Водоворот

…В последующие несколько месяцев Цзян Чэн очень отчетливо осознал: он никогда не представлял себе, как выздоравливают после тяжелой болезни обычные люди. Заклинатели почти не болели, а если бывали ранены, то или погибали в пределах нескольких дней, или самое большее за луну оправлялись от всего, что их не убило. Цзян Чэн настолько привык к этому, что никак не мог уложить в голове: Вэй Усянь не станет прежним ни завтра, ни через неделю, ни даже полгода спустя. Сначала он бегал в комнату, где Усяня разместили, едва ли не каждую стражу — чтобы всякий раз натыкаться на лекарское «нет, еще не очнулся». Затем, когда на следующий день тот все же пришел в себя, выяснилось, что ни повернуть головы, ни сказать что-то внятное он не в силах. Да и понимал ли, что ему говорят, оставалось под вопросом. Еще с неделю Вэй Усянь спал, как младенец, пробуждаясь на полстражи в сутки, чтобы выпить воды, рисового отвара или слабого бульона. Потом время бодрствования его стало расти, и он определенно начал узнавать Цзян Чэна, улыбался с усилием, потешно округлил глаза, когда ему повторили в десятый раз, что его золотое ядро на месте, но трогать его сейчас нельзя даже вполмысли. Месяц потребовался, чтобы из вялых движений губ начали получаться отчетливые слова. Три — чтобы отчаянным напряжением всех сил, цепляясь за край кровати, Вэй Усянь сумел сесть. После этого ему дозволили обращаться к золотому ядру, и выздоровление пошло быстрее. Однако только на восьмой месяц пребывания в Пристани Вэй Усянь смог сам выбраться на галерею, опоясывающую крыло резиденции, где он жил, и лишь на девятый — вынуть из ножен меч. Просто вынуть: ни о какой работе с ним речь пока не шла. Цзян Чэн, разумеется, и хотел бы — не мог проводить с Вэй Усянем все дни. Но он не хотел: неспособность помочь терзала его ядовитыми клыками, а стыд и растерянность не давали толком рассказать, что происходило, пока старший ученик ордена спал в обсидиане. Вэй Усянь вывалился сюда из времени, когда гордость Цзян Чэна не была еще втоптана в грязь, и глубину этой самой грязи Цзян Чэн очень хорошо ощущал при каждой попытке разговора. Яньли, занятая малышом, прилетала трижды и ненадолго. Ей было проще: всякий раз она видела улучшения в состоянии Вэй Усяня, а сама выглядела спокойной и если не счастливой, то, по крайней мере, довольной жизнью. Цзинь Цзысюань, самовлюбленный павлин, оказался на деле не таким уж паршивцем и поначалу жену хотя бы уважал, как предписывает обычай — а может, это старшая госпожа Цзинь как следует клевала его в голову, — а потом, видимо, разглядел или почувствовал, насколько ему повезло. Кроме того, глава Цзинь обожал своих детей до потери соображения — и определенно не мог не любить их мать. При Цзысюане в Башне вообще воцарилось какие-то сплошное (глуповатое на вкус Цзян Чэна) семейное счастье, засосавшее даже Цзинь Гуанъяо — иначе с чего бы он разыскал и приволок в Ланьлин еще одного сводного брата, внебрачного отпрыска Цзинь Гуаншаня по имени Мо Сюаньюй. Дать ему фамилию Цзинь было нельзя, поскольку отец его уже отправился на перерождение, но парню, кажется, и так жилось неплохо. Обширному клану Цзинь было нетрудно прокормить еще хоть с дюжину ублюдков прежнего главы, лишь бы нынешний не возражал — а он не возражал. Так что Яньли появлялась в ореоле тихого, но безупречного благополучия, окружала Вэй Усяня нежной заботой, светилась от радости при виде того, как он сам ест или произносит больше десятка фраз за один раз, — и улетала обратно в Башню, а Цзян Чэн оставался с полубеспомощным, но твердо намеренным окончательно восстановиться Вэй Усянем, и чем дальше, тем больше ему было от этого не по себе. К счастью, дел у главы ордена хватало, и случалось так, что он не заглядывал к Вэй Усяню неделю кряду. Тот, кажется, не обижался — сам был очень занят: гнал себя к выздоровлению со всей имеющейся дури. В Пристани немного осталось тех, кто помнил Вэй Усяня, поэтому и заклинателей, и слуг поражали разом и упорство его в медитациях и упражнениях, и дурацкие шутки, и способность пить не пьянея. Цзян Чэн и сам отвык от всего этого и порой недоумевал, как же он вообще терпел рядом с собой великолепного, но совершенно несносного друга. Как его терпели родители и все вокруг. Собрание кланов в тот год проходило в Безночном Городе, и когда окончились самые утомительные заседания, Цзян Чэн по привычке ступил на лестницу, ведшую в подземелья. Запнулся на третьей ступеньке: а куда, собственно, он идет? Там ничего больше для него не было. А время — было, и он отправился в одиночку бродить по улицам, впервые глядя на город не с меча и не из окон Знойного дворца, а так, как глядят на него жители. Стояла осень. В Цишань она приходила рано и оставалась надолго, раскрашивала горные склоны желтым и рыжим, превращала плющ на стенах усадеб в изысканные алые гирлянды, носила по переулкам ароматы дыма, жареного мяса, лунных пряников и фруктового вина. Безночный Город совсем не походил на Пристань Лотоса, и Цзян Чэн даже удивился, почему же он никогда раньше не гулял здесь. Было чуждо, красиво и интересно. В нижний город он не пошел — это было долго, да и заблудиться казалось легче легкого. Кружил по кварталам знати, опоясывающим Знойный дворец. В некоторых усадьбах ворота были распахнуты, позволяя заглянуть внутрь; из заведений доносилась музыка и веселые голоса. Знакомую юньмэнскую мелодию он услышал издалека и пошел на звук. Музыкант играл на эрху, и играл искусно: песня из печальной превращалась в плясовую и обратно, и казалось, что так и должно быть… То была не харчевня — чья-то небольшая усадьба, со столь густо заплетенными плющом воротами, будто их и вовсе не закрывали никогда. Во дворе горели фонари, стоял стол с закусками, и несколько человек расположились вокруг, слушая музыканта. Тот как раз закончил играть, перехватил инструмент за тонкую шею и свободной рукой потянулся за вином. Цзян Чэн, остановившийся в воротах, вздохнул и шагнул назад — не соваться же на чужую пирушку с вопросом, откуда в Цишане так хорошо знают юньмэнскую песню, — когда музыкант заметил его и окликнул: — Эй, кто там? Что мнешься у дверей, входи, мы не кусаемся! Пьян он был, судя по голосу, преизряднейше, и странно, что это совсем не мешало ему играть. Уйти молча теперь было невежливо, и Цзян Чэн вышел в свет фонарей, наметил поклон и собрался было извиниться… — Господин? То есть… это вы? На самом деле? Голос музыканта дрогнул, эрху глухо стукнула оземь. Цзян Чэн вскинулся, поймал пристальный взгляд ярких зеленых глаз. — Юйцзин?! — Ого, вот так встреча, — проговорил-пропел один из сидевших за столом и, не вставая, развернулся с поклоном. — Приветствую главу ордена Цзян, что бы он тут ни позабыл. И Цзян Чэн окончательно растерялся, потому что это был Цзинь Гуанъяо собственной персоной. Другие люди тоже кланялись и здоровались, а Юйцзин подошел, пошатываясь, и заглянул Цзян Чэну в лицо так, будто и мечтал о встрече, и ничего от нее не ждал хорошего. — Глава ордена Цзян, — повторил он полушепотом. — И ведь я тогда даже не знал… Он, наверно, развил все же какие-то духовные силы — выглядел прекрасно, но на свои тридцать или сколько ему там теперь было. Не юноша. Взрослый мужчина. Золотая пудра и краска на губах сделали бы его сейчас не красивым, а смешным. — Юйцзин, — повторил Цзян Чэн беспомощно. Они так ни разу и не встретились после того, как юноша из дома удовольствий вернулся в лоно родной семьи, а если Вэнь Сюй говорил правду, возвращение это вряд ли было ко всеобщему удовольствию. Но исправить ничего было нельзя, Юйцзин канул в клан Вэнь, как в темное озеро, и не давал о себе знать, и спросить было некого, не Вэнь Жоханя же… — Ты… как ты здесь? Словно они полгода назад расстались. Ох, как же глупо. Юйцзин хлопнул ресницами и коротко рассмеялся. — Я… а, я? Хорошо… Наверное, хорошо. Это важно? Может быть, господин… то есть глава ордена Цзян… не окажете честь выпить с нами? — Не отказывайтесь, глава Цзян, — позвал от стола Цзинь Гуанъяо. Он выглядел так расслабленно, будто был здесь хозяином, и Цзян Чэн припомнил, как глава Вэнь говорил, что дом Мэн Яо останется за ним… может, это и есть его дом? Что они тут празднуют, какая связь между Юйцзином и Мэн Яо… Ошарашенный, он позволил усадить себя за стол, принял из рук Юйцзина чарку. Осеннее вино со вкусом поздних слив и пряностей — в Юньмэне было не сыскать такого. — Нравится? Еще? — Еще, — согласился он. Юйцзин суетился вокруг, сочетая подобострастие мальчика для утех с грациозностью потомка знатного рода. Все-таки его тут явно учили, воспитывали, не бросили на произвол судьбы и не затолкали в пыльный закуток, чтобы не попадался на глаза… Цзинь Гуанъяо сидел, облокотившись на стол, и не сводил с порхающего Юйцзина глаз. Решившись, Цзян Чэн задержал пальцы Юйцзина в своих. — Расскажи же, как ты живешь здесь. Меня упрекали в легкомыслии, когда я привез тебе в Безночный, во вмешательстве в дела чужого клана… С тобой все в порядке? — Можно и так сказать, — согласился Юйцзин и не отнял руки. — Отцу и матери я… не слишком угоден, но наследник Вэнь приказал наставникам заниматься со мной, у меня есть жилье, содержание… друзья, — он обвел коротким взглядом собутыльников, которые потихоньку сгрудились у другого края стола: не мешали беседе. — И брат. Братик замечательный, я его люблю, а он… — Он тебя тоже, — тихо договорил Цзинь Гуанъяо. — И скоро он прибежит рассказывать, что час поздний, хватит пить и нужно идти домой. На «хватит пить» он едва заметно нажал. Не для Юйцзина, понял Цзян Чэн. — Пью, пока могу играть и не фальшивить, — Юйцзин рассмеялся и, подхватив бутылку, припал губами к горлышку. — Вино вкусное. Правда же, глава Цзян? — У тебя есть меч? — спросил его Цзян Чэн. — Меч? Конечно! Красивый такой. Я даже немного могу летать! От ворот до рынка. Только я высоты боюсь. Поэтому по-настоящему не получается. У братика получается, хотя он маленький… Пить Юйцзину определенно больше не стоило, но Цзян Чэн не представлял, как его остановить — да и имеет ли он право останавливать. А еще их пальцы так и оставались переплетены, и от этого было неловко и даже страшновато: как будто десять лет спустя Юйцзин все еще держался за него как за единственную возможную опору. Как будто другой у него здесь, в ордене Вэнь, так и не нашлось. Цзинь Гуанъяо отвернулся, вполголоса заговорил с другими гостями. Вероятно, намекал, что вечеринка окончена, потому что почти сразу они стали один за другим раскланиваться и прощаться. — Вэнь Юйцзин, ты мог бы показать гостю дом. — Но это твой дом, Яо-гэ… — А у меня нога болит, — беспечно заявил Цзинь Гуанъяо и устроился поудобнее на скамье. Это был даже не намек, а вполне различимый приказ. Цзян Чэн не стал сопротивляться, когда Юйцзин потянул его за собой, и почти совсем не удивился, когда за первой же дверью его увлекли в страстное объятие. — Господин, я так рад! Так хотел увидеть вас снова… — Ты мог бы написать мне, — на губах оседала теплая влага со вкусом вина. — Вы же мне имени своего так и не назвали. Яо-гэ потом рассказал, кто вы… но это было уже через много лет, как бы я осмелился! Я думал, надоел вам… — Нет! Совсем нет. Я беспокоился о тебе, но… Юйцзин, ты много выпил. Ты уверен, что это нужно? Жадные ласки, трепещущее от желания тело, прижавшееся к нему, — не сказать, чтобы Цзян Чэну было неприятно, совсем напротив, но все-таки — здесь ведь был не дом удовольствий, да и сам Юйцзин давно покинул такой дом… — Пожалуйста! Пожалуйста, я хочу… с вами… хоть раз! Я так скучал, я же теперь могу это сказать, да? Во сне вас видел… пожалуйста, господин, сделайте… что-нибудь со мной… Такая страсть больше пугала, чем воспламеняла. Цзян Чэн едва не поддался искушению оттолкнуть льнувшего к нему пьяного в хлам Юйцзина, удрать и надеяться, что, проспавшись, тот ничего не вспомнит. Но во дворе сидел Цзинь Гуанъяо, миновать его незамеченным не было никакой возможности, а смалодушничать таким образом на глазах у этого человека — у любого, но этого в особенности! — казалось немыслимо. На счастье, Цзян Чэн вспомнил, что не имеет обыкновения таскать в рукавах ароматное масло на случай внезапного припадка страсти. Это он и объяснил, как мог, ублажая Юйцзина руками. Тому понадобилось совсем немного; излившись Цзян Чэну в кулак, он блаженно обвис у него в объятиях, то ли теряя сознание, то ли проваливаясь в хмельной сон, и осталось только сложить его на пол и тихо выбраться из дома, вытирая пальцы платком. Цзинь Гуанъяо так и сидел у стола, медленно потягивая вино. — Сводничаете, второй господин Цзинь? — не удержался Цзян Чэн от колкости. — Вы очень особенный человек для Юйцзина, глава Цзян, — невозмутимо отозвался Цзинь Гуанъяо, не меняя позы и даже не глядя на Цзян Чэна. Был ли и он так же жестоко пьян, как Юйцзин? Если да… За прошедшие годы Цзян Чэн не так много общался с Цзинь Гуанъяо, но все-таки довольно, чтобы составить мнение о нем. Брат главы Цзинь был умен, хитер, искусно притворялся слабым и безобидным, жертвой обстоятельств, вызывал жалость там, где ему было это нужно, и уважение — там, где не считал нужным скрывать свои, вполне многочисленные, таланты. Он часто бывал на Собраниях кланов вместе с братом, а бывало, что и замещал его, и говорил всегда дельно. Он не входил ни в какие списки молодых господ и завидных женихов, потому что никогда не выступал на состязаниях: там не было места калеке; но в охотах, бывало, принимал участие. Потайной клинок и умело используемые талисманы — Цзинь Гуанъяо, с точки зрения Цзян Чэна, стоял вровень с прославленными заклинателями своего времени, не исключая и его самого. Чему бы Мэн Яо не учили в ордене Вэнь — он оказался достойным учеником, невзирая на увечье. Кроме того, его любили А-Лин и А-Шу, а он с готовностью возился с племянниками, подарил А-Лину щенка и научил А-Шу метать в цель шпильки для волос — старшая госпожа Цзинь очень гневалась, но и Яньли, и Цзян Чэн сочли это умение весьма полезным для девочки. Мало ли что бывает. А еще Цзян Чэн никогда раньше не видел, чтобы Цзинь Гуанъяо выпил за вечер больше одной ритуальной чарки. — Почему я… особенный? Пустым рукавом Цзинь Гуанъяо указал ему на скамью и вино. — Тот, кто вырвал человека из захолустного дома удовольствий и бросил в объятия могущественнейшего из кланов как родного сына, не может не быть особенным, — он приветственно поднял чарку, осушил ее одним глотком и налил себе еще. Прислуживать здесь было некому, так что Цзян Чэн сел и наполнил свою чарку сам. — Кроме того, с его слов вы, безымянный господин, были ему лучшим «старшим братом», какого можно пожелать, — нет, он точно был пьян, на трезвую голову такие разговоры не ведутся. — Он вспоминал вас всякий раз, когда жаловался на здешних нерешительных и глухих к уговорам мужчин. — Вам жаловался, второй господин Цзинь?! — Так вышло. Мы с ним одного поля ягоды, вы забыли разве, глава Цзян? Цзян Чэн влил в себя вино, не чувствуя вкуса. — Забыл, — сознался он совершенно честно. Ему говорил и глава Вэнь, что Мэн Яо вырос в зеленом тереме, и позже по Ланьлину ходила история о том, что матерью второго молодого господина была известная одно время певичка Мэн Ши из Юньпина… Но для Цзян Чэна первостепенную важность имело расположение к этому человеку Яньли — и то, что Мэн Яо был послан ее спасать, облеченный доверием Вэнь Жоханя. По правде сказать, он бы и той хулицзин поклонился, которая свела в могилу Цзинь Гуаншаня, не только что сыну шлюхи, хоть тот в итоге и оказался не у дел… Цзинь Гуанъяо покосился на него странно. — Вы очень хороший человек, глава Цзян. Как и ваша досточтимая сестра. — Почему из ваших уст это звучит как ругательство?.. Короткий смешок смешался с вечерним ветром. — Отнюдь не хотел никого оскорбить. Мало кто чистосердечно забывает подобные вещи. Ах, а вот и младший господин… В воротах появился мальчик лет десяти или немного постарше. Детское личико еще не показывало явного семейного сходства, и глаза были темные, а не зеленые, но все-таки не узнать в нем того самого брата, упомянутого Юйцзином, было невозможно. — Господин Цзинь, господин… — не зная имени Цзян Чэна, мальчик просто поклонился ему. — А где?.. — Спит в доме, — ответил Цзинь Гуанъяо. — Скажи матушке, что Юйцзин переночует сегодня у меня, А-Юань. — Он опять напился, да? — похоже, Вэнь Юаня это всерьез расстраивало. — Не сильно. У него сегодня счастливый день. Беги, малыш, здесь все хорошо. Мальчик еще раз поклонился и почти мгновенно растворился в полосах света от фонарей, заливавших улицу рыжиной. — Думал, родители не рады Юйцзину, — слегка растерялся Цзян Чэн. — Ох, нет, я так не сказал бы. Поначалу, быть может… все были растеряны, да еще наследник Вэнь страшно злился, а это никому не добавило душевного равновесия. Но позже они нашли общий язык. Тут в другом дело. Юйцзин не признает иных ветров, кроме южного, и предпочитает вдобавок не рвать цветы, а дарить. А он ведь сын родовитой семьи, по праву рождения может даже наследовать главе Вэнь, если тому придет такая блажь. Мало кто рискует ответить ему взаимностью, здесь это может привести к громкому и неприятному скандалу. А к парчовым домам Юйцзин на выстрел не подходит. Поэтому его любовные связи… — Цзинь Гуанъяо неопределенно покачал чаркой, — родители их не одобряют, Юйцзин злится, расстраивается и пьет, этого снова не одобряют… Он в самом деле очень по вам тосковал, глава Цзян. — Я постараюсь больше не попадаться ему на глаза. Решение это могло быть поспешным, но Цзян Чэн всей душой чувствовал, что оно верное. Ни ему самому, ни Вэнь Юйцзину не нужна была такая связь. Письма — пожалуйста, он будет писать, чтобы Юйцзин не думал, что его бросили и забыли; но никаких весенних игр. Разумное посещение зеленых теремов не оскорбительно даже для законной супруги, но вот если Вэнь Жохань узнает — а он непременно узнает, — что, покинув его постель, Цзян Чэн забавляется с его младшим родичем… Это было совершенно недопустимо, немыслимо. Цзинь Гуанъяо усмехнулся: — Похвальное здравомыслие, глава Цзян. Или милосердие? Ах, да как бы то ни было. Когда ты сам — чья-то игрушка, своих лучше не заводить. — Игрушка?.. Может, Цзинь Гуанъяо просто напился и оттого дурно выбирал слова, но это снова звучало как оскорбление. — Разве нет? — Порыв ветра раскачал фонари, и огненные блики метнулись в единственному глазу собеседника. — Прошу простить мне дерзость. Я полагал, что вы не женитесь и не заводите наследников из тех же соображений, что я… — И глава Лань также? — выпалил Цзян Чэн и по тому, как дернулся Цзинь Гуанъяо, понял, что попал в цель. — Вы знаете, — если возможна злая улыбка, то это была она. — Что ж, вы — любимая игрушка. Неудивительно, что Владыка подкидывает вам самые лакомые секреты. Цзян Чэн постарался поверить, что его пробрало сейчас холодом из-за ветра. — Разве вас он недостаточно ценит, второй господин Цзинь? Вам позволено жить там, где вы сами выберете, наслаждаться высоким положением, и за провал с заданием вас не покарали… — Провал?! — Цзинь Гуанъяо, как раз отпивавший вина, подавился и закашлялся. — Глава Цзян, вы… да неужто вы… ладно малые кланы, но вы — поверили в хулицзин, заевшую клан Чан и закусившую моим почтенным батюшкой?! — Не то чтобы, — легко солгал Цзян Чэн, радуясь, что можно прикрыть лицо чаркой. — Но других объяснений все равно не было. Или… или хулицзин была на деле скорпионьей породы, и звали ее А-Ян? Имя это всплыло из памяти одно-одинешенько: Цзян Чэн не представлял себе, кто такой «ручной скорпиончик», которого Мэн Яо хотел взять с собой в Ланьлин. — О, что вы, глава Цзян, откуда же этому не слишком опытному заклинателю знать имена и родословные оборотней, — со смехом пропел Цзинь Гуанъяо — а во взгляде его не было и тени улыбки. — Поразительно, что вы вспомнили А-Яна. Вы же его видели-то, может, раза два среди ланьлинских приглашенных заклинателей… Цзян Чэн вообще не помнил А-Яна в лицо, но не стал возражать. — Что же с ним сталось потом? — Ах, он увлекся каким-то странствующим заклинателем, и это было последнее, что я о нем слышал, уже тому лет восемь… Глава Цзян, беседа наша приятна во всех отношениях, но в полночь в Знойном дворце запрут двери, и вам придется коротать ночь где-то еще, а в моем доме, увы, уже расположился Вэнь Юйцзин. Лучше бы вам выпить со мной напоследок и поторопиться в расположение вашего посольства. Хотите бутылку с собой? Цишаньское осеннее вино вы больше нигде не попробуете. И Цзян Чэн не стал отказываться, взял высокогорлую бутылку, так не похожую на пузатые кувшины, в какие разливали вино в Юньмэне и Гусу. Дома он угостил Вэй Усяня, но тому не понравилось. — Дым, осенняя прель и переспелые сливы. Разве можно сравнивать с «Улыбкой Императора»! — Закажу для тебя, — пообещал Цзян Чэн и отобрал бутылку. — А это сам выпью, раз ты такой придира. — Да ладно, Цзян Чэн, ну как это тебе вообще нравится что-то цишаньское! — и Вэй Усянь воинственно взмахнул мечом. Стоило ему взяться за Суйбянь, и он на поправку даже не пошел, а помчался шагами в тысячу ли. Цзян Чэна не было пять дней, и за это время от вялых попыток исполнить начальные защитные стойки Вэй Усянь перешел к сложным и долгим связкам, обещая уже до Нового года полностью вернуться к прежней форме. — Не все, что исходит из Цишаня, плохо, — буркнул Цзян Чэн. Вэй Усянь с досадой загнал меч в ножны. — Знаешь, мне рассказали, что тут было после… ну, после. Они выплатили цену крови? А ты взял! Я думал, ты будешь сражаться до конца… Как Цзян Чэн его не ударил, он не понял сам. — Чем?! Чем мне было сражаться?! — заорал он, вскакивая. Вино с запахом осени плеснуло на стену. — У меня не было даже меча! У меня клана не было! Только сестра в Мэйшане и ты в Безночном, в камне этом кровавом! — Не знаю! — крикнул в ответ Вэй Усянь. — В глотку бы ему вцепился, Владыке Бессмертному! — А я пробовал. Ярость угасла так же быстро, как вспыхнула. Он пробовал — в глотку. И что случилось потом, помнил слишком хорошо. Они угрюмо помолчали, сидя бок о бок. Вэй Усянь вздохнул, забрал бутылку из рук Цзян Чэна и отхлебнул, кривясь. — Ладно. Я понимаю. Ты глава ордена. Ты должен был сберечь все, что осталось. Но потом? Почему никто не воевал с Вэнями, кроме Не? Почему никто не попытался убить Вэнь Жоханя? Что такое со всеми случилось, Цзян Чэн? Со мной случился ты, промолчал Цзян Чэн. С Лань Сичэнем — Мэн Яо. С Цзинь Гуаншанем — тоже Мэн Яо, а с Цзысюанем — Яньли и дети. С Не Хуайсаном — поражение в войне и гибель брата. Ничто из этого не было оправданием бездействия. Просто лишило их всех воли к сопротивлению, как одна-единственная игла в руках лекаря может обездвижить сколь угодно сильного заклинателя. — Хорошо. Ты не можешь пойти против него, ты же на верность присягнул, да? Эх… Нет, я не осуждаю, не думай! Я видел, сколько в Пристани осталось старых адептов. Но, Цзян Чэн, я-то ни в чем Вэням не клялся! Поэтому я восстановлюсь окончательно и найду способ убить главу Вэнь. Без него орден Вэнь погрязнет в ссорах и сварах, и остальные смогут… — Вэй Усянь, заткнись. Ты не сможешь его убить. Это… — хватка незримой руки, удар о пол, кровь, наполнившая рот… — это и вовсе невозможно, наверное. Он не зря зовется Бессмертным. — Что ж, остается достичь невозможного! — неугомонный Вэй Усянь вскочил, подбросил и поймал меч. — Или мы не два героя Юньмэна?! Я возьму на себя Владыку, а ты — все остальное! Мы с Лань Чжанем справились с Сюаньу — неужели с тобой мы не справимся с чем угодно! Цзян Чэн смотрел на него снизу вверх — на гибкую фигуру, очерченную солнцем, с задорно растрепавшимися волосами, на меч в руке, вскинутый как для боевого приветствия или клятвы, — и ему казалось, что это его собственная юность восстала из каменного гроба. Восставшее из могилы нужно упокаивать… — Не надо, Вэй Усянь, — сказал он и сам испугался, как глухо и тускло прозвучал его голос. — Если ты попытаешься и у тебя не выйдет, за это заплатит весь наш орден. — Тогда… выгони меня из ордена, Цзян Чэн. — Неожиданно Вэй Усянь заговорил очень серьезно. — Объяви всему свету, что я больше не имею отношения к Юньмэн Цзян. Если я потерплю поражение, Пристань будет не при делах. А если у меня получится, всегда сможешь принять обратно! — Дурак. Ни за что! — Да кто тут дурак? Разве плохой выход? — Не хочу ничего об этом больше слышать, — отрезал Цзян Чэн, поднялся и ушел на причал допивать вино в одиночестве. Он знал, что Вэй Усянь за ним сейчас не пойдет — но знал также, что впредь ему не видать покоя: от идеи отомстить тот не откажется. За следующие полгода они поссорились на эту тему раз пять или шесть, пока наконец Усяню не надоело. Он завел себе мастерскую и месяцами пропадал там, то и дело предъявляя ордену всякие штуковины: амулеты, новые или переделанные талисманы, даже плащ-невидимку — правда, невидимость требовала такого вливания ци, что разве Вэнь Жоханю можно было преподнести этот плащ в дар. Они ездили в Ланьлин — в один из таких визитов Вэй Усянь познакомился с Цзинь Гуанъяо. Выслушал вкратце его историю — ту, что была известна всем, — притих на несколько дней, а в следующий же приезд в Башню Цзян Чэн с изумлением узнал, что Вэй Усянь, оказывается, придумал для Цзинь Гуанъяо что-то вроде перчатки, кое-как заменяющей отсутствующую кисть. — Ловкости в пальцах там пока маловато, палочки ею не взять, но чашку можно! Цзинь Гуанъяо выглядел слегка потрясенным. Цзян Чэн думал, что это мастерство Вэй Усяня произвело такое впечатление, но нет: ненадолго оставшись с ним наедине, Гуанъяо обронил: — Возможно, в семейной традиции дома Цзян с размаху и без спроса делать людям добро есть некий высший смысл, а этот малоумный неспособен его разглядеть… — Мы вам обязаны, второй господин Цзинь, — так же между прочим отозвался Цзян Чэн, и Цзинь Гуанъяо немного просветлел лицом. Видно, такое объяснение казалось ему правдоподобнее правды: Вэй Усянь сделал хорошо просто потому что мог — и еще чтобы похвастаться своим искусством. О том, что облагодетельствованный им человек дюжину лет обходился без руки и теперь вынужден был учиться пользоваться ею, к тому же несовершенной, заново, герой-изобретатель, конечно же, не подумал. Впрочем, А-Лин и А-Шу были в восторге и насели на дядю Усяня с требованием сделать еще что-нибудь, чтобы шевелилось. Цзян Чэн малодушно понадеялся, что это займет много времени. И, похоже, так и вышло: когда он улетал в этот раз в Цишань, Вэй Усянь даже не выбрался попрощаться из мастерской, где закопался уже дня три назад. Вот и хорошо, думал Цзян Чэн, поднимаясь в светлеющее утреннее небо. Еще полгода не придется ничего объяснять… …Обниматься после яростного выплеска страсти было удивительно приятно. Прежде Цзян Чэн этого не испытывал: Вэнь Жохань, бывало, на руках приносил его из пыточной или из источника, но отдыхать укладывал всегда одного, а в домах удовольствий как-то не хотелось, да и не принято было оставаться надолго, утолив чувственный голод. Сейчас же лежать, всем телом ощущая в другом человеке отголоски своего наслаждения, было невыразимо сладко. Цзян Чэн приподнял отяжелевшую вдруг руку, провел кончиками пальцев по боку Вэнь Жоханя, там, где уже ни намека не осталось на страшные следы кнута. Ощутил ту самую шелковистую нежность, почувствовал на коже тепло короткого выдоха — похоже, эта едва заметная ласка тоже оказалась уместна и хороша сейчас. Отодвигаться и уж тем более вставать не хотелось совсем. Хотелось прижаться теснее, послушать, как успокаивается после неистового соития пульс, дотронуться губами до вздрагивающей под кожей жилки… Да в конце концов, он глава ордена или нет? С какой стати он должен объясняться перед своими адептами, где он провел ночь? А хоть бы и пил с Бессмертным Владыкой, почему нет?! С Цзысюанем пьет же до рассвета, когда Собрание кланов проходит в Ланьлине и хочется поубивать половину этих надутых уродов, которым кажется, что их должны слушать и слушаться, раз они старше… С Гуанъяо как-то раз тоже засиделись, уже после неожиданной встречи в Безночном — никто и не спросил ничего. Или вот глава Лань — этот, правда, ночью честно спит, распорядок Облачных Глубин его подкашивает, но спит-то он половину ночей в Башне Карпа, а не у себя дома. Ладно, не половину, слухи преувеличивают: Цзян Чэн заставал Лань Сичэня в Башне всего с дюжину раз за все годы, что гостил там, а гостил он, брат госпожи Цзинь, часто и подолгу. Но и тут никто не удивляется и лишнего не треплет. Хотя, быть может, и треплют, просто Цзинь Гуанъяо им быстро языки укорачивает. С некоторых пор Цзян Чэн даже не сомневался, что Гуанъяо это не просто может, но и делает, если нужно. Разве только Не Хуайсан сычом сидит в Цинхэ, сам толком нигде не бывает и никого в гости не зовет, но зачем же брать пример с него, когда можно с главы Лань? — Если Владыка желает, я останусь, — шепнул Цзян Чэн, задевая губами ту самую жилку, бьющуюся под ухом. Вэнь Жохань обнял его крепче, и это было как-то по-особенному правильно. Уснули они не сразу: неторопливо ласкали друг друга, ловя губами и пальцами эхо отгоревшего желания, устраивались поудобнее в объятиях, избегая пятен масла и остывшего семени на простынях. Наверняка можно было бы перестелить постель, но для этого нужно было встать — непосильная задача для обоих. А потом Цзян Чэн открыл глаза и понял, что уже утро, а он так и нежится, прижавшись к Вэнь Жоханю и даже ногу закинув ему на бедро, и от этого внутри стало колюче-горячо — как когда от радости хочется плакать, только тут ни слезы не подступали, ни причин для особой радости вроде не было. Он чуть повернул голову, встретил взгляд Вэнь Жоханя, еще нечеткий, полный сонного тумана. Он впервые в жизни заснул и проснулся в чьих-то объятиях… Длинные ресницы опустились и поднялись, смывая дремоту. Вэнь Жохань улыбнулся, шепнул: «Доброе утро», приподнялся на локте, оглядывая их переплетенные конечности. Цзян Чэн глянул тоже — и в следующий миг они набросились друг на друга, объятые разом вспыхнувшим вожделением. Сейчас, конечно, быть «старшим братом» Цзян Чэну не предложили бы, да он и не хотел. Но Вэнь Жохань не был бы собой, не придумав что-то новенькое. — Подготовь себя для меня, — выдохнул он. — Чтобы я видел. Смотреть он любил, это Цзян Чэн знал хорошо. Всего на миг стало горячо от стыда — и тут же стыд перелился в возбуждение. Флакон масла лежал в стороне от кровати; Цзян Чэн встал и поднял его, но обратно не вернулся: шагнул к окну и, вылив на пальцы несколько густых капель, прогнулся, оперевшись на оконную раму. Резкий вздох из-за спины подсказал, что он все делает правильно. Растягивать себя, когда от ожидания и желания мутится в глазах, оказалось непросто. Хотелось закончить побыстрее, но было нельзя, а собственные пальцы внутри дразнили, но не могли принести облегчения. Цзян Чэн закусил щеку, постарался отвлечься на картину, открывающуюся из окна: Безночный Город в тени горы, резкую границу темноты и света — солнце уже поднималось над плечом вулкана, скоро оно зальет улицы внизу яростным сиянием… Где-то там, наверное, даже различимый отсюда, терялся среди других дом с двориком, заплетенным плющом… нужно будет ответить Юйцзину на последнее письмо, не забыть бы по возвращении… ах, да долго ли еще! Он думал, что услышит «иди сюда», но вместо этого ему на поясницу легла и надавила жаркая ладонь. — Ноги шире. Шире, Ваньинь. Вот так. По бедрам еле уловимым касанием прошлась легкая ткань — Вэнь Жохань набросил нижний халат, зачем… — и в раскрытое отверстие начал наконец втискиваться член. Медленно. Очень медленно. Тяжелая рука не давала двинуться, податься назад, и Цзян Чэн невольно заскулил от жажды: быстрее, быстрее же… — Так хочешь? Это славно… Держись тогда крепче. От толчка Цзян Чэна, даже вцепившегося в раму изо всех сил, бросило вперед. В облаке искр перед глазами качнулся город, и не сразу дошло: искры не от того, что багряного коня загнали в медные врата. Это внизу, в городе, что-то взорвалось. И еще раз. Фейерверк среди дня? Кто-то небрежно обошелся с порохом? — Не отвлекайся! Движение внутри было резким и мощным, точно как Цзян Чэну хотелось. Окно заволокло сизым дымом, в его облаках метались заклинатели на мечах — стража, наверное, все вдалеке, похожие на вспугнутых воробьев. Пальцы болели от судорожной хватки, но ощущений недоставало, хотелось… чего-то. Больше. Иначе. Цзян Чэн не знал, как выразить это желание, всхлипывал, мотал головой. Ему на щеку легла ладонь — приласкать ли, поддержать, — и он извернулся, поймал губами большой палец, прикусил, шалея от понимания, что можно ведь и с силой сомкнуть челюсти: как говорил сам Вэнь Жохань, это причинит боль, но не вред. В следующий миг сразу два пальца оказались у него во рту. И это было то самое, что нужно. Он облизывал, сосал, кусал, чувствуя, как струйка слюны тянется изо рта, это было бы невыносимо развратно, если смотреть со стороны, лучше любых весенних картинок… Темный силуэт возник в дыму совсем рядом с окном, лихо развернулся на мече, занося руку. Что-то у Цзян Чэна внутри разом смерзлось ледяным комом. Он не видел лица, но слишком хорошо знал движение, саму эту фигуру, эту манеру пружинить ногами, удерживая меч на нужной высоте, этот замах. Нет, Вэй Усянь, нет, нет, нет… Очередной резкий толчок лишил его равновесия, Цзян Чэн вскрикнул, давясь, и упустил миг, когда случилось все сразу. Вэй Усянь бросил то, чем замахивался, окно разлетелось, впуская дым и какую-то шипастую железную штуковину размером с голову ребенка, и одновременно самого Усяня вместе с мечом рвануло невидимой петлей, пронесло через комнату и шваркнуло в стену так, что от сотрясения осыпались осколки, еще остававшиеся в раме. Задыхаясь и кашляя, Цзян Чэн попытался выпрямиться, но рука Вэнь Жоханя сгребла его за загривок: — Мы не закончили, правда же, Ваньинь? Дым рассеивался быстро, и кое-как повернувшему голову Цзян Чэну стало видно: Вэй Усянь вяло шевелится у стены, оглушенный, Суйбянь косо вонзился в пол посреди комнаты и медленно кренится, собираясь упасть, а та железная штука, рухнувшая на кровать, она… С парадного одеяния главы Вэнь взметнулось красное. Сверкнуло каменьями, развернулось в воздухе — и на неведомую железку обрушился, оплетая ее гибким телом в пять оборотов, шелковый ажурный дракон. Вывернулся и лязгнул об пол меч, железо в драконьей хватке вздулось, как пена на бульоне, и осыпалось на постель зеленым порошком. А Цзян Чэн едва не упал, когда в нутро его вновь толкнулся янский стебель. Вэнь Жохань не считал попытку убийства достойным поводом прерывать любовную схватку. И, еле стоя на подгибающихся и разъезжающихся ногах, с членом в заднице и пальцами во рту, Цзян Чэн не имел ни малейшей возможности воспротивиться. Вэй Усяня ему видно было только краем глаза: вот он приподнялся на четвереньки, сплюнул кровь, ошалело мотнул головой… а в следующий миг рванулся за мечом — и сбился с движения, вцепился руками себе в горло, словно пытаясь разжать душащую хватку. Не прекращая мерно и сильно двигать бедрами, Вэнь Жохань проговорил насмешливо: — Разве молодого господина не учили, что невежливо врываться в чужие покои без стука? Вэй Усянь захрипел, с трудом втягивая воздух, и рухнул набок. — Что ж, зато теперь ты доподлинно знаешь, чем расплачивается глава Цзян за то, что ты жив, благополучен и можешь носиться на мече там, куда тебя не звали. Нет, смотри! Смотри, ты же завоевал право видеть. Не закрывай глаза, или я лишу тебя этой возможности навсегда. Смотри… Цзян Чэн попытался вырваться — и стало еще хуже. Как-то так он повернулся, что теперь при каждом движении по телу катилась огненная волна нестерпимого восторга. Руки не держали, он начал сползать по стене, и Вэнь Жохань перехватил его свободной рукой поперек туловища. Еще два или три толчка, вскипающий внутри шторм, требующий немедленного высвобождения, мокрые от слюны пальцы на члене — Цзян Чэну показалось, что он сам, как неведомая железка Вэй Усяня, вспенивается весь целиком и осыпается мелкой пылью сладкого бессилия. Вэнь Жохань поймал его, оседающего на пол, уложил на кресло и одним взмахом укрыл своим одеянием — чисто-белым и легким, как сливовые лепестки. Сквозь полуобморочную муть в глазах Цзян Чэн видел теперь Вэй Усяня. Тот все еще не смел закрыть глаза, только изредка моргал, и взгляд у него был остекленевший, пустой, и лицо пустое — так выглядят несчастные, у которых темная тварь выпила душу, оставив тело живой, но бессмысленной оболочкой. Стоило бы испугаться, но у Цзян Чэна не было сил. Сбылся самый жуткий его кошмар, самый страшный страх, засевший в нем ядовитой иглой с того самого дня, как он впервые оказался пред лицом Бессмертного Владыки: что Вэй Усянь увидит, как именно глава Цзян изъявляет неизменную преданность своего ордена. Сбылся — и… ничего не случилось. Небо не рухнуло на землю, Цзян Чэн почему-то не умер на месте от стыда, Вэй Усянь не отвернулся от него с презрением… пока, по крайней мере. Тайна настолько опасная, что Цзян Чэн предпочел бы умереть, чем раскрыть ее все равно кому, оказалась… бессильной навредить. Может, позже Вэй Усянь станет бушевать, набросится с обвинениями или, наоборот, оденется в ледяное молчание, оставит орден, уйдет в одинокое странствие подобно Лань Ванцзи, лишь бы не видеть своего главу, унизившегося столь безнадежно… о, и не потому ли Лань Ванцзи предпочел пути странствующего заклинателя, что знал, какова цена невмешательства ордена Лань в войну с Вэнями… Может быть, может, но это будет позже, и Цзян Чэн ощущал всем существом, как вокруг кровавой раны на месте секрета, который более не секрет, потихоньку нарастает корочка, грозящая в будущем стать броней. Сверху навалилась странная тяжесть, как если бы положили разом пару набитых травой одеял. Цзян Чэн скосил глаза: это шелковый дракон, кое-где порванный, подпаленный, в зеленых пятнах, подобрался и теперь водружал истерзанное тело на место: растекался по ткани, врастал нитками и креплениями камней, превращаясь снова в вышивку, краску и украшения. Вэнь Жохань, в мягком домашнем халате поверх нижнего, подошел, погладил по плечу Цзян Чэна — а быть может, дракона потрепал по холке. — Теперь я гораздо лучше понимаю, отчего ты так ценишь этого адепта, — сказал он, глядя на Вэй Усяня. Тот крупно вздрогнул, вздохнул, сузил глаза. Дергаться он больше не пытался, лежал как упал, вжавшись лопатками в стену. И не смотрел на Цзян Чэна — только на Вэнь Жоханя, следил взглядом, как кот за птичкой… очень большой птичкой, орлом или филином. — Хотелось бы, конечно, допросить его… как следует, — продолжил Вэнь Жохань, и Цзян Чэна, несмотря на охватившую его ватную слабость, продернуло лютым холодом по хребту от обманчивой мягкости и совсем не обманчивой жажды в интонациях Владыки. Но прежде чем на ум пришли хоть какие-то слова, кроме отчаянного «не надо!!!», тот заговорил снова. — Но это твой человек, Ваньинь. И сомневаюсь, что ты мне его подаришь, даже если я попрошу. Поэтому… просить не стану и даже, — а эта улыбка могла бы даже показаться ласковой, — готов сделать вид, что ничего не было. Если узнаю во всех подробностях, чем именно этот без меры одаренный юный наглец собрался меня убивать. Кажется, Вэй Усянь едва слышно зашипел сквозь зубы. — Владыка узнает, — выпалил Цзян Чэн. Лишь бы «юный наглец» промолчал! Вэнь Жохань вовсе не был добродушен — он делал Цзян Чэну огромное, непредставимое одолжение, много большее, чем когда послал Мэн Яо в Ланьлин, тогда-то Цзян Чэн просто дал ему повод сделать давно заготовленный ход, но сейчас… Даже если глава Вэнь подозревал покушение и готовился к нему, он точно не ждал его именно сегодня и именно такого. Хотя бы потому, что окажись оно успешным — и Вэй Усянь убил бы Цзян Чэна заодно с Владыкой, а этого, Цзян Чэн верил всем сердцем, пламенный изобретатель точно не планировал. Но если он брякнет что-нибудь, и это что-нибудь оборвет тот волосок, на котором держится спокойствие Вэнь Жоханя… Цзян Чэн не хотел задумываться, на что будет похожа лавина, которая сойдет на их головы. — Благоразумно. Как и всегда. Что ж, раз так… В два плавных шага Вэнь Жохань приблизился к Вэй Усяню, без видимого усилия поднял его с пола за шиворот. Цзян Чэн увидел короткое движение, хотел крикнуть, но горло перехватило. Вэй Усянь сунул руку в рукав, он носил на запястье нож — не в цянькуне, за наручем, как любой юньмэнец старше лет шести. Что это, попытка перерезать горло Вэнь Жоханю или себе?! Достать нож Вэй Усянь так и не успел — Вэнь Жохань коротко ударил его кулаком в висок. — Вэй Ин!.. — охнул Цзян Чэн, беспомощно глядя, как обмякшее тело мягко валится на пол. — Да все с ним хорошо, — кажется, Вэнь Жохань даже немного удивился. Отряхнул руки, подошел к креслу, недовольно покосился на кровать, где зеленый порошок проел уже изрядную дыру в простынях и перине. — Я недопустимо пренебрег бы трудом Вэнь Цин, позволив ему сейчас умереть. Но ты, наверное, все равно очень зол сейчас на меня, Ваньинь? Не было в этой фразе ни на ноготь сочувствия, да и вины не было. Что-то другое, осторожное, чуткое… как будто ответ был Вэнь Жоханю в самом деле нужен и важен. Цзян Чэн неловко завозился под отяжелевшим и жестким ханьфу, начиная вновь ощущать, что властен над своим телом. Вэнь Жохань присел рядом на корточки — высокий и худощавый, он напоминал в такой позе богомола. И, подумав о богомоле, Цзян Чэн вдруг необычайно ясно понял, чего от него хотят. — Владыке нужно, чтобы я его ненавидел. В наступившей тишине далекие возгласы за окном казались удивительно громкими. — Любое чувство тускнеет со временем, — почти прошептал Вэнь Жохань. — Я нашел этот случай подходящим, чтобы подогреть твое. Неужто не вышло? Глубоко вздохнув, Цзян Чэн подобрал ноги и сел. Подумал на миг, что запачкает одежду главы ордена, потом — что этой одежде и так в чистку и починку, а еще потом — что Владыка довел его самого до сверкающего пика, а себя — не потрудился. — Не вышло, — сказал он медленно, прислушиваясь к себе. — Я слишком переживал за Вэй Усяня. И… Владыка солгал ему — почему? — Солгал? — В том, что это моя плата за его благополучие. Такого условия никогда не было. — Ах, это. Чтобы он был у тебя в неоплатном долгу, конечно же. — Я скажу ему правду, — выдохнул Цзян Чэн, сжимая кулаки под расшитым шелком. — Не хочу, чтобы он думал… так. Вэнь Жохань усмехнулся. — Знаешь ты, дитя речного края, как едва вылупившийся утенок начинает считать матерью то существо, а иногда и предмет, который увидит первым? — Да, конечно… — Человек обладает похожим свойством: считает истиной то, что услышит первым. Ты можешь дюжину раз повторить Вэй Усяню, что ложишься со мной потому, что сам того желаешь, без условий и цены, но он все равно в глубине души будет считать, что это твоя неволя и твое несчастье, а он ему причиной. — И он возненавидит меня за это. Сорвалось как-то само собой, без раздумий, и в груди заныло от призрачного горя. — Такое возможно. Однако… Ты судишь по себе, Ваньинь. А твой Вэй Усянь — другая натура. — Откуда вам-то знать! — Не я ли десяток лет любовался рисунком его ци? А впрочем, что гадать. Увидишь в скором времени. Так или иначе, не хотел же ты, чтобы мы, как застигнутые родителями на сеновале юнцы, прятались каждый в своем углу, умирая от стыда? Мне кажется, это была бы куда большая потеря лица! Цзян Чэну было горько, обидно, страшно, он устал и с трудом заставлял себя мыслить ясно, но он вообразил эту картину — и не смог не рассмеяться. — Владыка, нельзя ли… как-нибудь поудобнее его устроить? — попросил он, кивая на бесчувственного Вэй Усяня. Вэнь Жохань встал, неторопливо потянулся. — Вот это я понимаю, осмелел, — с нескрываемым удовольствием протянул он. — Устроить поудобнее человека, который только что учинял покушение на мою, а, между прочим, и твою жизнь тоже? — Владыка ведь не считает нужным его убивать. И ему все равно, пока он без сознания. — Но тебе нет. На такое очевидное утверждение даже отвечать не имело смысла. Цзян Чэн ограничился пожатием плеч — под парадной накидкой главы Вэнь этого, скорее всего, и заметно не было. — Владыка говорил, ему нравится делать мне подарки. Это было немыслимой дерзостью — было бы ею вчера, даже сегодня утром, но сейчас Цзян Чэн чуял, что можно, как гончая чует запах крови в воздухе. Вэнь Жохань молча поднял Вэй Усяня, закинул на плечо, отнес в дальнюю часть комнаты, уложил на пол поверх сдернутого с кровати покрывала, не задетого зеленой дрянью. — Так хорошо? Ему не нравилось это делать, но по какой-то неясной пока причине он готов был уступать, и Цзян Чэн собирался пользоваться этим, пока возможно. — Наилучшим образом. Владыка, я могу спросить? — Да все ты можешь, — Вэнь Жохань еще раз хмуро глянул на кровать, сел — почти упал — во второе кресло, и Цзян Чэн вдруг понял, что Бессмертный Владыка впервые на его памяти… устал. Просто устал. Может, дракон с одеяний пил его ци, а может, сказался вчерашний вечер: пытка Цзыдянем не могла же пройти вовсе даром. И хотелось бы ему прилечь, но посреди кровати зияла уже почти сквозная дыра. — Владыка как будто совсем не разгневался на попытку Вэй Усяня. Или на меня, хотя он из моего ордена. Как такое возможно? Я полагал, любого, кто посягнет… ждет страшная кара. Молчание продлилось на сей раз дольше, и Цзян Чэн успел пожалеть о заданном вопросе — уж не накликал ли?! — но наконец Вэнь Жохань заговорил, медленно и будто взвешивая слова: — Я разучился бояться, Ваньинь. И это очень плохо. Кто не страшится смерти, боли, утраты — тот не живет, во всяком случае, не человеческой жизнью. В нирвану я не стремлюсь, для вознесения моего совершенствования покуда недостаточно. Но у меня… очень мало поводов для страха. Поэтому когда мне доставляют этот повод — я могу убить, защищаясь, но я благодарен. Поэтому до сих пор не стер с лица земли Цинхэ Не, хотя его глава уже раза четыре… пробовал. — Тихий его смешок резанул по уху: так, бывает, хихикают порой умалишенные. — И отменно пробовал, я не смог поймать его за руку. Смогу — оторву. Но пока нет. Я и сейчас успел подумать, что это он… а это что-то новенькое. Приятно. Не Хуайсан, затворившийся в Нечистой Юдоли, как отшельник, — и четыре покушения на главу Вэнь?! Цзян Чэн не мог уложить это в голове. Растерянный, раздавленный, «я ничего не знаю» Хуайсан — четырежды и так, что ничего невозможно доказать? — Вы и моей ненависти хотите… — в груди стало холодно и гулко, — затем, чтобы я мог с вами обойтись как вчера? — Когда-то ты должен был понять. Жаль, что быстро. Придется давить сильнее, да? Вэй Усяня я пообещал не трогать… Вот тут стало страшно. На что еще может надавить Бессмертный Владыка? Чтобы по-настоящему больно, чтобы ярость пересилила страх за семью и орден? Если не Вэй Усянь, то Яньли или дети, или сама Пристань — взять да сжечь резиденцию, почему нет? Он же может… — Не надо. Давить. — Горло нехорошо перехватило. — Не надо больше. Я… я и так… — Перед глазами встало изуродованное полосами ожогов, бьющееся на постели тело. Сможет он так еще раз? Зная, что Вэнь Жохань этого хочет? Хочет постоять на краю пропасти. Хочет испугаться. Испытать боль, с которой даже его невероятное совершенствование не справится сразу… — Владыка знает меня хорошо. Я не смогу ненавидеть сильнее, чем бояться потерять то, что еще осталось. Но если Владыка желает повторить вчерашнее — я готов. И даже, — он с силой вонзил ногти в ладонь, выдохнул, пережидая вспышку боли, — буду рад. Вот и все. Слова сказаны. Поверит ли? Вэнь Жохань поднялся из кресла, тяжело опершись о подлокотник. Подошел к Цзян Чэну, остановился на миг, разглядывая его так внимательно, будто видел сквозь драконье платье. Затем опустился на колени, откинул полу одежд — угревшегося в жестком коконе Цзян Чэна обдало холодом из разбитого окна, но дрожь страха была сильнее, — разжал обеими руками его стиснутый кулак и, склонив голову, слизнул с ладони выступившую кровь. Его неубранные волосы ссыпались Цзян Чэну на бедра теплой тяжестью, укрыли даже лучше шелка. — Что ж. Я никуда не спешу. А у тебя есть целый год, чтобы подумать обо всем. Уже поздно, Ваньинь, тебе пора идти. Я пришлю тебе твоего горе-убийцу — невредимым, не беспокойся. И не забудь, я хочу описание этой гадости, из-за которой мне придется заменить кровать. Год. Точно, он же может не приезжать на следующее солнцестояние… Вчера это казалось ценным призом. Но теперь… Теперь Цзян Чэн отчего-то не мог отыскать в себе радости. Он был для Владыки, несомненно, чем-то особенным. Как там сказал Цзинь Гуанъяо? Любимой игрушкой? Тогда Цзян Чэн возмутился и оскорбился. Быть может, напрасно? Есть ли вообще для Вэнь Жоханя, забывшего, что такое страх боли, смерти и утраты, что-нибудь — кто-нибудь — более ценимый, чем игрушка? Сын, может быть? Которого, кстати, давно уже не видно ни на Собраниях кланов, ни на состязаниях… Любит ли глава Вэнь сына? Любит ли он кого-нибудь? Хотя бы себя? — что-то вряд ли… А Цзян Чэна он привечает вовсю. Бережет, спрашивает о желаниях, делает подарки, обещания дает. Отпускает на год за то лишь, что тот согласился провести ночь в одной постели. Вэнь Жохань поднялся, отошел к окну — то ли обозревал разрушения, причиненные Вэй Усянем, то ли давал Цзян Чэну возможность одеться в иллюзии уединения. Выпутавшись из драконьего наряда, Цзян Чэн встал — еще пахнущий дымом ветер впился в него тысячами ледяных игл, — и, стараясь не позволять голосу дрогнуть, произнес: — Могу ли я просить Владыку не лишать меня его света и дозволить все же, как заведено, посетить его на следующее солнцестояние? Владыка обернулся через плечо, хмурясь так, словно недослышал и хотел убедиться, все ли он понял верно. — Но ты… ты можешь и так приезжать, когда захочешь, — недоумение так и звенело в его голосе. — Ты глава Цзян, кто тебе помешает и кого это может удивить? Если ты в самом деле хочешь бывать у меня чаще, чем я требую… Цзян Чэну померещилось, что пол уходит у него из-под ног. Он схватился за подлокотник кресла, тряхнул головой. Хотел ли он? Да ему до этого мига даже не приходило в голову, что так можно. Приехать, когда хочется? Как он является в Ланьлин, не заботясь предупредить о визите. Не только войти в покои главы Вэнь и выйти, не только улучить вечер после Собрания кланов, чтобы выйти в город, но — приехать и остаться на день-другой, посмотреть Праздник Фонарей или отведать осеннего вина, на охоту сходить, в конце концов, здесь в горах это совсем не то, что дома. Прийти как гость. Можно. По собственному желанию. Лишь бы оно было. Вэнь Жохань смотрел на него озадаченно. — Я должен был сказать это вслух? — неверяще уточнил он. Остатки гордости не дали Цзян Чэну выговорить так и просившееся на язык «я чувствую себя дураком». Он же жил циклами по полгода, от Цишаня до Цишаня, половину срока в ожидании беды, а другую — в облегчении, что в этот раз беда миновала. Два вечера в году, а все остальное — чуть-чуть ненастоящее, замутненное тенью огненной горы… А можно было сломать этот ритм — когда опасения начинали подгрызать душу, просто вскочить на меч и гнать, захлебываясь ветром, до самого Безночного Города… услышать «Владыка в отъезде» и понять, что ни твой мир не замкнулся на нем, ни его — на тебе… или услышать «Владыка примет главу Цзян», пройти по знакомому коридору и не произносить слов о верности, потому что это — только для солнцестояний, а в другие дни, наверное, можно просто протянуть руки, насладиться первыми прикосновениями, согреться в объятиях… — Посинеешь сейчас, — укорил его, стоявшего столбом, Вэнь Жохань и обнял. — Не соблазняй меня, не то ходить до вечера не сможешь. — Да Владыка сам еле на ногах стоит, — возразил Цзян Чэн. Ему и в самом деле было пора, но требовалось отстраниться и остаться один на один с холодным ветром. Почти непосильно. — Внукам будешь рассказывать, что видел меня не в лучшей форме. Кстати… думаю, в будущем году я приглашу твоих старших племянников на обучение в Безночный Город. Цзян Чэн вздрогнул. — Владыка! Они же маленькие еще!.. — Да что ты, в самом деле, — Вэнь Жохань даже обиделся немного, — ничего я им дурного не сделаю! Хочешь мое слово? Обещаю. Но мне стоит положить им в голову кое-какие принципы и картины мира… до того, как А-Яо положит свои. — Цзинь Гуанъяо? — растерялся Цзян Чэн. — А что он может… положить? Фыркнув, Вэнь Жохань отступил на шаг. — Одевайся, — распорядился он. — Ваньинь, ты недооцениваешь его. Впрочем, все недооценивают. Наверняка я сам — тоже. Это безмерно талантливая и очень опасная змея. Мне жаль, что его искалечили так сильно, это навсегда испортило ему совершенствование, но одновременно это спасло старшую семью Цзинь от полного истребления. Будь он здоров, он бы, как кукушонок, вышвырнул из гнезда всех и занял бы место главы Цзинь, уж поверь. Но на одном крыле он выше не взлетит и знает это. Ты и твои близкие, на ваше счастье, оказались к нему добры каждый на свой лад, так что при нужде он будет вашим союзником. А вот ордену Вэнь он слуга, но не друг, и если я позволю ему влиять на детей главы Цзинь, скорее всего через десяток лет получу в их лице еще пару грозных и непредсказуемых врагов. А между прочим, если ты не заведешь семью, кто-то из племянников еще и тебе наследует… Я-то все это переживу, но если выйдет так, что за это время сбудутся чаяния А-Сюя и он унаследует орден — тут-то Цишань Вэнь придется несладко и невесело. А я такого ни ордену не желаю, ни сыну, пускай даже он и пытался занять мое место прежде времени. — Первый молодой господин Вэнь пытался?.. — от удивления Цзян Чэн попал ногой не в ту штанину и чуть не упал. — Не могу его винить, — безразлично усмехнулся Вэнь Жохань. — Он старше всех прочих нынешних глав орденов, а ему все еще не светит занять желанное положение. Не потому что он плох, а потому что отец его слишком хорош. Обидно, конечно! Вот чтобы отвести от него искушение, я его отправил в Босы постигать пути солнцепоклонников. Или он вернется сильнее меня и доведет дело до конца, или я за это время все же покину вещественный мир… каким-то из способов. Или, в конце концов, есть еще Инду. Найдется и там чему поучиться. Что? — Владыка, я уже много лет хочу узнать… Почему Первый молодой господин Вэнь известен в Поднебесной под семейным именем? — А. Накануне церемонии увенчания гуанем мой самонадеянный сын перед алтарем предков поклялся, что назовется внешним именем, когда превзойдет меня в силе. Как видишь, до сих пор… А-Чао ему подражал, — по лицу Вэнь Жоханя прошла еле заметная тень. — Ступай, Ваньинь, твои люди уже, наверное, по стенам бегают от предположения, что взрывы тебя как-то касались. Не пугай их еще больше. Вэй Усяня не было видно за кроватью, но Суйбянь так и лежал на полу, и, рассудив, что удрать в окно без меча Усянь никак не мог, Цзян Чэн поклонился и покинул покои главы ордена Вэнь. Вэй Усянь, возвращенный домой два дня спустя, как и было обещано, невредимым, ходил тихо-тихо и старался не попадаться Цзян Чэну на глаза. Еще там, у входа в Пристань, принимая «посылку», Цзян Чэн прошипел: — Посмей только заговорить о том, что видел, и я тебе ноги переломаю! Угрозы хватило на пять дней. Под вечер шестого Вэй Усянь заявился в комнаты Цзян Чэна и сходу выпалил: — Ломай! Лучше сразу. Цзян Чэн встряхнул кистью, обращая Цзыдянь кнутом, захлестнул им колени Вэй Усяня и рывком подтащил его к себе, стараясь не вкладывать в живую молнию ци больше той, какая потребна для овеществления. Он знал, что Вэй Усянь может вынести и больше, гораздо больше, без вреда для себя: помнил, как мать то и дело вытягивала его — их обоих — поперек спины. Но помнил и то, что сделал с Вэнь Жоханем. Боялся. Себя ли боялся, навредить ли — не знал. — Что. Тебе. Нужно, — выцедил он, оставив Вэй Усяня стоять на коленях. — Скажи, — на белом, как простыня, лице лихорадочно блестели глаза, — скажи мне только одно, Цзян Чэн. Он мучает тебя? Или… или тебе с ним хорошо? — Тебе какая разница?! — опешил Цзян Чэн, ожидавший любого вопроса — но не этого. Вэй Усянь упрямо мотнул головой. — Есть разница. Если он… если это против твоей воли… я не знаю пока, как, но я его убью. Непременно. А не выйдет, сам сдохну — так из могилы встану и приду за ним мстительным духом! — Да ему твой мстительный дух — на один зуб! — взорвался Цзян Чэн. — Дослужишься в Адской канцелярии до заместителя Яньло-вана — тогда вот приходи! Ты не видел, что ли, как он… — Видел. Честно, я видел, Цзян Чэн. И дракона, и как он меня взглядом об стенку… Но даже у небожителей есть слабые места. И у него есть. Я найду. Если… если только тебе… не по душе это. — Как ты… — Я тебя тоже видел, — перебил Вэй Усянь. Губы у него тоже были белые. И подрагивали. И руки дрожали. И колокольчик на поясе чуть слышно звенел. — Тебе было больно и страшно. Но не плохо. И я не знаю… Если тебе нравится… я не знаю, как быть. — Нравится мне или нет — ты должен прекратить бросаться на главу Вэнь! Он пощадил в этот раз и тебя, и всех нас ради твоего таланта — и я ему должен еще описание той гадости, которой ты кидался, не забывай! Но в другой раз у него может быть плохое настроение. Или ты снова угадаешь, когда он будет не один. Он, между прочим, намерен А-Лина и А-Шу позвать на учебу… — И их отдадут?! Цзян Чэн стукнул его по голове. Не сильно. — Придумай хоть одну причину, по которой можно отказать в этом ордену Вэнь. Вэй Усянь с трудом сглотнул. — Да просто спрятать их. Услать куда-нибудь… Цзян Чэн, Вэни разорили Пристань, убили… — Заткнись! К табличкам родителей Цзян Чэн пришел на следующий день после возвращения из Цишаня. Возжег благовония, поклонился. И долго не мог даже мысленно найти слова. Мать не одобрила бы его — совершенно точно. Отец… Цзян Чэн не мог бы уверенно сказать, осудил бы отец происходящее или посоветовал не бороться с водоворотом. Но самое печальное было то, что Цзян Чэн не нуждался больше ни в совете, ни в одобрении. Он уже принял решение. Вэнь Жохань цеплялся за остатки человечности в себе самом — и Цзян Чэн намеревался ему в этом содействовать. Лучшего способа защитить орден, семью и себя он придумать не мог. И быть особенным и нужным — пусть даже чудовищу, зато сколь великолепному! — было ему по душе. — Не рассказывай мне, что здесь произошло, Вэй Усянь. Я прожил каждый день тех десяти лет, что ты спал в камне. Мир изменился за это время! Я изменился. Все мы. Только не ты. Не смей нас судить! Это было хуже, чем сломанные ноги, судя по тому, как отшатнулся Вэй Усянь. — Я не… не сужу, — выдавил он. — Скажи мне, просто скажи, я ничего больше… Ты — с ним — потому что ты этого хочешь? Или потому что не можешь иначе?! Больше всего хотелось наорать, выгнать — и не ответить ничего. Вэй Усянь, наверное, и впрямь чувствовал себя причиной беды, как предсказывал Вэнь Жохань, но это было не так важно, как то, что он не понимал, а беда ли это на самом деле. Слишком хорошо знал Цзян Чэна, слишком хорошо читал по лицу — даже проспав десять лет. И Цзян Чэн сказал вслух то, чего не мог поведать табличкам на алтаре предков: — Я делю постель с Вэнь Жоханем по своей воле. И мне нравится то, что там происходит. Ты получил свой ответ, Вэй Усянь? Колокольчик брякнул, когда Вэй Усянь с трудом поднялся с колен и надломился в поклоне. — Да, глава ордена Цзян, — выдохнул он. И ушел, сильно запнувшись об порог. На следующее утро Цзян Чэн нашел у себя на столе свиток с подробнейшей росписью материалов и способов изготовления шипастой железки. Он и не представлял, что возможно так затейливо сочетать печати и заклятья с секретами рудничных мастеров. Сработай железка как положено, и она вдребезги разнесла бы, наверное, все крыло Знойного дворца, оставив от глав Вэнь и Цзян разве что зеленую пыль. Вот было бы интересно Вэй Усяню, когда он узнал бы, что глава Цзян погиб от его руки… Под свитком лежало письмо с формальной, очень вежливой просьбой отпустить старшего ученика ордена Вэй Усяня в одиночное странствие по сопредельным землям сроком на год. Цзян Чэн даже потряс сложенную бумагу — он ожидал, что оттуда выпадет колокольчик как знак окончательного разрыва. Но колокольчика не было. Вэй Усяня он нашел на причале. Тот сидел, вырезая флейту из бамбука. Щепки падали в воду, и их медленно относило прочь течением. — Не отпустишь? — со вздохом спросил Вэй Усянь. Цзян Чэн сел позади, спина к спине, осторожно откинул голову Вэй Усяню на плечо. — Отпущу, — сказал он. — Если поклянешься, что вернешься. Живым, а не духом там каким-нибудь. — Ты меня простишь, Цзян Чэн? — За что? Если за… то, о чем глава Вэнь говорил, то это неправда все. — Нет, что я тебя чуть не угробил. — Больше не пытайся. — Не буду. Правда, не буду. — И весточки посылай, что ли. Дурак. — Да чего дурак-то сразу. — Того. Я тебя столько ждал, а ты… опять меня бросаешь. — Я не бросаю, Цзян Чэн. Я… ты правду сказал, что мир изменился и все изменились, а я нет. Мне тоже надо. А то как же я буду при тебе… помнишь, как в Чэньду один из могилы выкопался, которого накануне свадьбы убили и камнем завалили? Пришел к невесте в дом с дарами. А та уж три года как за другим замужем. Помнишь? — Помню. Жалко было их, ужас. И ее, и его. — Вот я сейчас как жених этот. С дарами, а не нужно никому… Пойду на перерождение схожу. И вернусь. Честное геройское слово. Цзян Чэн легко боднул его в ухо и поднялся. — Припасы, талисманы, все знаешь, где взять. Не стесняйся. Талисман перемещения возьми — обязательно. И… ох, исчезни с глаз моих, герой недоделанный. Под веками жгло. Цзян Чэн зажмурился, а когда вновь открыл глаза, Вэй Усяня уже не было. Год. До следующей Середины зимы и еще восемь дней. А если до этого срока Вэй Усянь не появится, Цзян Чэн сам его отыщет. А не сумеет сам — попросит Цзинь Гуанъяо помочь. И Вэнь Жоханя попросит. Ему не откажут.