Водоворот

— Бессмертный Владыка ожидает главу ордена Цзян! Цзян Чэн сглотнул сухим горлом и шагнул вперед. Сколько раз он уже стоял перед этой дверью и не верил, но отчаянно надеялся, что адепт в бело-красном произнесет: «Бессмертный Владыка в отъезде и не примет главу ордена Цзян». Ну ведь могло же так случиться? Бывают же у главы Вэнь дела вне Безночного Города? Но никогда, ни разу глава Вэнь не отлучался из Знойного дворца на Середину зимы и Середину лета. И непременно ожидал в эти дни — в эти ночи! — главу Цзян с заверениями в неизменной преданности. Вот уже тринадцать лет. Парадное одеяние показалось вдвое тяжелей и жестче: неприятно царапало кожу сквозь тонкие нижние одежды, слишком громко шуршало от ходьбы. Держать лицо, держать спину, шагать размеренно и твердо: никто не должен увидеть ничего, кроме уверенности. Пусть даже коридоры кажутся пустыми — наверняка откуда-нибудь смотрят любопытные глаза. Но раз по Поднебесной до сих пор не ходят сплетни о том, как именно глава Цзян изъявляет покорность Бессмертному Владыке, — можно считать, что в спальных покоях лишних глаз и ушей все-таки не бывает… Двери за спиной закрывались с тихим шелестом: одна, другая, третья. Должно быть, на них талисманы, нацеленные на определенный рисунок ци. Последнюю дверь всегда приходилось закрывать самому. Закрывать, опускать легкий, больше для виду, засов, давая себе несколько дополнительных мгновений… А затем все равно нужно было повернуться, поймать взглядом силуэт у окна или в кресле — и склониться с приветствием на губах. В последние годы удавалось даже проговорить его ровно, не сбиваясь на хрип. — Светлых дней Бессмертному Владыке! — «Долгих лет» ему не желали: глупо. — Глава Юньмэн Цзян прибыл, чтобы подтвердить верность свою и своего клана. — Глава Юньмэн Цзян неизменно появляется вовремя. Вот ответ на приветствие никогда не повторялся. Сегодня Владыка встречал его сидя в кресле. Церемониальный наряд будто угольями осыпало — так отзывался узор на платье лучам вечернего солнца из окна. В большом зале, на возвышении, и вовсе казалось, что фигура главы Вэнь объята пламенем. К счастью, в большом зале изъявлять покорность случилось только единожды. В жесткой, тканной с металлическими нитями парче только и можно было, что сидеть неподвижно. Глава Вэнь и сидел — лишь кивнул величаво: мол, ты знаешь, что должен делать. Давать указания ему уже давно не было нужды. Глубоко, но неслышно вздохнув, Цзян Чэн сделал пять шагов вперед. Опустился на колени, не спеша расправляя подол. Мельком подумал, как думал всякий раз, что ритуал этот очень смахивает на извращенное донельзя приветствие, какое полагается лишь императору. И вместо того, чтобы лечь ниц, кладя голову на сложенные ладони, склонился к бедрам Бессмертного Владыки, отводя в стороны слои бело-алой ткани, зная, что белья под ней не будет, и тщательно игнорируя горячую тяжесть в собственном паху. Доводить янский корень до готовности от него никогда не требовалось, его ждали. Достаточно было открыть рот, впустить солоноватое бархатистое навершие, подчиниться ладони, мягко ложащейся на затылок пониже заколки, дождаться, пока теплая струйка брызнет на язык. Он ведь покорность показывал, а не страсть… Другое дело, что в последние годы достаточным Цзян Чэн не ограничивался. Размыкал губы медленно, сжимал ими головку, трогал кончиком языка, обводил по кругу. Наклонял голову ниже — пропускать член в горло он так и не научился, но брал сколько мог. Облизывал, прижимал языком к нёбу, посасывал, старался сохранять размеренное дыхание — собственная плоть настоятельно требовала оказать внимание и ей, но было нельзя. Дыхания Владыки он почти не слышал, и только изредка вздрагивающие пальцы в волосах давали понять: полностью бесстрастным у того оставаться не получается. Цзян Чэн намеревался однажды вырвать у этой живой статуи стон или хоть вздох. В каком-то смысле — достичь невозможного. Это была, конечно, мрачная насмешка над девизом его ордена, но что ему еще оставалось? Нынешние границы его «возможного» усохли и съежились, как опавшая листва. Тогда, тринадцать лет назад, стоя на коленях перед троном главы Вэнь, он мог думать лишь о том, как бы перегрызть тому горло. А Владыка усмехнулся и сказал: — Новый глава Цзян юн, прекрасен и полон сил. К чему губить такой многообещающий росток? Обещай мне верность — свою и своего клана, и я не стану добивать Юньмэн Цзян. И у Цзян Чэна воздух застрял в глотке. Он знал: жива и пока в безопасности сестра. Искалечен, но жив и, возможно, сможет излечиться Вэй Усянь. Многие адепты мертвы, но довольно и тех, кого в день сражения не было в Пристани. Должен ли он купить их жизни и благополучие ценой подчинения ордену Вэнь?! Сумей они с Вэй Усянем сбежать в тот злополучный день, и можно было бы собрать людей, обратиться за помощью к Не и Ланям, к родне по матери… Но вэньский патруль оказался слишком внимательным, а они двое — слишком усталыми и изнуренными горем. След от дисциплинарного кнута никогда не изгладится с груди Цзян Чэна. А когда Вэнь Чао отдал приказ, и Вэнь Чжулю протянул руку… Как это удалось Вэй Усяню, кто знает, но он исхитрился-таки вырваться из хватки стражей и закрыл Цзян Чэна собой. И его крик из памяти тоже не изгладится никогда. Вэнь Чао ухмыльнулся и повторил приказ, но тут Вэнь Чжулю подал голос. «Глава Вэнь, возможно, предпочел бы получить наследника Цзян сравнительно невредимым, Второй молодой господин». Вэнь Чао ярился, топал ногами и орал, но все-таки велел запереть пленников и поутру отправить в Безночный Город. Воду им принес робкий, смутно знакомый парнишка, и он же, послушав пульс Вэй Усяня, сказал, что не все потеряно, удар вышел, наверное, смазанным, и золотое ядро уничтожено не полностью, и он попросит сестру… Ничего не хотел Цзян Чэн знать ни про каких сестер, лишь бы Яньли была цела. Сидел всю ночь, обнимал беспамятного Вэй Усяня, поил его по капле и старался не думать о матери с отцом — не выходило — или хоть не плакать, а еще дышать так, чтобы не очень беспокоить рубец на груди. На рассвете их обоих забрали в Цишань. День — летели так, словно демоны за ними гнались. В полночь бросили Цзян Чэна в клеть в подвале Знойного дворца — одного. А спустя сколько-то времени — дня и ночи там, в камере, не было, а кормежки он не считал — за ним пришел Вэнь Чжулю. Цзян Чэн было попрощался с жизнью, но вэньский пес молча отвел его подземными коридорами куда-то далеко — до зала, где на каменном столе, в огромной глыбе красновато-дымчатого полупрозрачного камня распластался, будто в толще воды… нет, вина! — Вэй Усянь. Факелы и световые талисманы вокруг отбрасывали тысячи бликов на поверхность глыбы, и казалось, что глаза у погруженного в камень живые, блестящие и даже следят за движением вокруг… «Кровавый обсидиан, — сказала высокая надменная дева в пламенеющем наряде — Цзян Чэн и не заметил ее, пока не заговорила. — Сохранит его невредимым, покуда я не создам надежный способ нарастить полусожженное ядро. Слышишь ты? Он жив там, в камне, ему не больно. Считай, он спит». Прежде чем Цзян Чэн пришел в себя достаточно, чтобы спросить что-нибудь, Вэнь Чжулю повел его наверх. В большой зал, где в тишине и одиночестве восседал на троне Бессмертный Владыка, глава ордена Вэнь. Который потребовал от него верности в обмен на само существование Юньмэн Цзян. Цзян Чэну казалось, он раздумывал целую вечность. Глава Вэнь его не торопил, сидел себе неподвижно, улыбаясь углами губ, совсем молодой с виду, не старше Не Минцзюэ или даже Лань Сичэня… молодой и нестрашный, второй сын его и тот казался куда опаснее… — Я обещаю. По правде сказать, Цзян Чэн и посейчас не мог вспомнить, как же он принял это решение. В какой миг сместилось равновесие: выживание клана на одной чаше, долг возмездия и гордость на другой. Словно его губами шевельнул другой человек… вот только он точно знал: никто не воздействовал на его разум. Ничего не было. Все сам. Улыбка главы Вэнь стала шире — но не радостнее. Будто он ждал иного ответа. Или этого, но без всякого удовольствия. — Хороший выбор, глава Цзян. Но мне нужно подтверждение. — Что… я должен сделать? Говорить учтиво не было ни сил, ни желания. Называть себя «позднерожденным» или хоть просто именем, которое дал отец, — перед этим чудовищем?! Уже довольно и обещания! — Докажи свою покорность. — Тут по лицу главы Вэнь пробежала тень, словно ему и самому не слишком нравилось произносимое. — Сыграй на моей флейте. Цзян Чэн понял все слова, но не понял, что от него требуется. Видимо, растерянность отразилась у него на лице чересчур явно, потому что Владыка поморщился уже нескрываемо и пояснил: — На нефритовой флейте, глава Цзян. В первые несколько мгновений Цзян Чэн все равно не понял. Затем дошло, и он взвился, как ошпаренный, позабыв, где он и что происходит. — Как ты смеешь! Ты!.. Бросаться с кулаками на главу ордена Вэнь было исключительно глупо, но это Цзян Чэн осознал, только грянувшись об пол так, что и дышать смог не сходу. И нет, он не споткнулся: что-то будто бы сцапало его за шиворот, приподняло и со всего размаху швырнуло грудью на каменные плиты. А когда он наконец выплюнул забившую горло кровь и глотнул благословенно сладкого воздуха, — вновь приподняло и волоком потащило к трону, вверх по ступеням, и колокольчик на поясе тоненько скрежетал о камень, а потом перестал: оборвалась подвеска. Все еще оглушенный падением, Цзян Чэн еле осознал, что уткнулся носом в шитые алым сапоги, и попытался хоть отвернуться. Не тут-то было: уже вполне осязаемая рука легла ему на макушку, пальцы вплелись в волосы, подобно еще одной заколке, и потянули вверх. Цзян Чэн намерился было сопротивляться, но неумолимая сила вздернула ему голову так, что в шее что-то хрустнуло, обдавая будто бы кипятком; он уперся руками в пол и поднялся на колени раньше, чем успел понять, что делает. — Я — еще как смею, — вот теперь Вэнь Жохань улыбался ему широко и довольно. Словно Цзян Чэн его чем-то обрадовал. — Или, быть может, у главы Цзян есть хоть что-то другое, что он готов предложить в доказательство своего подчинения? Прямо сейчас? Прямо сейчас Цзян Чэн навряд ли мог придумать что-нибудь подходящее. Он вообще не был силен в придумывании, это Вэй Усянь умел выкручиваться, как угорь из мокрых рук… но даже если б и Цзян Чэн обладал таким талантом, в этот миг единственное, что билось у него в мыслях, было — нет, нет, я не буду, я не могу! Вероятно, это истошное «не могу» заставило его попытаться атаковать еще раз. Совершенно безнадежно — он не дотягивался ни до глотки врага, ни до сердца, но все-таки рванулся и бессильно осел от слепящей боли под тихий удовлетворенный смех. — Неплохо, неплохо. Мне нравится твой азарт. Так что, глава Цзян? Цзян Чэн мотнул головой, насколько позволила державшая его рука. К несчастью, он отчетливо представлял себе, чего от него требуют. Случалось видеть разное: заклинатели блюли приличия, но два-три раза попадались на глаза, недостаточно хорошо укрывшись от подростка, шнырявшего там, где ему не положено быть; а рыбаки и вовсе не слишком стеснялись, устраиваясь в лодках или на берегах, лишь для виду затененных склонившимися ивами. Цзян Чэн смущался и отворачивался, конечно, но единожды подсмотренного из памяти не выкинешь, а фантазия еще и подрисовывала… разное. Но ведь все это было у людей для удовольствия, а тут… стоило краешком воображения примерить подобное на себя и этого на троне, и к горлу подкатил кислый комок. Цзян Чэн сжал зубы, перебарывая тошноту. А то, может, сблевать на расшитые сапоги было бы не так плохо?.. Или… Зубы. Зубы тоже оружие. Может?.. Комок никуда не девался. Цзян Чэн сглотнул с усилием, задышал глубоко и часто. Он должен попытаться. Это шанс. Конечно, это будет стоить ему жизни, но цена-то достойная… Когда он трясущимися руками потянулся к полам бело-красных одежд, глава Вэнь поддернул его за волосы, заставляя взглянуть в себе в глаза. — Я почти слышу твои мысли, юный глава Цзян. — И все еще улыбался — пожалуй, с предвкушением. — Ты будешь играть на флейте, а не жевать ее. Попытаешься — и… нет, не убью, зачем же? Вставлю тебе в зубы во-от такое кожаное кольцо, чтобы не мог закрыть рта. А еще… пожалуй, разбужу этого твоего друга, который сейчас спит в обсидиане. Велю привести сюда и заставлю смотреть, как глава ордена Цзян изъявляет покорность. Так что? Постараешься по-хорошему? Или мне сразу отдать приказ? Наверное, в этом-то месте Цзян Чэн и сломался. В то, что глава Вэнь такое может, он поверил сразу и безоговорочно. И кольцо, и разбудить, и заставить смотреть. Они-то с Усянем думали — Вэнь Чао изобретателен… а он просто бледная и бездарная тень отца! Тот и не сделал еще ничего, только посулил — а Цзян Чэну стоило представить в этом зале Вэй Усяня, скованного ли, обездвиженного ли заклинанием, бессильного отвести взгляд или зажмуриться… и самого себя, на коленях, с кольцом этим самым, с янским корнем во рту, и издевательски улыбающегося им обоим главу Вэнь… — По… хорошему, — просипел он и отчаянно зажмурился. Слезы сдержать все равно не вышло. В тот раз ему не пришлось ни возиться с одеждами своего мучителя, ни даже открывать глаза. Когда его губ коснулась теплая нежная плоть, он просто приоткрыл рот, затем, повинуясь руке в волосах, подался вперед, надеваясь на член, сразу едва не подавился… — За щеку, — подсказали ему, и Цзян Чэн немного повернул голову, следуя совету. Стало легче. Он думал, будет противнее. Думал, вкус или запах будут отвратительны. Но нет, ничего такого — наверное, те, кто делал это по доброй воле, и в самом деле могли наслаждаться. Цзян Чэн не испытывал вовсе ничего, словно душа его онемела и оглохла. Только челюсть устала и затекла вдобавок к ноющей коже головы, но это вполне можно было терпеть. И даже теплая чуть вязкая жидкость, наполнившая рот, была… ничего особенного. Если не думать, что это такое на самом деле — ничего особенного, да. Что происходило в тот день позже, он помнил обрывочно. Кто-то, наверное, отвел его в какие-то покои — потому что в какой-то миг он обнаружил себя в купели для омовения, а немного позже — одетым в новое и чистое, с колокольчиком на поясе. Когда сознание немного прояснилось, Цзян Чэн понял: он в комнатах, которые прежде отводили посольству Пристани, тогда, во время Совета кланов в Цишане. На столике, так, чтобы он непременно увидел, лежало письмо. Чувствуя себя как в бредовом сне, Цзян Чэн развернул его. В письме главе ордена Цзян предписывалось посещать Безночный Город дважды в год, на Середину зимы и Середину лета — не считая любых иных визитов, связанных с советами или охотами, — дабы заново подтвердить свою и своего клана преданность ордену Вэнь и главе Вэнь лично. И вот тут Цзян Чэна вывернуло наизнанку. Его рвало долго, мучительно, насухую, колотило крупной дрожью, перед глазами все плыло — а когда плыть переставало, появлялись картины, которые он хотел бы забыть навеки: тела родителей, Вэй Усянь в красноватой глыбе, улыбающийся Владыка Вэнь… Затем вспоминалось, что было дальше, и Цзян Чэна рвало снова. Он и до кровати добраться не смог, когда наконец отпустило: свернулся клубком на полу и заснул, желая никогда не просыпаться. Потому что если он проснется, ему придется быть тем самым главой ордена Цзян, который обязан раз в полгода преклонять колени перед Бессмертным Владыкой и ублажать его игрой на нефритовой флейте. И у которого нет ничего, что бы он мог предложить взамен, — только сестра в бегах да разоренный дом. И еще Вэй Усянь в обсидиановом плену глубоко в подвалах Знойного дворца. Вэй Усянь, которому, может быть, когда-нибудь восстановят золотое ядро… — Глава Цзян сегодня особенно изобретателен, — все еще не стон и не вздох, но отчетливая хрипотца в голосе. Цзян Чэн заерзал, пытаясь избавить собственный член от давления одежды. Не хватало кончить от звуков голоса! Надо же, а ведь он перестал стыдиться того, что ему нравится. Когда успел-то. И как осмелился. Впрочем, заметить, когда ему начало нравиться, он тоже не сумел. …Когда эскорт Вэней доставил его, все еще оцепенелого, назад в Пристань, Цзян Чэн обнаружил там некоторую суету. Он не знал, сколько прошло дней, но, видно, немало: следы битвы исчезли, и если не знать точно, почему адепты Юньмэн Цзян ходят по резиденции тихо, неуверенно, в куда меньшем числе, чем прежде, и почти все малознакомые, — можно было бы счесть, что все в порядке. Командир вэньского отряда дал Цзян Чэну время осмотреться, а юньмэнцам — осознать, кто к ним вернулся. Позволил обойти резиденцию, заглянуть в храм предков, кое-как уложить в голове, что означают свежие, временные еще таблички на алтаре. И лишь после — прямо во внутреннем дворе, при всех зачитал с длинного свитка с белыми кистями многословные сожаления ордена Вэнь о случившемся недопонимании, которое привело к прискорбным последствиям. Голос у молодого командира был звучный, и говорить он умел — настолько хорошо, что Цзян Чэн несколько раз терял нить его речи, погружаясь в ритм и звук. Этим завораживающим голосом орден Вэнь обещал щедрое возмещение за причиненный ущерб, сулил суровейшим образом наказать виновных со своей стороны и снова выражал сожаление, что вышло так некрасиво и невыгодно для всех. Пел о поддержке для молодого главы Цзян, друга и союзника. Рассказывал о надежде, что со временем черный день изгладится из памяти обоих орденов… И только когда, завершая чтение, вэньский командир произнес «говорю от имени моего отца и Владыки», до Цзян Чэна дошло, кто это. Наследник Вэнь, которого доселе не приводилось видеть даже мельком. Совершенно не похожий на отца… Цзян Чэн закусил щеку и приказал себе не вспоминать о Вэнь Жохане. От него требовалось что-то ответить на эту сотню ли высокопарных словес. Более всего хотелось, конечно, плюнуть в посланца: друг? союзник? недопонимание?! да подавитесь вашим возмещением!.. — но даже сейчас Цзян Чэн отчетливо понимал, что сделай он это, и Пристани конец, и тогда вообще все зря. Он с трудом выдавил из себя что-то про взаимность и надежды. Конечно, даже полному тупице было очевидно, что искренности в этом нет ни на ноготь, но искренности и не требовалось. Очередное изъявление покорности. На сей раз — прилюдно. Наследник Вэнь, как же его вежливо?.. — почему-то помнилось только семейное имя Сюй, почему вообще сыновья главы Вэнь известны под семейными именами… — приказал своим людям собираться в обратную дорогу и выразил желание обсудить с главой Цзян кое-какие детали. Адепты обоих орденов немедленно расточились в разные стороны, и Цзян Чэн остался наедине с Вэнь Сюем посреди двора. — Когда назначишь управляющего, вели ему составить список, чего вам не хватает, — распорядился Первый молодой господин Вэнь так, словно всю жизнь только и делал, что приказывал главам других орденов. — Бессмертный Владыка пожелал дать Пристани Лотоса действительно достойный выкуп за кровь. Будет уместно прислать не просто ценное, но и полезное. — Какой выкуп за жизнь своих родителей ты счел бы достойным?! — силы сдерживаться у Цзян Чэна закончились. Вэнь Сюй медленно растянул губы в улыбке. — Я даже вообразить не могу, — почти прошептал он, — какое событие может привести к тому, что Бессмертный Владыка погибнет, а я при этом останусь в живых. И любопытно, почему вдруг батюшка тебе так благоволит? Ему нравятся красивые и умные, а ты… ничего особенного на взгляд… Бросаться колотить наследника Вэнь было, может, и не бесполезно, но последствия для Пристани… Цзян Чэн стиснул кулаки, вонзив ногти в ладони, и спросил так сухо, как только мог: — Наследник Вэнь помнит, что разговаривает с главой Цзян? Такому утонченному молодому человеку стоило бы следить за языком. Лицом Вэнь Сюй на отца не походил. А вот улыбкой — весьма. — Ах, вот оно. Теперь понимаю. Понравилось, как ты огрызаешься. Что ж… отращивайте клыки, глава Цзян, они вам понадобятся. И ах, чуть не забыл… — из рукава он ловко извлек меч в ножнах и шкатулку. — Это, разумеется, должно находиться у главы Цзян. Засим прощайте, и составьте все же список, не испытывайте доброго настроения Владыки. Вэньский отряд уже растворился в синеве небес, а Цзян Чэн так и стоял, прижимая к груди Саньду и открытую шкатулку, где покоился Цзыдянь… …Цзыдянь недовольно дрогнул на пальце, когда Цзян Чэн, провалившись на миг в воспоминания, едва не поперхнулся семенем. Облизнулся, выпуская член изо рта, и поморщился, зная, что губы сейчас распухшие и яркие, а из угла рта тянется струйка слюны. Жалкое зрелище. — Глава Цзян выполнил свою обязанность безупречно, — сытая улыбка в голосе Владыки только добавила жгучей жажды в чресла. — Пойдешь в постель? И это тоже было частью ритуала, только уже другого. — Да, — ответил Цзян Чэн, поднимаясь и берясь за свой пояс. «В постель» — значит, сегодня Вэнь Жохань предпочитает оставаться в пределах спальни… …На ложе он позвал Цзян Чэна на третий раз. Это было, пожалуй, ожидаемо. Даже уже на второй раз ожидаемо, когда изъявлять покорность пригласили в спальню вместо тронного зала; но тогда Владыка только обласкал Цзян Чэна с головы до пят тяжелым заинтересованным взглядом — и отпустил восвояси, удовлетворившись неумелой и неохотной «игрой на флейте». А вот через полгода, получив свое от главы Цзян, спросил, не изменив обычной издевательской вежливости: «Не желаешь разделить со мной постель?» Только услыхав вопрос, Цзян Чэн понял, как отчаянно надеялся, что эта фраза не прозвучит. Отчаянно — и безнадежно. Владыка Вэнь заставил его расплачиваться своим телом за благополучие клана; он мог бы потребовать и более неприятных вещей, а Цзян Чэн не имел сил сопротивляться — ни личного могущества, ни власти как глава Юньмэн Цзян. Оставалось смиряться. Он, может, и взбрыкнул бы, но прямо перед тем, как проводить к Владыке, молчаливые адепты Вэнь отвели его в подземелье и дали полюбоваться на Вэй Усяня, все так же неподвижно плывущего в винно-дымчатом камне. И угроза пробудить пленника и заставить его смотреть, за год было потускневшая, вновь обожгла ледяным дыханием — пусть и не высказанная вслух. Сказать «да» он не сумел: перехватило горло. Только кивнул и неуверенно шагнул к кровати, не представляя, что нужно делать. А ничего делать и не пришлось: Владыка справился сам. Избавил от верхних одежд, уложил на постель, ласкал неторопливо и спокойно — пока Цзян Чэну, по первости совершенно одеревеневшему, не начало казаться, что он не в своем теле и что происходит это не с ним, и плоть не стала откликаться на прикосновения странным призрачным удовольствием. Цзян Чэн полагал, что сгорит от стыда, но и стыд вытек из его сознания, как вино из треснувшей бутыли. Владыка не пожалел масла и времени, был терпелив, добиваясь, чтобы южные ворота открылись для его копья, и не стал терзать их долго, зато приложил усилия, чтобы сам Цзян Чэн добрался до вершины наслаждения. Не смеялся над неопытностью, похвалил старательность — хотя тут он ошибся, Цзян Чэн если и старался, то в основном никак не отзываться. Не получилось. Так что из покоев главы Вэнь Цзян Чэн вышел, пошатываясь, ощущая себя сбитым с толку, оскверненным, но отнюдь не грубо изнасилованным. Ждал-то он именно этого и все никак не мог понять, что ему теперь чувствовать. Ему как будто… урок преподали. Смотри, мол, и запоминай, как надо. Во рту кислило, зад неприятно тянуло — но никакого сравнения с дисциплинарным кнутом или когтями оборотня-яо, на такие ощущения можно и вовсе не обращать внимания, золотое ядро сотрет их через палочку-другую времени. Цзян Чэн пытался нащупать в душе осколки окончательно поруганной гордости, но там, казалось, осталось только вязкое болото тоски и разочарования в себе. Как будто он с хулицзин лег, а та высосала у него что-то важное, какую-то искру… Осознание хлестнуло его подобно дисциплинарному кнуту уже куда позже, по возвращении в Пристань — малолюдную и безопасную. Какая там хулицзин?! Сам, все сам! Не отбивался, не возразил даже, лег под врага и ноги расставил: берите что хотите, Владыка! Хуже продажной девки: те хоть деньги берут, а за невинность — и помногу! Хоть бы выговорил что-нибудь для клана за новую степень покорности… Тут Цзян Чэну стало так противно от самого себя, что едва в петлю не полез. Да что бы он мог попросить?! Орден Вэнь и без того превзошел все мыслимые пределы, «возмещая ущерб». Откуп за погибших сделал Юньмэн Цзян едва ли не богаче Ланьлин Цзинь, и желающие влиться в ряды ордена охотно потянулись на запах благополучия. На охотничьи угодья и торговые пути Вэни покушаться перестали. Объявленную виновной в «недоразумении» Ван Линцзяо казнили — и не удавили тихонько, а по-варварски разорвали конями; сам Цзян Чэн не поехал смотреть, но посланцы от Пристани ездили и потом докладывались, зеленея лицами и с трудом сдерживая тошноту. Шептались также, будто Вэнь Чао впал у отца в немилость из-за атаки на Пристань Лотосов, и Цзян Чэн даже немного в это верил, пока кто-то из старших адептов не намекнул, что уж скорее дело в попытке защитить любовницу, а значит, оспорить решение Владыки. Это куда более походило на правду. Но так или иначе, Цзян Чэн не представлял, что бы он мог еще стребовать с главы Вэнь в обмен на безропотно подставленный зад. Даже если б ему это тогда вообще пришло в голову. Вот ведь… и продать-то себя не сумел… бездарность. На следующий день глава Цзян впервые в жизни отправился в дом удовольствий. Он нарочно выбрал город, где его вряд ли узнали бы в лицо, оделся на северный манер. И, неожиданно для самого себя, потребовал не девушку, а юношу. Предоставленный ему мальчик для утех был, вероятно, даже немного старше него самого — а может, так казалось из-за того, что простолюдины быстрее взрослеют. Цзян Чэн не очень понимал, что ему надлежит делать, и от растерянности не нашел ничего лучше, чем повторить приказ, который получал сам: сыграть на нефритовой флейте. Юноша не удивился и не испугался: вежливо предложил устраиваться поудобнее, ловко справился с одеждой гостя, ничуть не смутился отсутствию всякого возбуждения. У него оказались умелые нежные руки и горячий рот: Цзян Чэн смотрел, завороженный, как его собственный быстро окрепший член скользит между подкрашенными губами, погружаясь как-то невероятно глубоко; едва заметил, как начал стонать и подаваться бедрами навстречу, плавясь в незнакомом дотоле наслаждении. Излился — и в этот самый миг вдруг понял, что вот так же выглядит сам, трудясь над янским орудием Владыки Вэнь: со слезинками в углах глаз, яркими распухшими губами, затуманенным взглядом снизу вверх… Юноша сглотнул, вылизал обмякающий член — искры удовольствия рассыпались в паху, — и, отстранившись, улыбнулся. У него были густо подведенные зеленые глаза и золотая пудра на скулах, краска с губ сошла не вся, и лицо казалось почти кукольным, мягким и наивным, но улыбка ножом вошла под сердце Цзян Чэну, потому что сделала незнакомого юнца из ивового терема похожим на Вэнь Сюя и Вэнь Жоханя разом. — Ложись, — велел ему Цзян Чэн, мгновенно осипнув. Им обоим тогда повезло: в этом парчовом доме, видно, принято было готовить себя для гостя заранее. Про масло Цзян Чэн забыл, и если б юноша не позаботился о себе, возможно, было бы неприятно. А так — мгновенно отвердевший заново член вонзился в тесный, но скользкий проход на всю длину, и для Цзян Чэна мир на некоторое время сжался до жара живой плоти и кипения чувств, которые он пытался выплеснуть, раз за разом вбиваясь в содрогающееся тело под собой. Очнулся он, когда юноша уже даже не вскрикивал, а только еле слышно поскуливал и вздрагивал не в такт. Возможно — что-то такое скреблось на краю сознания — он просил пощады, но Цзян Чэн если и слышал что-то, кроме рева крови в ушах, то все равно не понимал слов. Так и не получив удовлетворения, он слез, пошатываясь; член саднило, но это было ничто по сравнению с язвящей горечью внутри. Стертая кожа заживет, стоит перенаправить ци, а вот чем залечить растертую в порошок гордость?.. Он даже как мужчина оказался никчемен, ни себя порадовать не сумел, ни юнцу отплатить за удовольствие. Да какое там, хорошо если не до полусмерти заездил — заклинатели выносливее обычных людей. Не повезло парню с улыбкой. Цзян Чэн присел на постель, взял дрожащего юношу за запястье, попытался передать ци. Но поток не шел: может, в этом теле не было и тени способностей к восприятию чужой энергии, а может, сам Цзян Чэн слишком поиздержался. Оставалось укрыть несчастного одеялом, наскоро одеться, спуститься вниз, сунуть хозяйке заведения туго набитый кошель и попросить обеспечить юноше лекаря и уход. Цзян Чэн даже додумался до угрозы вернуться и проверить, все ли в порядке. Легче после этой вылазки ему не стало; стало хуже. И когда дошли вести, что орден Не вступил в открытую войну с орденом Вэнь, а чуть позже — что адепты Не встретили на узкой дорожке Вэнь Чао с отрядом и перебили всех, а голову второго наследника Вэнь выставили на пике над воротами пограничной крепости, почему-то легче не стало тоже. Даже снова хуже: приближался срок очередной поездки в Безночный Город, и Цзян Чэн содрогался при мысли о том, что главе Вэнь, потерявшему сына, вздумается выместить свою ярость тем же способом, что и самому Цзян Чэну недавно… Справедливое возмездие отнюдь не успокаивало душу. Сестра — она вернулась в Пристань почти сразу, и только благодаря ее присутствию Цзян Чэн не спятил и не свел счеты с жизнью в первый год, — тоже опасалась дурного настроения Владыки. Цзян Чэн, конечно, не сознался ей, чем именно расплачивается за мир и покой, но переменчивый нрав главы Вэнь был известен всему свету. Так что они с Яньли нервничали вдвоем, чем дальше, тем больше, и когда перед самым отлетом Цзян Чэн решил отвести душу на ночной охоте, кончилось это скверно. Тигр-людоед хоть и не устоял против Саньду, но за малым не выпустил Цзян Чэну кишки. Обычно такие ранения были достойным поводом пропустить деловую поездку или даже совет кланов, но с обязательным визитом в Цишань рисковать не стоило. Цзян Чэн долетел до Безночного Города на мече одного из адептов. Добрел до покоев Бессмертного Владыки, почти не шатаясь. И едва не потерял сознание, опускаясь на колени. — Глава Цзян устал с дороги? — холодно удивился Владыка, и Цзян Чэн неимоверным усилием воли заставил себя забыть о дурноте и грызущей боли в боку. Он кое-что запомнил из того, что делал с ним юноша из ивового терема, и сейчас попытался повторить: глава Вэнь должен был остаться доволен и не требовать ничего больше, иначе поездка могла кончиться совсем худо. О погашенных огнях и накидках из некрашеного полотна у слуг в Знойном дворце Цзян Чэн в эти минуты позабыл. А вспомнил, лишь когда с усилием сглотнул семя и вдруг ощутил, как железные пальцы сжимаются в волосах, вынуждая поднять голову. — Глава Цзян сегодня превзошел самого себя, — сейчас в насмешливой улыбке Владыки было что-то такое, от чего захотелось заорать и убежать, не разбирая дороги, как от огромной сколопендры. Что-то, напомнившее Вэнь Чао, только хуже, во много раз хуже. — Надо думать, у Юньмэн Цзян нынче клановый праздник? Цзян Чэн приоткрыл рот в изумлении и тут наконец понял, в чем дело. Вот, значит, как проявляется горе Владыки… А заодно понял, что ответ «нет» будет принят за ложь. Что любой ответ будет вывернут наизнанку и обращен против него. Как тогда, в Пристани, стрела в оке воздушного змея. Любой ответ был смертельной ловушкой, и Цзян Чэн промолчал. Только попытался мотнуть головой, но хватка Владыки не позволяла. — Что ж… Все-таки разница была заметная. Вэнь Чао скалился, веселясь своим безумным шуткам. В лице главы Вэнь не виделось ни на ноготь веселья. От этого было еще жутче. — Пойдешь в постель? И перед глазами Цзян Чэна как наяву встал образ: вздрагивающий, полубессознательный юноша из дома удовольствий. — Нет! Нет, нет, пожалуйста… Он даже не сразу понял, что эта жалобное подвывание — его. Стыдом ошпарило хуже кипятка. И это глава Цзян! Сын родителей, предпочитавших погибнуть, но не покориться! Полбеды, что склонился и унизился ради выживания клана, но молить о пощаде во спасение собственной жалкой жизни?! Мать умерла бы от разочарования, если бы еще была жива… Но даже видение госпожи Юй, даже тошнотворное осознание своей трусости не перекрывало животного ужаса, охватившего Цзян Чэна при мысли о том, чтобы сейчас лечь с Вэнь Жоханем. Голос разума мог сколько угодно твердить о гордости, но что-то нутряное, не имеющее имени, заставляло корчиться на полу, едва ли не прикрывая руками голову, чтобы казаться меньше, чтобы стать невидимым, исчезнуть из-под холодного жадного взгляда… как у Сюаньу… — Разве я причинил тебе боль или вред в прошлый раз? Даже недоумение в голосе звучало как смертельная угроза. — Нет, нет… но не надо сейчас… Его вздернули за шиворот, как щенка, и вот тут Цзян Чэн заорал от боли. Располосованный тигром бок со вчерашнего дня поджил, но не слишком уверенно, и от резкого движения раны открылись, похоже, все сразу. Опустить голову и посмотреть на себя он не мог, но Владыка коротко втянул ноздрями воздух и нахмурился. — Кровь? Ты ранен? — Вче… вчера… Не дослушав, Владыка одним движением положил Цзян Чэна на кровать: распластал по ней, как иной рыбак — здоровенную щуку по причалу. Не обращая внимания на жалкие трепыхания жертвы, расстегнул пояс и развел полы одежды. — С кем сцепился? — С… тигром… Сухие жаркие пальцы охватили запястье, тяжелая ладонь накрыла низ живота над даньтянем. — Напрасно не предупредил. Мне нужно от тебя подтверждение покорности и, если пожелаешь, радость на ложе, а не кровавые жертвы. Струйка чужеродной ци проникла в меридианы. Как когда плывешь в теплой озерной воде, и ноги касается ледяной хлыст бьющего со дна ключа, — только тут наоборот: ци Владыки ощущалась горячее собственной. И такой же раскаленной занозой засело в голове: «если пожелаешь». Можно отказаться? Можно было отказаться?! — Если… — в горле разом пересохло, — если я не хочу… на ложе?.. Глава Вэнь повел плечом и чуть заметно поморщился. — О твоем желании я спрашиваю не ради пустого сотрясения воздуха. Ты не раб, чтобы принуждать тебя, и не шлюха, чтобы покупать. — Я глава клана Цзян. Цзян Чэн услышал свой голос будто бы со стороны — и будто бы это говорил сейчас отец. Едва заметно укоряя собеседника в недомыслии. — Плата главы Цзян за безопасность клана определена и неизменна. Все прочее — по настроению. Цзян Чэну мучительно хотелось что-нибудь разрушить. Он прижал кулак к бедру, утихомиривая радостно вздрогнувший Цзыдянь: отдать меч при входе в покои Владыки его просили, но снять кольцо — даже не заикались. Вот так, значит. Никто его не заставлял. Его честно спросили, и он ответил «да». Мало ли что он там себе придумал? Бессмертному Владыке можно отказать в весенних утехах, если ты не раб и не шлюха… Горячий поток стал мощнее, а затем оборвался. — Будьте осторожнее на охоте, глава Цзян. Не хотелось бы увидеть Пристань Лотоса в пучине драки за наследство между дальними родичами. До будущего солнцеворота вы свободны, ступайте. Лучше — сразу к лекарю. Уже выходя, на ходу дрожащими руками застегивая пояс — пальцы скользили по остывающей крови, — Цзян Чэн понял, что еще ни разу глава Вэнь не говорил с ним так вежливо. Как полагается говорить с равным себе. Свите и лекарю он сказал, что просто резко повернулся, и вчерашние раны вскрылись. Почти что не солгал. Вэй Усяню, которого навестил после целительского павильона, не сказал ничего. Только украдкой провел пальцем кровавую черту по обсидиану — внизу, со стороны не заметно. «Я здесь, я с тобой, я жду. Вернись скорее, ты мне нужен…» Как он посмотрит Вэй Усяню в глаза, когда тот очнется, Цзян Чэн не знал. …— Ты сегодня то и дело впадаешь в рассеянность, — в голосе Вэнь Жоханя искрилось любопытство. — Где блуждает твой разум? — В прошлом. И в самом деле, рассеянность: начал снимать оплечье, да так и замер на полдороге. — Самое интересное не в прошлом, а в ближайшем будущем… Иди ко мне. Помогу раздеться. — Кажется, у Владыки в самом деле припасено что-то интересное, — Цзян Чэн усмехнулся и, отбросив оплечье, опустился на постель. Вэнь Жоханю тоже стоило бы помочь. Парадные одежды неудобно снимать самому. — Когда это я оставлял тебя без вкусного? В самом начале, хотел сказать Цзян Чэн — и не сказал. Зачем? Ничего уже не изменить.