челюсти. – Она должна знать, сколько Глаза бога значат для людей. Для ее людей. Может быть, это такая неудачная шутка? И вскоре все придет в норму?       Тетсуро говорит с надеждой, а смотрит мрачно и практически отчаянно. Контраст эмоций и слов завораживал бы, если бы Казуха не знал, с кем общается и на какую тему. Он молчит, чуть склонив голову вбок и уперевшись локтями в стол, и смотрит на Тетсуро, а затем озвучивает очевидную для всех – в том числе и для Тетсуро – истину:       – Тетсуро, Сёгун – архонт. Божество. Я не думаю, что она стала бы шутить с подобными заявлениями.       В ответ Казуха получает горький злой взгляд. Тетсуро злится не на него, а на ситуацию в целом; Казуха старательно подавляет желание улыбнуться во весь рот, чтобы посмотреть, какая будет реакция.       – Этого следовало ожидать, – продолжает Казуха. – Слухи о том, что в Иназуме что-то не так, ходили уже очень давно. И мы должны были быть готовы к тому, что удар падет на простых жителей. И не на простых тоже. На всех жителей Иназумы. Не думаю, что после этого люди смогут спокойно спать по ночам, зная, что в любой момент за их родными и близкими могут прийти, чтобы лишить их Глаза бога.       – Я не верю, что Сёгун хочет принести в свои земли беспорядок, – отвечает Тетсуро. – Она не может не знать, к чему это приведет. Она не может не догадываться, что с людьми делает страх. Она архонт. Разве она не должна защищать свой народ?       – Хотела она принести беспорядок или нет – она уже его принесла, как только объявила Охоту на Глаза бога, – замечает Казуха, сцепляя пальцы в замок. Тетсуро прослеживает этот жест с отстраненным выражением. – Может быть… может быть, Сёгун просто не понимает, что делает со своим народом? Да, она должна защищать свой народ, должна оберегать его, но… как часто Сёгун выходила в люди? Взаимодействовала с ними напрямую? Узнавала, что им надо, что они хотят? Чтобы скорректировать свое правление в соответствии с тем, что узнала?       Тетсуро хмурится сильнее, поджимает губы, прикрывает лицо ладонью. Казуха может представить, о чем он сейчас думает: мысли в голове мешаются и путаются, помноженные на психологическую усталость и напряжение, и Тетсуро никак не может прийти к правильному решению. Обстановка давит, заставляет действовать поспешно и необдуманно: к такому исходу не был готов никто.       В том числе и сам Казуха, однако ему бояться ровным счетом нечего.       – Может быть, просто кто-то… кто-то должен донести до Сёгуна простую мысль, – говорит Казуха, – рассказать, как ее действия влияют на ее народ. Ее людей. Как несправедливо она поступает с теми, у кого собирается отнять Глаза бога.       Тетсуро смотрит на Казуху, трет переносицу, жмурится, кривя губы. Казуха видит его сомнения, видит его нерешительность, растерянность, напряжение; Тетсуро по-прежнему под лавандой и пеплом пахнет чем-то горчащим на основании языка, и от этого аромата неприятно чешется нос и хочется чихнуть.       Казуха добавляет короткое и очень печальное:       – Не думаю, что она убьет того, кто просто попытается рассказать ей, как обстоят дела на самом деле. Это же… не то, за что убивают, – он вздыхает, приобнимая себя за плечи в уязвимом жесте, в якобы инстинктивной попытке защититься, и заканчивает тихим: – Еще бы нашелся такой герой, кто осмелился бы противостоять самому Сёгуну.       На лице Тетсуро Казуха все еще читает сомнения, но он знает: семена уже посеяны, осталось только дождаться, пока они взойдут. Внутри разливается мрачное торжество.       Что-что, а ждать Казуха умеет.