Водоворот

…Отлежавшись после схватки с тигром и кое-как заставив себя не думать ежечасно о том, как ужасно он унизился на пустом месте, Цзян Чэн снова навестил дом удовольствий. Хозяйка узнала его и обрадовалась: видно, не все деньги из тех, что он оставил, пришлось потратить на уход за пострадавшим юношей. А сам юноша, увидев и узнав Цзян Чэна, странно заметался: будто бы и испугался, и обрадовался разом. — Не буду я ничего с тобой делать, — буркнул Цзян Чэн, у которого от этих метаний впервые, кажется, в жизни заныло в висках. — Я не за этим. Ты родителей своих помнишь? Кто они? — Недостойный никогда не знал родителей, — а теперь юноша испугался всерьез, хотя, казалось бы, чего?! В прошлый раз его едва на ложе не уморили, а сейчас всего-то вопросы задают. — Его младенцем подкинули рыбакам, а те продали в зеленый терем… Ну не сиротства же стыдится, мрачно подумал Цзян Чэн. Голова болела все сильнее. — Что ты трясешься, как осенний лист?! — сквозь зубы выцедил он. Юноша побледнел окончательно и склонился в пояс: — Недостойный не знает, чем вызвал недовольство господина! Но если господин покинет наш дом в таком настроении, у этого ничтожного будут неприятности. Не соблаговолит ли господин дозволить чем-нибудь развлечь его? Недостойный владеет не только искусством утех на ложе… — Ну-ну? — против воли заинтересовался Цзян Чэн. — А что еще ты умеешь? Вероятно, прежде всего юноша умел воспринимать настроение собеседника, потому что отбросил словесные кружева и перечислил скороговоркой: — Вэйци, сянци немного хуже, эрху, несколько карточных игр, танцы, игра в веера, работа с мышцами, точками и ароматами… — Что-что? Вот это последнее? — А… Недостойный может размять и умастить усталое тело, немного владеет акупунктурой — пальцами, не иглами… — Давай, — не раздумывая, решился Цзян Чэн. — Размять и умастить. И что-то ты много умеешь для человека, выросшего в парчовом доме. Как так вышло? И в конце концов, как тебя звать? — Имя ничтожному Юйцзин. Господин соизволит раздеться сам или желает, чтобы я… — Раздевай. И рассказывай. Рассказ у Юйцзина вышел короткий. Тогдашний хозяин дома удовольствий отчего-то решил, что за брошенным ребенком непременно кто-то в будущем придет, и воспитывал его так, как представлял себе воспитание благородного молодого господина. Время, однако, шло, никто не появлялся, и разочарованный хозяин в конце концов заявил, что вложенные деньги придется отрабатывать. Юйцзина это не удивило, поскольку нынешняя владелица дома, сестра покойного хозяина, с самого детства не уставала напоминать мальчику, что брат ее вообразил себе невесть что, и единственный путь, ожидающий Юйцзина, — это стать самой яркой рыбкой в здешнем пруду. Вскоре после этого хозяин умер, сестра его взяла дело в свои руки, а Юйцзин действительно стал самым дорогим и знаменитым мальчиком для утех в округе, в основном, правда, привлекая богатых дам. Продолжая свою нехитрую повесть, юноша сноровисто раздел Цзян Чэна и устроился рядом, с подносом флаконов и горшочков. Руки у него оказались сильные и ласковые, ароматы тоже подобрались удачно, и Цзян Чэн сначала соскользнул в полудрему, а затем очнулся освеженным и весьма склонным нарушить данный прежде зарок — ничего с Юйцзином не делать. Если бы юноша выказал испуг или попросил бы его не трогать, Цзян Чэн не стал бы. Однако тот только кивнул и, ловко выпутавшись из одежд, присел на постель, отставляя подальше поднос со склянками. — Думал, не решишься. — Мне нравится с мужчинами больше, чем с женщинами, — без малейшего стыда ответил юноша, — а достается такое удовольствие редко. Если господин соблаговолит дать ничтожному передышку… — Я осторожно, — пообещал ему Цзян Чэн и обещание сдержал — насколько мог, потому что Юйцзин отдавался с таким нескрываемым восторгом, что осторожничать было затруднительно. Но в этот раз Цзян Чэн не пребывал в таком смятении чувств, как в прошлый, и вроде бы сумел и получить, и доставить удовольствие — если, конечно, стоило доверять улыбкам и благодарностям юноши из парчового дома. Впрочем, улыбка Юйцзина снова царапнула по сердцу: все-таки не померещилось, он действительно обретал нешуточное сходство с главой и наследником Вэнь. И потому, распрощавшись с ним, Цзян Чэн отозвал на разговор хозяйку дома. — Почему твой брат решил, что за Юйцзином придут? Ему не нравилось, как простолюдины его боятся: ведь он не собирался причинять вреда, почему же тогда почти все начинали обливаться холодным потом, стоило задержать на них взгляд?! Вот и хозяйка тоже занервничала, но хотя бы не до дрожи в руках и слабости в коленях. — Так из-за одежки, молодой господин. То, в чем младенец был — сразу понятно, что из благородной семьи и богатой вдобавок. — А почему ты решила, что не придут? — А из-за одежки же. Молодой господин мог бы взглянуть, мы сохранили ту вещь… Не то что Цзян Чэн понимал хоть что-то в одежде для младенцев, но хозяйка говорила так, будто это все должно было объяснить. — Покажи. Хозяйство тут велось аккуратно, долгих поисков не потребовалось: из большого сундука хозяйка достала плетеную коробку, а из нее — чуть тронутую желтизной времени белую рубаху. Не детскую — мужскую, какие надевают под ханьфу. — Вот, молодой господин. Взгляните, ткань очень хорошая. Такое не каждый из господ заклинателей себе позволяет, не говоря о простых людях. — Предположим. Но почему не должны были прийти за ребенком? Хозяйка расправила на пальцах рукав рубахи. — Видите, молодой господин, следы от ниток? Узор спорот. Чем-то эти рукава были украшены, но тот, кто ребенка подкинул, не хотел, чтобы его опознали. Незаконный ли сын или, может, украли его — никак не выведать, но уж точно возвращать его не рассчитывали. Цзян Чэн взял из рук хозяйки рубашку. Действительно большая, на человека повыше и пошире в плечах, чем он сам. И действительно, узоры по рукавам и вороту тщательно уничтожены, ни ниточки, ни ворсинки, чтобы определить, какой хотя бы цвет был… Он встряхнул ткань, намереваясь по привычке сложить ее, и вдруг на долю мгновения мелкие дырочки от распоротых швов сложились в рисунок. Не веря глазам, Цзян Чэн повернулся к окну и глянул ткань на просвет. Рисунок выходил нечетким — простолюдины из занюханного городка, мало знакомые с обычаями заклинательских кланов, не распознали бы его, даже заметив. Может, и не каждый заклинатель распознал бы. Но Цзян Чэну именно этот узор примелькался до зубовного скрежета: причудливо вьющиеся языки пламени. Великий орден Цишань Вэнь. …Парадные одежды главы ордена были и вышиты, и крашены, и отделаны камнями. И весили, как снаряжение доспешного всадника. Обычный человек, вероятно, не смог бы в этом ходить. Заклинатель, разумеется, мог — особенно такой, как Вэнь Жохань, — но Цзян Чэн все равно не постигал смысла этой негнущейся роскоши. И даже то, что в части вышивки скрывались защитные талисманы, а некоторые камни на деле были амулетами, все равно не оправдывало неудобства. У самого Цзян Чэна наряд, в котором он встречал гостей и проводил собрания кланов, тоже был расписан талисманами — по подкладке, серебряной краской и киноварью, — но все-таки его можно было носить по-человечески. Да даже торжественные одежды Цзинь Цзысюаня, сплошь затканные золотом, и то хоть немного трепетали на ветру! А у главы Вэнь был то ли и правда доспех, то ли саркофаг какой-то… Пытаясь сколько-нибудь почтительно разоблачить Владыку, Цзян Чэн оцарапал мизинец креплением одного из камней, втянул воздух сквозь зубы, неловко поджал палец: слизнуть каплю крови он не дотягивался, бросить на полдороге эту роскошную тяжесть не мог, а замарать ее было бы совсем уж неуместно. Вэнь Жохань сузил глаза, втянул ноздрями воздух — в такие моменты он всегда напоминал Цзян Чэну Сюаньу с ее давящим голодным взглядом — и, изогнувшись внутри полураспахнутого наряда, сам собрал кровь губами. И облизнулся, не столько убирая алый след, сколько размазывая его. — Нравится? — шевельнулись будто бы подкрашенные губы, и Цзян Чэн с усилием отвел взгляд, сознавая, что некоторое время даже не дышал, впитывая это зрелище. Вэнь Жохань не то что не старел с годами — он и не взрослел внешне, так и оставаясь молодым человеком на пороге расцвета. Глядя на других людей вокруг, да хоть бы на Вэнь Сюя, Цзян Чэн понимал, что лик Владыки отмечен едва заметной печатью незавершенности, юношеской мягкости, которая должна была бы смениться четкостью черт — но не сменялась. А яркое пятно на губах словно добавило этой четкости… — Очень, — хрипло признался он. — Владыке к лицу… …кровь на губах. К лицу. И почему вечно сперва скажешь, а потом только думаешь… Хотя если подумать, Цзян Чэн совсем не возражал бы однажды увидеть Вэнь Жоханя, сплевывающего собственную кровь. Другое дело, что признаваться в этом вслух все же не стоило. Владыка мог позволить себе снисходительность… но мог и не пожелать ее проявить. — Дальше я сам. Раздевайся тоже. Сегодня лишние одежды не понадобятся. Что ж, Бессмертный Владыка предпочел не заметить дерзость. Цзян Чэн сдержал облегченный выдох и взялся за завязки рубашки. …Бросаться на Вэней в одиночку было самоубийственно. Так сказал Цзинь Гуаншань, когда на тихом, полусекретном совете кланов — туда не пригласили ни Вэней, ни Не — заклинатели обсуждали происходящее в мире. Лань Сичэнь, бледный как смерть, отрывисто кивнул. После нападения Вэней и пожара орден Лань затаился, подобно раненому леопарду, но подобно ему же представлял немалую опасность — в том числе и тесной дружбой молодого главы с главой Не. Многие ждали от них военного союза, но несколько месяцев спустя Вэни выследили и поймали скрывавшегося Лань Сичэня, и с тех пор Лани были как примятый бурей бамбук: все еще зеленый и сочный, но так и не сумевший выпрямиться. Чем именно поплатился глава Лань за неповиновение, никто извне не знал. Помощи ордену Не — по крайней мере, открыто — Облачные Глубины не оказали. Пристань Лотоса тоже. Не Минцзюэ отправлял посольство, предлагал объединиться против врага, но… Цзян Чэн не знал, сколько вэньских подсылов среди новых адептов ордена Цзян. Он мог полагаться только на тех, кого знал прежде, а их осталось слишком мало, чтобы сделать что-то втайне от новичков. И даже если предположить, что все как один члены ордена верны своему главе и готовы ринуться вслед за ним в котел войны… нет, такого Цзян Чэн предположить не смел. Хотел, но не смел. Достаточно одного соглядатая, чтобы все пошло прахом — а сопротивляться карательному налету Вэней Пристань не смогла бы. О Вэй Усяне в глыбе обсидиана Цзян Чэн тоже не мог забыть. Если глава Вэнь захочет примерно наказать лично главу Цзян… у него есть для этого замечательное средство. Послам из Цинхэ Цзян Чэн отказал. А следом за ними послал человека из тех, кому доверял безоглядно, с картой, где отметил некоторые убежища и потайные склады на земле Юньмэна. Запасы оружия, талисманов, лекарств, еды, одежды… Потратить то, что дали ему Вэни, чтобы поддержать орден Не в борьбе с Вэнями, казалось правильным. Возможно, Лани поступили схожим образом. Возможно, пропустили по укромным горным тропам отряды заклинателей ордена Не, чтобы те могли ударить Вэням в плохо защищенное подбрюшье… По крайней мере, какое-то время у Не Минцзюэ получалось сражаться успешно и даже кое-где оттеснить Вэней назад в пределы их исконных владений, заставляя покинуть земли проглоченных ранее кланов. А затем его везение закончилось. Во время ночной атаки Не Минцзюэ налетел на самого Вэнь Жоханя. Очевидцев, чтобы пересказать подробности, не сыскалось; известно было только, что глава Не был серьезно ранен, угодил в плен, и когда остервеневшие соратники попытались отбить его, назад в Цинхэ вернулись только их головы — а также сам Не Минцзюэ, со сломанной саблей и без золотого ядра. Он не прожил после этого и месяца — умер, как говорили, не столько от ран или искажения ци, сколько от нежелания жить. Цзян Чэн вполне мог его понять: если б не Вэй Усянь, он и сам бы, наверное, не продержался долго без того, что составляет сущность заклинателя. Не Хуайсан, получивший титул главы ордена вслед за братом, запросил мира сразу же — и за это его, пожалуй, сложно было бы порицать, потому что за неполный месяц орден Не утратил все свои достижения этой войны, и передовые отряды Вэней подбирались уже к самым стенам Нечистой Юдоли. Бессмертный Владыка вполне мог потребовать и расформирования ордена, и подчинения его Безночному Городу, но не стал, обложив Цинхэ вместо этого такой данью, чтобы при жизни ближайшего поколения Не и дух перевести не сумели. И теперь Цзинь Гуаншань говорил о самоубийственности, главы малых кланов скорбно соглашались, а Цзян Чэн и Лань Сичэнь сидели с очень прямыми спинами и… Цзян Чэн не знал, о чем думал глава Лань, но был почти уверен, что о том же самом: а если бы они ввязались в эту драку, может, удалось бы убрать с небес лишнее солнце? Если бы. Глава Цзинь что-то еще вещал про необходимость единства перед лицом опасности, Цзян Чэн кивал, едва слушая. Какая опасность? Вэни уже победили. Единственные, в кого не впились их клыки, были Цзини, но им, похоже, ничто не грозило: глава Цзинь так откровенно лебезил перед Бессмертным Владыкой, что добром с Ланьлина явно можно было получить больше, чем оружием… Когда после совета выяснилось, что Цзян Чэн пообещал обдумать восстановление помолвки своей сестры с Цзинь Цзысюанем, у него не было сил даже возмутиться. Сам виноват, слушать нужно было внимательно. Может, тогда бы и отказал сразу! Яньли сказала, что она не против. Пораженный, Цзян Чэн переспросил трижды. — Так хотела мама, — ответила Яньли, — и лучше уж молодой господин Цзинь, чем наследник Вэнь, например. — Но он женат… — Но бездетен. И если он или его отец решат, что ему нужна вторая жена, сможем ли мы отказать? Пусть будет Цзинь Цзысюань. По крайней мере, госпожа Цзинь там, и у меня будет добрый и влиятельный друг… Так и вышло, что вскоре — почти неприлично быстро, но можно было сделать вид, что это просто старый договор обрел прежнюю силу, — наследник Цзинь взял в супруги деву Цзян. Что чувствовать по этому поводу, Цзян Чэн снова не понимал. В очередной раз приехав в Безночный, он был исполнен неприятных ожиданий: вдруг глава Вэнь разгневается, что ордены заключили политический брак без его ведома и согласия? Не то чтобы они давали такое обязательство, и ни Цзини, ни Цзяны вроде бы не признавали себя вассалами Цишань Вэнь, но… что юлить: в сущности, так оно и было. Пожелай Бессмертный Владыка, чтобы они не только свадьбы, а и похороны согласовывали бы с ним, и пришлось бы выполнять, потому что а как не выполнить? Но Вэнь Жохань не гневался. Даже поздравил главу Цзян — после того, конечно, как получил установленные заверения в преданности. Цзян Чэна уже даже не тошнило при мысли о том, что он должен делать: ужас и отвращение как-то незаметно отползли в дальний угол души и не высовывались, разве что во сне; тогда он просыпался с криком, пил вино, пытаясь выполоскать изо рта иллюзорный вкус своего позора, и потом долго маялся бессонницей. Наяву же он просто… делал что должен. Цена за жизнь и благополучие клана уже не казалась высокой. Вон кому-то это даже нравится, Юйцзину, скажем… На вопрос о постели он ответил очень вежливым отказом и беспрепятственно удалился, испытывая разом облегчение и недоумение. Он говорил «нет» Владыке Вэнь — и тот спокойно это принимал, хотя определенно желал бы получить «да». Цзян Чэн ждал подвоха, а его все не было, и от этого внутри что-то нервно сжималось: как будто он шел по безопасной дорожке, на самом деле ведущей в глотку чудовища… но что за чудовище и далеко ли до глотки, да и есть ли она вообще — было непонятно. После отъезда сестры он зачастил к Юйцзину. Тот трогательно радовался, ласкался, подсказывал, что можно делать на ложе, и иной раз позволял себе обыграть гостя в карты, когда у того не было настроения для плотских утех. Цзян Чэн все не решался рассказать про вэньский узор на рукавах рубахи. То думал: да зачем, все равно от ребенка избавились понадежнее, кому он там в Цишане нужен теперь. То вдруг, напарываясь на очередную улыбку, утверждался в мысли, что место человеку среди его родни… Так и метался до тех пор, пока, явившись в Безночный Город на очередной совет кланов, не застал у каменного узилища Вэй Усяня непривычное оживление. Та самая дева, которая говорила «он спит, ему не больно» — теперь Цзян Чэн уже знал, что это Вэнь Цин; слава о ее мастерстве целителя летела по миру, и даже пожилой лекарь в Пристани, чудом избежавший гибели во время атаки Вэней, неохотно признавал, что слава эта велика не только оттого, что Вэнь Цин — любимая племянница Бессмертного Владыки. Еще несколько адептов, судя по одеждам — низкого ранга. Вэнь Чжулю — этот неподвижно стоял в тени обсидиановой глыбы, так что Цзян Чэн не сразу его заметил. — А, это ты, — дева Вэнь бросила на него быстрый недовольный взгляд. — Встань вон там и не мешай. — Что… вы делаете? — Дурацкие вопросы тоже относятся к «мешать», — отрезала целительница и, отвернувшись, крикнула в темноту: — А-Нин! Ты скоро там?! Свечи прогорают! — Извини, сестрица! — донеслось из дальнего прохода, и на свет торопливо вышел высокий юноша — миловидный, зеленоглазый и до того похожий на Юйцзина, что Цзян Чэн дернулся было… но нет. Нет. Этот Вэнь мог бы доводиться Юйцзину братом, но фигура его была фигурой тренированного воина — лучника почти наверняка. — Тетушка попросила присмотреть за А-Юанем, а тот вздумал играть в прятки, и я немного не успел доделать… Ой, здравствуйте, глава Цзян! И тут Цзян Чэн вдруг понял, кто это. Тот самый парнишка, который в ночь после падения Пристани приносил им с Усянем пить и лепетал, что золотое ядро не погублено безвозвратно, и он попросит сестру… Вэнь Цюнлинь, пятый в списке молодых господ этого года, непревзойденный стрелок. Говорили, тягаться с ним в меткости мог бы только Лань Ванцзи, но тот с некоторых пор не участвовал в состязаниях. Вэй Усянь наверняка бы уделал этого мальчишку, мелькнуло в голове, может, поэтому он до сих пор лежит здесь в камне, пока брат целительницы собирает хвалы… Мысль эта дурно пахла. В конце концов, это же он, Вэнь Цюнлинь, пообещал им помощь — и, наверное, его и нужно бы благодарить, что у Вэй Усяня есть хоть какая-то надежда вернуться к жизни заклинателя. Лучше, чем смерть или существование простолюдина. Цзян Чэн коротко поклонился в ответ. Вэнь Цюнлинь одарил его сияющей, теплой и радостной, улыбкой и повернулся к сестре. Она начала распоряжаться, а Цзян Чэн стоял оглушенный: только что он увидел воочию, каким мог бы быть Юйцзин, если б занимал принадлежащее ему по праву место в ордене Вэнь. Адепты вокруг глыбы засуетились, по обсидиану поползли огненные змейки, сплетаясь в сеть, Вэнь Цюнлинь подошел с пучком каких-то странных дротиков и принялся, чуть сощурив глаз, метать их в сочленения этой сети. Неслышно выдвинулся на свет Вэнь Чжулю, протянул руку — огненная сеть оплела его пальцы… Цзян Чэн посмотрел еще, понял, что не понимает ровным счетом ничего, и ушел, ощущая себя лишним и беспомощным. Впрочем, теперь у него было кое-что, что совершенно точно требовалось сделать… …Вдали что-то обрушилось. Что-то большое — дрогнули даже стены Знойного дворца. Цзян Чэн метнулся к окну как был, в распахнутых одеждах, и тут же отшатнулся: вдруг кто увидит! — В мои окна никто не заглядывает, Ваньинь, — тяжелая рука легла ему на плечи, основание шеи слабо обжег поцелуй. — Именно затем, чтобы я мог не думать, в каком виде к ним подхожу. — Владыка часто разгуливает по своим покоям нагишом? Да что сегодня не так, мысленно вопросил себя Цзян Чэн под хохот Вэнь Жоханя. Что я несу?! Где мой разум, так и остался в воспоминаниях? — Приношу изви… — Не за что. — Еще один поцелуй — под ухо. — Давай посмотрим, что там случилось. И еще один раскат, похожий на гром или на эхо лавины, отдался слабой дрожью в ногах. Может, это вздыхает вулкан, несущий на плече Безночный Город? Цзян Чэн читал, что такое происходит раз в два-три десятка лет… …Сумма, которую Цзян Чэн отдал за Юйцзина, была в глазах простолюдинов совершенно неимоверной. У хозяйки, пересчитывавшей серебряные «копытца», тряслись руки. Цзян Чэн заподозрил, что она завысила цену выкупа самое меньшее втрое, но ему было плевать. Один только свадебный наряд Яньли обошелся дороже. Человек, который стоит дешевле платья… Не то чтобы Цзян Чэн не знал прежде, что так бывает, но сейчас, держа за руку притихшего, чисто умытого и прилично одетого Юйцзина, вдруг задумался о том, какова чему бывает цена. Жизнь целого клана, существование целого ордена — стоит краткого унижения раз в полгода. Перемена судьбы — дюжины лянов серебра. Золотое ядро — одиночества и чужого сна в обсидиане… Лететь на мече Юйцзин боялся. Большую часть пути он провел, дрожа в объятиях Цзян Чэна, уткнувшись лицом в его плечо. И только под конец осмелился одним глазком глянуть вниз — чтобы увидеть громаду горного хребта, подобного скелету исполинского дракона, и пламенное озеро — огни Безночного в сумерках. — Молодой господин живет здесь? — Нет. Я живу не здесь. Ты — будешь. Здесь живут твои родичи. Говорить приходилось отрывисто — на высоте на длинные фразы не хватало дыхания. Цзян Чэн не хотел пугать Юйцзина еще больше, но вышло наоборот: юношу затрясло сильнее. — Родичи? Но… молодой господин… я думал… вы купили меня для себя… — Твое место здесь, — отрезал Цзян Чэн, начиная злиться. В основном на себя: ему почему-то не пришло в голову, что действительно можно было бы выкупить Юйцзина в наложники. Правда, вероятно, это была бы скверная затея: на лицо Юйцзин был чересчур Вэнь, и это вполне могло кончиться для него плохо — Цзян Чэн бывал подвержен вспышкам ярости, особенно сразу после солнцестояний, и такой вспышки юноша без золотого ядра рисковал не пережить. Видимо, почуяв смену его настроения, Юйцзин замолчал и молчал всю дорогу: пока Цзян Чэн объяснялся со стражей в воздухе, пока их провожали в небольшой зал, служивший приемной наследнику Вэнь, и пока они ожидали появления Вэнь Сюя. Обращаться с этим делом к самому Вэнь Жоханю Цзян Чэн не хотел: получилась бы просьба, а за удовлетворение просьбы пришлось бы чем-то платить. Другое дело наследник: формально ниже по статусу, чем глава Цзян, он обязан был выслушать и принять решение: рассмотреть дело или сразу гнать неизвестного, претендующего на родство, — а затем уже объясняться с отцом по любому из вариантов. Вэнь Сюй вошел широким шагом, излучая недовольство, — Цзян Чэн и знать не хотел, от чего он оторвал наследника Вэнь, — вскинул руки в вежливом, но откровенно раздраженном приветствии, открыл было рот — и чуть ли не зубами лязгнул, захлопывая его, при виде Юйцзина. — Глава ордена Цзян желает всех благ наследнику ордена Вэнь, — Цзян Чэн был младше по годам и потому счел возможным высказаться первым, чтобы не длить молчание и не бесить Вэнь Сюя еще сильнее, вынуждая признавать чужое высокое положение. Неприятностей для Юйцзина в самом начале он не хотел. — Наследник Вэнь приветствует главу ордена Цзян, — невыразительно откликнулся Вэнь Сюй, явно позабыв вложить в голос что-то кроме ритуальной вежливости. — Это что за… хм. Соизволит ли глава Цзян объясниться? И глава Цзян объяснился. Речь он обдумывал несколько дней и счел, что вышло недурно: кратко, немного высокомерно и с долей укора: вот, мол, орден Вэнь разбрасывается своей кровью, будьте признательны — я нашел ваше и возвращаю вам. Юйцзин у него за плечом превратился, казалось, в тень, безгласную и едва ли не бесплотную. Вэнь Сюй выслушал историю молча и, казалось, был не только не рад, но и не удивлен, зато мрачнел прямо на глазах. — Что ж, — проговорил он после недолгого молчания, — всякий, у кого есть глаза, скажет, что это в самом деле дитя солнечной крови. Глава ордена Цзян, несомненно, сделал доброе дело, возвращая клану Вэнь потерянного сына. Мы этого не забудем. Если глава Цзян соизволит обождать, я отдам необходимые распоряжения. Он поманил Юйцзина за собой, и тот пошел на неверных ногах, бросив на Цзян Чэна только один отчаянный взгляд, как будто ожидал, что его отведут самое меньшее на казнь. Цзян Чэн попытался ободряюще улыбнуться в ответ. Он был уверен: никакого зла новоявленному Вэню не причинят… Что ему не понравилось, так это интонация, с какой Вэнь Сюй произнес «доброе дело» и «мы этого не забудем». Словно за такие добрые дела воздавать полагалось батогами самое меньшее. Вэнь Сюй влетел обратно в приемную спустя палочку времени, и его ничем не прикрытая ярость могла бы напугать — если бы Цзян Чэн не имел несчастья близко познакомиться с его отцом. В сравнении с Вэнь Жоханем у Вэнь Сюя страшным быть не получалось. — Ну ты и тварь, глава Цзян, — выпалил наследник Вэнь, стоя вплотную и вцепившись обеими руками в край стола, будто с трудом удерживался от попытки ударить гостя. — Вот отомстил так отомстил! Им-то за что?! Они что дурного тебе сделали?! Цзян Чэн несколько оторопел. — Им — это кому? — Вэнь Вэйлу с женой, очевидно. Сейчас еще скажешь, будто не знал? — Этот глава ордена еще даже не знает, чего именно он не знал, — первоначальное недоумение Цзян Чэна быстро сменялось злостью. Цзыдянь сыпанул пригоршней искр, Цзян Чэн сжал кулак — пожалуй, первым нападать на наследника Вэнь не следовало. Вот отбиваться — это пожалуйста и с удовольствием… Вэнь Сюй нахмурился и отпустил стол. — Кто его родители, конечно. У него же на лице написано. — Позволю себе напомнить, что с членами клана Вэнь я знаком ровно в той мере, в коей вижу их на советах кланов и изредка в иных обстоятельствах. — Пожалуй, только непонимание происходящего не давало начать орать в полный голос. — Юйцзин похож внешне на главу Вэнь, наследника Вэнь и Вэнь Цюнлиня — из этого я должен был заключить, кто его родители? Вы меня в ясновидении подозреваете, молодой господин Вэнь? Несколько мгновений они мерились гневными взглядами, затем Вэнь Сюй поморщился, отворачивась. — Хорошо. Возможно… мне стоит принести извинения. У Юньмэн Цзян в самом деле может не быть соглядатаев среди младших ветвей клана Вэнь. И ты… и глава Цзян просто неудачно угодил в больное место. Вэнь Сюй сожалеет о необдуманных словах. Поклонился он неглубоко, но Цзян Чэн и это едва ли заметил. — В больное место? Наследник будет столь любезен пояснить, о чем речь? Пояснять Вэнь Сюю явно ничего не хотелось, но, извинившись, он загнал себя в ловушку. — Сядем, — предложил он и указал глазами на низкие скамьи у окна. Отказываться Цзян Чэн не стал. — У Вэнь Вэйлу было двое старших сыновей. Оба они умерли в детстве. Дядюшка Вэйлу говорил, что их постигла небесная кара, и отказывался пытаться еще… но недавно у них все-таки родился сын, почти двадцать лет спустя. И тут ты с этим. Юйцзином. Не знаю, как они теперь будут… он же никогда не станет стоящим заклинателем, да и вообще никем — он ведь вырос в доме удовольствий, как это перевоспитать. Вот это небесная кара в полный рост… — Я не понимаю. Небесная кара за что?! Вэнь Сюй медленно моргнул. — За то, что избавились от третьего ребенка. Настала очередь Цзян Чэна хлопать глазами. — Зачем избавились?.. Повисла звонкая тишина. — Глава Цзян в самом деле… не понимает? — Совершенно. Вэнь Сюй вскочил, прошелся по приемной взад-вперед. — Глава Цзян не знает, что до… очень недавнего времени в клане Вэнь было строжайше запрещено иметь более двух детей в семье? — Как?! У Цзян Чэна зазвенело в ушах. Как — запрещено? Как это возможно? Почему? — Цишань не в состоянии прокормить много народу, — тускло пояснил Вэнь Сюй. — Когда у нас появились новые плодородные земли, отец отменил запрет. Но до того… нарушавших его карали. — И членов основного клана?.. — Особенно жестоко. В назидание. Поэтому… если случалось… и некому было выдать за своего дозволенного… — Вэнь Сюй тряхнул головой. — Я думал, уж это всем известно, главам орденов так точно. Цзян Чэн мог только помотать головой. Услышанное не укладывалось в мыслях. Лгать — вот так — Вэнь Сюю не было никакого смысла. Но если это правда… и родители избавились от младенца, потому что их наказали бы за него… от здорового малыша, а потом оба старших сына умерли… и вот наконец, когда горе немного улеглось, они решаются на еще одну попытку, и тут — появляется то самое дитя, которое они когда-то подкинули невесть кому. И ладно бы выросшее крестьянином или рыбаком, такой труд важен и ценен… но нет, их сын — дорогая шлюха. И с этим теперь придется как-то жить. И им, и сыну. Лучше бы и вправду он выкупил Юйцзина себе, подумал Цзян Чэн в ужасе. Или вообще не выкупал бы, все ведь хорошо было… — Если глава Цзян не был осведомлен, тогда все, конечно, выглядит совсем иначе, — Вэнь Сюй кисло усмехнулся. — Человек должен быть среди родных. Добродетельное деяние. Я понимаю. Только лучше бы главе Цзян не встречаться с Вэнь Вэйлу… лет десять, а то и никогда. Цзян Чэн медленно поднялся. — Я приложу старания, — произнес он, не узнавая своего голоса. — А с Юйцзином… можно ли мне будет видеться? — Кто ж вам запретит, если он сам пожелает, — издевательски развел руками Вэнь Сюй. — Он же теперь полноправный член клана Вэнь. Будет, во всяком случае, очень скоро. Уж не знаю, насколько это его… порадует. А теперь, с позволения главы Цзян, меня ожидают дела. Вас проводят. Вернувшись домой, Цзян Чэн не мог найти себе места еще долго, пока, в конце концов, не добрел до храма предков и не уснул там, свернувшись в комок перед табличками родителей. Перемена судьбы, которую он оплатил, выходила совсем не столь дешево — только не ему. …Вершины вулкана отсюда видно не было — она вздымалась краем исполинской чаши как раз в тылу Знойного дворца. Подлетая к Безночному Городу, всякий раз с высоты Цзян Чэн видел эту чашу с проломом в дальней, обращенной прочь от города стенке. Частенько он воображал, как кратер до краев заполняется расплавленным камнем и как лава, лениво переваливаясь через бортик, ползет вниз, жадным языком тянется к Знойному дворцу… В подвалах которого спит в обсидиане Вэй Усянь. Он вспоминал — и желать городу огненного погребения больше не хотелось. Окно в спальне главы Вэнь смотрело на улицы Безночного. На крыши домов и скаты пагод, сады и горячие источники, тренировочные поля и рыночные площади. На облако пыли, лениво оседающее внизу, у самой внешней стены. Солнце уже почти совсем скрылось за горизонтом, и его сверкающая горбушка подсвечивала пыль, делая ее ржавой. — Что-то обвалилось… — Там селятся бедняки. Много ветхих строений. — Часто что-нибудь рушится? — Нет. — Вэнь Жохань помолчал и задумчиво повторил: — Нет. Не часто. …Прежде Цзян Чэн не понимал, что такое одиночество. Теперь, когда Яньли обосновалась в Ланьлине, смех Усяня уже почти изгладился из памяти и даже Юйцзин бесследно исчез в недрах Безночного Города, это самое одиночество воцарилось в душе и будто бы заплетало там паутиной все углы. Цзян Чэн не знал, куда себя деть. Нет, дела у главы ордена были, множество дел, и большая часть из них требовала встречаться с людьми, договариваться с ними, учить их… но все это были чужие люди. Не с кем было разделить ни печаль, ни веселье. Таблички в храме предков не отвечали, сколько с ними ни говори. Три или четыре раза Цзян Чэн заходил в парчовые домики, но ни один не смог предложить ему кого-то, к кому хотелось бы потом вернуться. Пустота и паутина — так он себя чувствовал. Успехи учеников радовали слабо — да и наставником Цзян Чэн был никудышным, тут он старался быть честен с собой: любая ошибка юного заклинателя раздражала его, а если повторялась — бесила, он начинал рычать, ученик пугался и ошибался втрое чаще… нет, далеко не всякий мастер своего дела может с пользой наставлять молодежь, потому учитель и почитается куда выше. Измучившись и измучив всех вокруг, Цзян Чэн назначил самых спокойных адептов гонять младших, а себе оставил только тренировочные охоты с подростками, уже умеющими держать меч за нужный конец. Яньли писала, что ждет ребенка, и от этого становилось сладко-горько: у него будет племянник или племянница, и у сестры, наверное, в семье все неплохо… но и это грело душу слабо и недолго. Он мог прилететь в Ланьлин в любой момент по праву родства, но все откладывал, то утопая в делах, а то содрогаясь при мысли о том, что придется раскланиваться и обмениваться улыбками с главой Цзинь. Почему он настолько не переносил Цзинь Гуаншаня, Цзян Чэн не понимал, и это все только усложняло. Единожды привелось приехать по торговым надобностям в Цинхэ, и стало совсем тоскливо. Вид у молодого главы ордена был загнанный, он исхудал и поник, и хотя очень старался вести себя приветливо и радушно со старым знакомцем, Цзян Чэн едва ли не в зеркало смотрелся при каждом взгляде на Не Хуайсана: будто свои собственные растерянность и бессмысленность встречал лицом к лицу. От этого стало жутко. Цзян Чэн вернулся домой, как только позволили приличия, на ближайшей охоте жестоко истребил стаю бииняо, так что ошметки мяса и изломанные перья болтались по кустам на ли в любую сторону — местные крестьяне, проводники, лежали ниц в ужасе, не смея поднять головы, пока он не улетел, — потом нашел в счетах попытку обмана и едва шкуру не спустил с торговца шерстью, вздумавшего мухлевать; потом напился до полубесчувствия, уснул в старой комнате Вэй Усяня, пробудился ночью в слезах… Съездил в очередной дом удовольствий и едва не разнес его вдребезги потому лишь, что девки там были как одна наряжены в лиловое — цвет дорогой и модный, кто мог подумать, что глава Цзян оскорбится… А потом настала пора лететь в Цишань, и Цзян Чэн впервые отправился туда с какой-то даже радостью: по крайней мере, там он совершенно четко знал, кто он, где его место и что ему надлежит делать. Зима стояла редкостно холодная, даже в Юньмэне взлетели в цене дрова и уголь. В небе Цзян Чэн едва не околел, да и в Безночном оказалось не лучше: дыхание горы грело там воду и землю, но воздух оставался мерзлым, а каменные стены источали мертвенный холод. Даже Бессмертный Владыка встретил гостя в меховой накидке поверх церемониальных одежд. И более того: прежде чем Цзян Чэн преклонил колени, готовясь исполнять предписанное ему, глава Вэнь указал на стол: — Возможно, глава Цзян желал бы горячего вина? Дорога определенно была непростой. Цзян Чэн сначала дернулся: неужто его трясет от холода так, что это со стороны заметно?! — но сразу сообразил, что нет, вино оказалось в покоях Владыки раньше. Нетрудно предсказать, что посетитель явится замерзшим, в такую-то погоду. Другое дело, что заботиться о нем было совсем необязательно, разве что глава Вэнь не в шутку опасался, что продрогший Цзян Чэн клацнет зубами неудачно… От этой мысли сделалось очень смешно. Цзян Чэн выпил чарку — вино огнем прокатилось по глотке, теплой волной разлилось в груди. Стало легко и даже в какой-то мере уютно. Может, из-за этого — а может, из-за всего, составлявшего его бытие в последние полгода, — поднявшись и ощущая во рту вкус семени, смешанный со вкусом вина, он произнес, не давая себе задуматься: — Если Владыка Вэнь все еще желает видеть позднерожденного в своей постели, я готов. Миг молчания показался ему вечностью. Вот ведь будет весело, если главе Вэнь как раз надоело зазывать строптивого юнца на ложе — а тут он сам навязывается… «Весело» было совершенно не тем словом, но ничего иного на ум не шло. Вэнь Жохань плавно поднялся с кресла — как будто его наряд не был жестче пластинчатого доспеха, — протянул руку и взял Цзян Чэна за подбородок. Мягко-мягко, как иные приподнимают цветок, чтобы насладиться ароматом, не повредив лепестков. — В самом деле? Ты хочешь? Чего Цзян Чэн захотел в это мгновение — так это сбежать. Исчезнуть отсюда так далеко, как только позволяет талисман перемещения. В Дунъин, в Сицзан, в Босы… Но одновременно он — да! — хотел, чтобы это произошло. Чтобы состояние «я знаю, что должен делать, и не обязан принимать решения» распространилось на все его пребывание в Безночном Городе. Он хотел наконец подчиниться — и насладиться этим. Два желания встретились, как волна и скала, и в получившемся водовороте у Цзян Чэна не осталось сил сопротивляться. Да нужно ли было? Когда тебя затягивает водоворот, нужно набрать побольше воздуха и позволить воде утащить тебя вниз, ко дну, где неумолимое течение сворачивается в тонкую нить, этому учились все юньмэнцы с раннего детства… И он ответил: — Прошу Владыку проявить снисхождение к неопытности. — Непременно. — И впервые во взгляде Вэнь Жоханя холодный змеиный голод сменился чем-то по-человечески понятным. Цзян Чэн узнал это чувство. Он испытал его, когда узнал, что ему подарят щенков. Еще не зная, каких и сколько, он едва дышал, не решаясь отдаться восторгу, боясь спугнуть счастье — вдруг отец передумает… Что ж, по крайней мере, он мог быть уверен: его в самом деле желали и его согласия жаждали. Именно согласия, добровольного встречного желания. Оно более чем имело значение. И от этого понимания по телу расползлось слабое, но очевидное возбуждение. Цзян Чэн мог сомневаться в искренности Юйцзина: тому в обязанность вменялось вести себя так, чтобы гость чувствовал себя желанным; мог не верить взглядам дев, которых могли бы просватать за него: наследник, а затем и глава ордена — слишком уж лакомый кусок; но Владыка Вэнь мог взять его, не спрашивая ни о чем, и еще насладиться страхом, болью и попытками сопротивления — про него шептались, будто бы он своеручно пытает людей в отдельно для того заведенном Огненном дворце… Мог — но не делал ничего, покуда Цзян Чэн не говорил «да». Это сложно было истолковать иначе, нежели как подлинное желание взаимности. И на него хотелось отвечать. Прошлое соитие, совершившееся по ошибке, подернулось в памяти чем-то вроде туманной дымки. Оба они тогда истолковали происходящее неверно. Сейчас должно было быть лучше. И лучше было — в том числе потому, что теперь Цзян Чэн хотя бы понимал, чего ждать, и чужие прикосновения не были ему в новинку. Он напрягался, конечно, — просто не мог заставить себя расслабиться, но только поначалу, когда Вэнь Жохань раздевал его, медленно, откладывая в сторону по одной вещи, как будто любуясь открывающимся понемногу видом. От мимолетных касаний пальцев пробивало нервной дрожью. — Холодно? — усмехнулся Владыка и укутал полуобнаженного Цзян Чэна в свои меха, дышащие теплом и слабым ароматом живого тела. Мех был угольно-черный, с серебристым отблеском, очень мягкий, но тяжелый — как ласки Вэнь Жоханя. И Цзян Чэн вдруг успокоился как-то разом, в единый миг. Он понял почти сразу, что все, что было у него с Юйцзином, — лишь тень того, что мог предложить глава Вэнь. Хотя бы потому, что Юйцзин осмеливался разве что намекнуть на свои желания или робко предложить что-нибудь, а Вэнь Жохань командовал или просто делал что-то, прислушиваясь к отклику, но не спрашивая дозволения. Разрешив себе чувствовать, Цзян Чэн «поплыл» в его руках очень быстро, только пытался не стонать — или хотя бы не стонать громко, — пока не услышал над ухом тихое: — Можешь не сдерживаться, никто не посмеет ничего услышать… И сдерживаться перестал. Во всем. Бесстыдно подставлялся под поцелуи, направлял ласкающие руки туда, где хотелось прикосновений больше всего, до боли прогибался, раскрываясь для пальцев, хозяйничающих меж ягодиц. Когда Вэнь Жохань приподнял его на четвереньки, взмолился: — Можно на спину? Я хочу… хочу видеть… как это будет. — С непривычки может быть не слишком приятно, — чуть помедлив, предупредил тот, но просьбу выполнил: перевернул Цзян Чэна на спину, подхватил под колени, сунул под поясницу наспех сложенное одеяло. Цзян Чэн судорожно облизнулся, глядя, как янский корень, знакомый ему так хорошо — на вид, на ощупь и на вкус, — приближается к его задним вратам. И все-таки зажмурился против воли, чувствуя, как плоть проникает в плоть, как с усилием раздвигает что-то внутри, заполняет его — горячо, немного болезненно и необъяснимо хорошо. Странным образом он как бы раздвоился: одна часть все-таки смотрела, когда острота ощущений не принуждала закрывать глаза, отмечая тяжелое дыхание Вэнь Жоханя, водопад его волос, прохладой обдающий бедра и бока, его руку, придерживающую запястье Цзян Чэна, когда тот пытался гладить себя, торопя разрядку; другая часть бултыхалась в мерном ритме и вспышках удовольствия, попытках насадиться на член сильнее, боли в горле, пересохшем от частого дыхания или криков, или того и другого разом. Затем рука освободилась — и вторая часть Цзян Чэна поглотила первую. Очнулся он, лежа в нежных объятиях меховой накидки, слабый, как после лихорадки или десятка кувшинов вина. Вздрогнув от образа, родившегося в мыслях, скосил взгляд — но нет, следов семени на животе и бедрах не было, а красноватые следы, оставшиеся там и сям после пальцев и зубов, стали уже почти неразличимы. — Как бы я ни желал оставить тебя в своем распоряжении, главе Цзян пора идти, — сыто мурлыкнул Владыка — он расположился в кресле с чаркой вина, в домашнем наряде; это сколько же Цзян Чэн провалялся в истоме, что уже и его самого избавили от зримых последствий совокупления, и хозяин успел переодеться… — Я злоупотребил временем Бессмертного Владыки, — хрипло вымолвил он и завозился, скользя в складках меха, — я немедленно удалюсь… — Возьми накидку, — перебил его глава Вэнь. — В подарок. И, отвечая на потрясенное молчание, добавил: — К белой коже этот мех подходит куда лучше. Как мне носить его, зная, что ты в нем красивее? Возьми. Спорить Цзян Чэн, конечно же, не осмелился и накидку взял. Так и прошел в ней по коридорам Знойного дворца, спустился к Вэй Усяню, постоял, прижавшись к обсидиану щекой. Он опасался, что подобный дар скажет всем, у кого есть глаза, что именно делает глава Цзян в покоях главы Вэнь. Однако, по-видимому, получить одежду с плеча Владыки по меньшей мере в Безночном означало высокую честь, а не позор — судя по тому, как смотрели встречные Вэни. Может, у Владыки просто не было других любовников, чтобы одаривать их нарядами… Подумав о себе как о любовнике Вэнь Жоханя, Цзян Чэн сперва содрогнулся, но затем, покрутив это слово в уме так и этак, нашел его… удовлетворительным. Не раб, не шлюха, не наложник, не данник даже. Любовник… что ж, так ведь это и называется между неженатыми людьми? Не возлюбленный, разумеется, и убереги боги от такого, но… Пусть будет любовник. Холодной зимой спать голышом, завернувшись в нежный мех, оказалось удивительно уютно. Весть о рождении первенца Яньли пришла на рубеже второй луны. По обычаю, младенца не показывали посторонним, пока ему не сравняется месяц, но Цзян Чэн приходился малышу родным дядюшкой — и прилетел, едва успев получить письмо. Мальчик, названный А-Лином, умел спать, есть, вопить и пачкать пеленки. Для новорожденного, сказала усталая и осунувшаяся Яньли, это исчерпывающий список. Над А-Лином ворковали едва ли не все женщины Башни Карпа во главе с госпожой Цзинь, и Цзян Чэн, более обрадованный благоприятным исходом для сестры, нежели исполненный восторгов по поводу младенца, легко смог уговорить Яньли отлучиться на полстражи, чтобы побыть вместе. — Это было так утомительно? — спросил он, имея в виду, конечно же, беременность и роды. Яньли слабо вздрогнула и улыбнулась. — Нет, не так чтобы. Под конец тяжело ходить, ребенок в животе пинается… но в целом оно того стоит. Улыбка сестры Цзян Чэну не понравилась. Он, быть может, не был великим чтецом в людских сердцах, но уж Яньли-то знал как никого другого — разве что еще Вэй Усяня, вероятно. И улыбалась она неправильно. Не по-настоящему. — Сестра не рада мне? Я чем-то ее расстроил? Еще не договорив, он понял, что ответ будет отрицательный. — Тебя здесь обижают? Павлин? Ты только скажи, я… — А-Чэн, нет! Почему ты вдруг… Цзысюань хороший супруг. Хороший, правда. С ним я в безопасности. — А без него? Что он угодил прямо в цель, Цзян Чэн заметил по тому, как быстро, почти незаметно сестра оглянулась. Как будто — да нет, какое как будто! — проверяла, не стоит ли кто за спиной. — Кто? — лиловый сполох отразился в глазах Яньли. — Кто смеет угрожать твоей безопасности?! Сестра торопливо помотала головой. — Не стоит беспокойства, А-Чэн. Я думаю, мне просто кажется. Знаешь, говорят, что беременные иногда беспокоятся из-за пустяков. — Если за тобой следят, это не пустяки! Чего ты опасаешься? Ты разговаривала с госпожой Цзинь об этом? А А-Лин, ему тоже грозит опасность? Он наследник Цзинь после Цзысюаня, это… — А-Чэн, ты преувеличиваешь. Ничего такого не происходит, просто я… мне кажется… думаю, что я ошибаюсь или просто наслушалась сплетен, здесь все безостановочно болтают, и слухи трудно отличить от правды… Но я редко бываю одна, со мной все время муж, тетушка Цзинь или служанки, так что все в порядке! Как бы то ни было, мне ведь и не очень прилично оставаться с главой Цзинь наедине, вот я и стараюсь, чтобы так не случалось, а вовсе не потому что… А-Чэн? Под пальцами Цзян Чэна хрустнула каменная садовая скамья. — Этот… этот… посмел прикоснуться к тебе не так, как подобает? — Нет, что ты, нет. Да это глупость, страхи женщины на сносях, — Яньли бледно, но на сей раз искренне улыбнулась, — видишь, мне стоило проговорить их вслух, и сразу понятно, что ничего такого нет и не может быть. Глава Цзинь в самом деле, — она чуть понизила голос, — проявляет внимание к кому угодно, кроме собственной супруги, но ведь я жена его сына — он обращается со мной, как с родственницей, вот и все. Мне стоило бы печалиться, если бы свекр был со мной холоден и неучтив, а все совсем наоборот. Она потянулась и погладила пальцы брата, отряхивая каменную крошку. — Цзысюань завтра вернется из поездки — ты же останешься повидаться с ним? У него немного осталось свежих слушателей, которым можно рассказать, как восхитителен А-Лин… хотя бы не в десятый раз! Казалось, тень неприятного сна оставила Яньли, — быть может, она и впрямь испугалась глупых сплетен? Цзян Чэн легко позволил уговорить себя остаться подольше, честно выслушал восторги Цзысюаня, который по случаю рождения сына даже о высокомерии подзабыл; выпил чаю с госпожой Цзинь и вина с главой Цзинь и вроде бы не заметил ничего такого, что бы его насторожило. Он приехал и на сто дней А-Лина, — как любой праздник в Ланьлине, этот был роскошен до неприличия, а Яньли пожаловалась только, что скучает по А-Ину. Все было хорошо. Пока в самый день отбытия Цзян Чэна в Безночный Город почтовая птица не доставила письмо от сестры. В котором, помимо обычных рассказов о жизни, о малыше, знакомствах, снах и новостях из дальних земель, была — ничем не выделенная, тем же ровным почерком написанная — фраза: «Помнишь, мы разговаривали в твой приезд после рождения А-Лина? Мне ничего не показалось, все так и есть». И Цзян Чэну показалось, что на него обрушился небесный свод. Цзинь Гуаншань домогается Яньли — жены своего сына, матери внука! — и ни госпожа Цзинь, ни Цзинь Цзысюань ничего не могут с этим сделать. Да и, в самом деле, что бы они могли?! Глава ордена, муж и отец поступает так, как считает нужным… Что он сам может? Кроме как ворваться в Башню Карпа и попытаться отходить главу Цзинь кнутом? — Глава? — окликнул кто-то из сопровождения, и Цзян Чэн понял, что застыл, поставив ногу на меч. Что удержало его от команды «Планы изменились, летим в Ланьлин», он не знал. Благоразумие? Страх? Он наверняка сможет легко попасть на встречу с Цзинь Гуаншанем, а вот что потом? Этот человек не просто так возглавляет орден. Судя по письмам Яньли, Ланьлин Цзинь — то еще ведерко с крысами и гадюками, если ты слаб, тебя сожрут. Цзинь Гуаншань единственный, удержавшийся на посту и уберегший свой орден от прямого столкновения с Вэнями. Он умен, хитер и вдобавок заведомо заклинатель не из последних. Что будет, влети Цзян Чэн к нему в окно с обвинениями и Цзыдянем в боевой форме? Будет или — если повезет — труп главы Цзинь и чудовищный скандал на всю Поднебесную, и Яньли никак не станет проще, если ее брат убьет ее свекра; или же будет покушение на убийство, откровенное, без оправданий… и тогда Яньли придется совсем худо, и ни муж, ни свекровь ее не защитят. И Пристань — в любом случае Пристань останется без главы, потому что ни при каком раскладе такого преступления Цзян Чэну не спустят. Даже понимая его причины — не спустят. Наследника у него нет, и Юньмэн, не успеют остальные моргнуть, отойдет под крыло добрых друзей — ордена Вэнь… Что же делать. Что же делать. Он не помнил, как летел в Цишань в тот раз. Едва сознавал себя, проходя знакомым коридором, произнося приветствие, опускаясь на колени, исполняя все, что вменялось ему… — Что у тебя случилось? Вопрос был не тот, что он привык уже слышать, и это немного вернуло Цзян Чэна к реальности. Глава Вэнь смотрел на него, чуть склонив голову, с нескрываемым интересом и без малейшего сочувствия. — Неприятности позднерожденного не стоят внимания Бессмертного Владыки, — ответил Цзян Чэн не задумываясь. И споткнулся в конце фразы. Он не мог сделать с Цзинь Гуаншанем ничего, чтобы не поставить под удар сестру. Но глава ордена Вэнь — мог. Глава Вэнь мог сделать вообще что угодно. — Мне любопытно, — «подтолкнул» Вэнь Жохань. И блюсти честь, скрывая беззаконие в семье сестры, не было уже смысла: какая перед лицом Владыки могла оставаться честь у главы Цзян?! Но если просить Владыку о помощи… Цзян Чэн не обольщался: он и так принадлежал Вэнь Жоханю чуть менее чем целиком. Ему нечем было расплатиться за настолько грандиозную услугу. — Я никому не скажу, — уже совсем по-мальчишески подбодрил его глава Вэнь — азарт так и мерцал в темно-вишневых глазах. И успевший уже подняться Цзян Чэн вновь опустился на колени. В конце концов, терять ему было больше нечего. Рассказ уложился в пять фраз. Цзян Чэн смотрел в пол и чувствовал, как холодеют скулы по мере того, как тянется молчание. Конечно, какой интерес главе Вэнь в том, что его старый союзник воспылал желанием к своей невестке… — Я могу решить этот вопрос для тебя. Цзян Чэн вскинул голову. Вэнь Жохань мечтательно улыбался, глядя мимо него. Так мог бы улыбаться тигр, учуявший подраненного оленя. — Хочешь, чтобы я сделал это? Твои сестра и племянник… не пострадают. Звучало это… опасно. Так, словно все остальные, исключая Яньли и А-Лина, пострадают непременно — и очень сильно. Но кого было Цзян Чэну жалеть в Башне Карпа, которая не могла защитить свою молодую госпожу?! — Я… хочу. Если Бессмертный Владыка соизволит… но… — слова не шли на язык, но он все же заставил себя сказать: — Как позднерожденный сможет расплатиться за благодеяние? Смертоносная улыбка обратилась к нему. — О, не бери это в голову. Мне нравится делать тебе подарки. Теперь поднимись, приведи себя в порядок и сядь, — Вэнь Жохань указал глазами на другое кресло, попроще — но не настолько, чтобы сидеть в нем было бы унизительно для главы ордена и гостя. Он протянул руку и щелкнул по большому металлическому шару, покоившемуся на столе на резной поставке. Сам шар не издал ни звука, зато где-то в недрах Знойного дворца родился низкий звенящий гул. — Мэн Яо ко мне, — распорядился Вэнь Жохань и огладил шар ладонью. Гул смолк. — Там талисман перемещения, немного измененный. Перемещает лишь голос, — наверное, Цзян Чэн не сумел сдержать изумления и потому удостоился разъяснений. — Измененный талисман? — О да. Встречаются таланты, способные… улучшить некоторые вещи, доставшиеся нам от предков. Ах, и вот один из них. В беззвучно отворившуюся дверь проскользнул невысокий молодой человек и замер в поклоне. Что-то резануло Цзян Чэну глаз в его фигуре, и какое-то время он не мог понять, что именно, пока, повинуясь жесту главы Вэнь, молодой человек не распрямился и не подошел. Он сильно хромал, прятал в рукаве левую руку и странно держал голову — чуть повернув и наклонив. Правый глаз его закрывала косая челка, придавая приятному, даже очаровательному лицу хитроватый оттенок. — Мэн Яо прибыл по велению Бессмертного Владыки. Приветствую главу ордена Цзян. Взгляд у молодого человека был очень внимательный и в то же время — скользяще-уклончивый, будто он стремился разглядеть все наилучшим образом, но старался не докучать другим пристальным рассматриванием. Как у Юйцзина, подумал Цзян Чэн и незаметно вздохнул. С губ главы Вэнь так и не сходила улыбка. — Что ж, Мэн Яо, твое время пришло. Проверим, хорошо ли ты усвоил преподанное тебе. Глава ордена Цзян поделился со мной опасениями, что известное всему свету сладострастие главы Цзинь может навредить молодой госпоже Башни — сестре главы Цзян. Если ты сумеешь сделать так, чтобы молодая госпожа могла без всяких тревог наслаждаться своей семейной жизнью — счастливой, насколько мне довелось слышать, — с тобой будет не только мое расположение, но и благодарность Юньмэн Цзян. Отправляйся сегодня же. Бумаги тебе передадут. Человек, названный Мэн Яо, легко поклонился. Чересчур уж легко. — Поручение Владыки будет выполнено. Может ли Мэн Яо взять с собой в Ланьлин слугу или иного спутника? — Ах, тебе нужен твой ручной скорпиончик? А-Ян, кажется? Забирай. Вэнь Жохань замолчал, но Мэн Яо остался неподвижен, словно ждал чего-то еще. — Если пожелаешь остаться в Башне после того, как все сделаешь, можешь оставаться, — негромко и очень-очень мягко добавил глава Вэнь. — Но если сочтешь, что спать на золоте жестко, возвращайся. Твой дом останется за тобой, и твои допуски я не отзываю. — Бессмертный Владыка бесконечно милостив, — губы Мэн Яо тронула чуть заметная улыбка. — Дозволено ли ничтожному спросить?.. — Спроси. — Что станется с договором, заключенным обо мне с… — он запнулся, бросил короткий взгляд на Цзян Чэна, — известным Владыке человеком? — А что меняется из-за твоего переезда? — весело удивился глава Вэнь. — Печатям все равно, кто из вас на котором конце Поднебесной. В Ланьлин ему путь короче — пусть навещает тебя чаще, если ему приличия позволят. Я не против. Мэн Яо склонился глубже. — Ничтожный благодарит. Прошу позволения удалиться и приступить к сборам. — Ступай. С тобой мои надежды на благоприятный исход предприятия, Мэн Яо. Не подведи меня и главу Цзян тоже. Три шага спиной вперед — Мэн Яо уходил, как полагалось бы покидать императора. Затем у двери он развернулся — неловко, слишком сильно, — взметнулись одежды и волосы, и Цзян Чэн понял: у молодого человека не было правого глаза и левой кисти. И, кажется, с правой ногой тоже было что-то сильно не в порядке… — Деревянная, — кивнул Вэнь Жохань, когда за Мэн Яо закрылась дверь. — Нога у него, я имею в виду. — Кто это?! — не удержался Цзян Чэн и прикусил язык: очень уж невежливым вышел вопрос. Но Вэнь Жохань словно не заметил. — Мэн Яо? Один из незаконных отпрысков Цзинь Гуаншаня. Не доводилось слышать историю, как к главе Цзинь явился мальчик, представившись его сыном, а его пинком спустили с лестницы? Вот это он и есть. — А почему он… так сильно пострадал? — О. Совершил ошибку — укрывал одного важного беглеца и попался на этом. Всем нам повезло, что его не убили сразу, а решили в назидание другим нарезать ломтиками… В итоге у меня есть замечательный выгодный договор с тем беглецом и очень умный, памятливый и злой слуга, который сейчас поедет спасать твою сестру и делать главе Цзинь больно и обидно. Если Сюаньу могла бы выглядеть довольной, она смотрелась бы точь-в-точь как Вэнь Жохань сейчас. — После того, как его… нарезали ломтиками… вы ждете, что он будет верен вам?! Глава Вэнь рассмеялся. — А если он не будет, одному дорогому для него человеку станет очень плохо. А дальше самому Мэн Яо станет очень плохо, хотя об этом он еще не знает. Да и потом… Как думаешь: золотое ядро, образование как у наследника клана, возможность занять место в списках отцовского рода — достаточная плата за ногу, руку и глаз? Для человека, выросшего в ивовом тереме? А впрочем… как я мог забыть, ты все то же самое такому же страдальцу обеспечил просто по доброте душевной. Ты очень добродетельный господин, Ваньинь. Сказочно добродетельный. Я мог бы устыдиться за то, что творю добро из корысти… но не стану, пожалуй. Цзян Чэн отвернулся, пытаясь спрятать пылающие щеки. Добро он сотворил, как же. — Что же должен сделать Мэн Яо в Ланьлине? — Что сможет. Но ты не беспокойся. Может он очень многое… Что ж, сегодня даже не зову тебя на ложе, тебе явственно не до того. Ступай, следи за новостями из Башни Карпа и на время забудь, что встречал Мэн Яо. И Цзян Чэн ушел, ошеломленный настолько, что даже позабыл спуститься к Вэй Усяню.