Водоворот

…Вглядываться в открывающийся из окна вид Цзян Чэну несколько мешали легкие поглаживания по спине и бедру. Владыка ласкал его, как сам он, бывало, — устроившегося под боком пса из ланьлинской своры: нежно, но походя. А тело меж тем отзывалось очень живо. Что ж, глава Вэнь никогда и не скрывал, что любит развлечься пытками — просто необязательно жестокими, необязательно телесными… Цзян Чэну было мучительно стыдно за самого себя — но сейчас он непритворно страдал от недостатка внимания. Даже невзирая на обвал или взрывы, что бы там ни было. В конце концов, не лично же должен глава Вэнь разбираться, что там рухнуло в бедняцком квартале? У него есть на это градоправитель. А для главы Вэнь имеется много более увлекательное занятие. Мысль ощущалась отвратительно — нельзя же чувствовать себя как наскучившая наложница, жаждущая взоров своего повелителя! — но было почти невозможно не подставляться под скользящую по телу руку. — Ты все же разденься, — Вэнь Жохань наконец отступил от окна, чуть сощурился, примериваясь, и легонечко царапнул ногтем вдоль шрама от дисциплинарного кнута на груди у Цзян Чэна. Провел розовеющую линию чуть дальше и щелкнул по соску, вырвав что-то среднее между взвизгом и стоном: от боли, удовольствия и неожиданности. — У меня богатые планы. …Появление Мэн Яо в Ланьлине потрясло заклинательский мир до основания. Цзян Чэн изумленно и злорадно выслушивал донесения и сплетни. Злые языки болтали разное, но все сходились в том, что в письме, привезенном с собою Мэн Яо, была фраза «Возвращаю тебе твоего ублюдка — мне надоело его кормить». Вероятно, выбитый из колеи Цзинь Гуаншань прочел часть послания вслух, а лишних ушей в неположенных местах в Башне Карпа было чуть ли не больше, чем пионовых узоров. А быть может, слух этот был пущен нарочно тем, кто точно знал, что сказано в письме. Не присутствуй Цзян Чэн, когда глава Вэнь напутствовал Мэн Яо, и он решил бы, что душу «ублюдка» должна терзать жестокая обида на орден Вэнь и лично Вэнь Жоханя. Искалечили, затем стали учить уже взрослого человека мастерству заклинателя — так иной раз дети мучают пойманную в лесу увечную зверушку, требуя танцевать на задних лапках за еду, — а натешившись, выкинули вон, не забыв унизить и самого юношу, и его отца. Цзинь Гуаншань держал лицо как мог, но, если верить слухам, давалось ему это с трудом. Не стань единственная фраза из письма достоянием молвы, он смог бы еще вывернуться: сделать вид, что рад появлению сына и благодарен за него ордену Вэнь, к примеру; но теперь сколько ни вертись, а было совершенно очевидно, что его мнение вовсе не интересно Вэнь Жоханю, и при этом второй раз выкинуть Мэн Яо пинком было никак невозможно, не разозлив грозного соседа. Что ж, глава Цзинь признал новообретенного ребенка, нарек его Цзинь Гуанъяо и попытался забыть о его существовании. Не тут-то было! Выяснилось почти сразу, что узы сердечной дружбы связывают Цзинь Гуанъяо с главой Лань. О том, где и как познакомились эти двое, предположения ходили самые дикие. Цзян Чэн, знавший чуть больше прочих, сложил два и два: важный беглец, которого укрывал Мэн Яо и за которого так жестоко поплатился, частые поездки в Ланьлин, куда путь короче, чем до Цишаня, и замечательный выгодный договор… сразу стало понятно, где прятался Лань Сичэнь после разорения Облачных Глубин и почему Лани не выступили на стороне Не. Какие печати позволил он наложить на себя, какие обещания произнес, когда у него на глазах резали на куски человека, давшего ему приют, Цзян Чэн не хотел даже пытаться представлять. Лань Сичэнь зачастил в Башню, и стало решительно нельзя засунуть неугодного сына в темный чулан или отослать в глухую деревню. Расположением главы ордена Лань Цзинь Гуаншань рисковать не решался: гнев Облачных Глубин не был стремителен и смертоносен, зато мог подточить самые корни Башни Карпа, и легче легкого было бы обнаружить через год-другой, что репутация Ланьлин Цзинь разрушена, обещания их ценятся не дороже гнилушек, и даже городская босота глумливо тычет пальцами в людей со знаком пиона на одежде. Имея на руках этакую незадачу, глава Цзинь забыл и думать тревожить покой невестки, даже, как обиняками сообщала Яньли, служанок по углам щупать перестал и вообще принялся лично заниматься делами вне резиденции и города. Меж тем скромный, вежливый, предупредительный и всегда немного печальный Цзинь Гуанъяо (будешь тут печален, ковыляя на зачарованной деревяшке по бесчисленным лестницам Башни!) понемногу завоевывал сердца: Яньли его жалела, Цзинь Цзысюань не видел в сводном брате соперника — клан не позволил бы наследовать пост главы человеку, столь зримо обойденному милостью Неба, — и даже госпожа Цзинь, поначалу исполненная ярости, остыла и смягчилась, видя, что Цзинь Гуанъяо ни в чем не превосходит и даже сравниться не может с ее собственным сыном. Цзян Чэн, бывая в Ланьлине, старался не встречаться с ним: и чтобы не выдать лишнего знания неосторожным словом, и попросту не зная, как к нему относиться. Спустя еще несколько месяцев Яньли написала, что снова в тягости, а еще дней через двадцать глава Цзинь отправился выяснить обстоятельства гибели целого клана заклинателей в Юэяне — и вернулся оттуда на носилках, в тяжелом бреду. Говорили, что после визита в усадьбу Чан глава Цзинь посетил дом удовольствий в городе, и там-то его постигла неведомая беда. Целители заявили об отравлении темной энергией, которая вроде бы погубила и Чанов, но никто толком не мог сказать, отчего и каким образом действие ее проявилось не прямо на месте или стражей-другой позже, как бывает, если по неосторожности вдохнуть трупного яда, а через полсуток. Вестники носились между Ланьлином и резиденциями других орденов, подобно стае ласточек, а Цзян Чэну настала пора отправляться в Цишань. Год минул с того дня, как он делил ложе с Владыкой Вэнь, и нынче наверняка предстояло этот опыт повторить. Страшно от ожидания уже не было, и внутренний голос, вопивший прежде о попранной гордости, теперь шептал еле слышно. Смирившись с неизбежным и твердо намерившись насладиться им, памятуя о не совсем приятных ощущениях в начале соития, Цзян Чэн решил подготовиться заранее. Прежде ему не доводилось самому смазывать и растягивать себя, и лететь потом на мече было не то что неудобно, но крайне странно. Неудовлетворенное возбуждение бродило в крови, тревожило потоки ци. «Игра на флейте» промелькнула мимо рассудка, на вопрос о постели Цзян Чэн ответил «да» чуть не прежде, чем тот прозвучал; от предвкушения — наконец-то — объятий и сверкающего пика его слегка потряхивало. На нем оставалось только исподнее, и то уже развязанное, ладонь Вэнь Жоханя скользнула по бедру, сжала ягодицу и… — Что это? Как ни терял Цзян Чэн голову от умелой ласки, но даже до его затуманенного сознания дошло вмиг: Вэнь Жохань совершенно не доволен. — Тебе не нравится, как я готовлю тебя, что ты предпочел сделать это сам? — Вовсе нет! — такое толкование Цзян Чэну в голову не приходило, и он задохнулся от внезапного холодка по хребту: оскорбить Владыку таким образом могло быть, пожалуй, смертельно опасно. — Хотел… не утруждать… — Это удовольствие, а не труд, — в ответном вздохе несложно было прочесть непроизнесенное «и ты лишил меня этого удовольствия». — Я предпочитаю совместный путь к вершинам, а ты предлагаешь воспользоваться тобой, как безымянным телом из парчового домика? Это… как-то даже унизительно, не находишь? Цзян Чэн с трудом перевел дыхание. В словах Вэнь Жоханя был смысл. Наверное, и вправду не стоило брать пример с мальчиков для утех… — Я не подумал, — повинился он, чувствуя, как гнев сменяет жажду плотского наслаждения. Гнев на Вэнь Жоханя, сравнившего его с певичкой, на себя, давшего повод для такого сравнения. — Подумал не о том, — поправили его. — Ничего страшного, но… Раз так, пойдем. Предложу тебе кое-что, чего ни в одном зеленом тереме не предложат. Идти куда бы то ни было в нательных штанах и распахнутой рубахе Цзян Чэн вряд ли решился бы, но Вэнь Жохань и сам был уже без верхней одежды, а приглашающий жест указывал вглубь спальни. Недоумевая и злясь, Цзян Чэн двинулся в ту сторону и обнаружил в углу, скрытом тенью от полога над постелью, еще одну тяжелую занавесь. — Сюда, — позвал глава Вэнь, отводя занавесь, и шагнул вместе с Цзян Чэном… …во вспыхнувшее алым начертание на полу. Не готового к такому приключению Цзян Чэна на миг замутило. Талисман перемещения, только не разовый, написанный на бумаге, а вечный, вырезанный в камне. И, видно, тоже измененный, раз может перенести двоих — куда, кстати? Они оказались в полной темноте. Вэнь Жохань щелкнул пальцами, и вокруг разом затлело множество — десятки! — осветительных талисманов. — Добро пожаловать в мой Огненный дворец, Ваньинь. Если от перемещения просто желудок подпрыгнул к горлу, то от открывшегося зрелища Цзян Чэн ощутил вкус желчи на языке. В Пристани, конечно же, имелась допросная: отдельный павильон в отдалении от жилых строений, чтобы работа дознавателя не тревожила слух и обоняние жителей резиденции. Были такие места и в Цинхэ, и в Ланьлине, да даже в Гусу — Цзян Чэн был в этом убежден — от преступников добивались правды далеко не одними словесными увещеваниями. Но то, что предстало его глазам сейчас, больше походило на один из адов Диюя, чем на обыкновенную пыточную. Целая череда вырубленных в камне залов, полукругом охватывающих комнату, куда их перенесло — и каждый был уставлен приспособлениями, о большей части которых Цзян Чэн даже предположить сходу не мог, для чего это. Большие жаровни, сейчас темные и холодные. Цепи, свисающие со стен, потолка, каких-то колес и штуковин, похожих на колодезные журавли. Клетки в форме человеческого тела, некоторые — с шипами, направленными внутрь. Что-то вроде козел разной высоты и размеров — от укороченного ложа до подобия коня. Полки с инструментами, опасными даже на взгляд. Мотки веревок и разнообразные плети, развешенные по стенам… Огненный дворец. Попал внутрь — живым не выйдешь, шептались в орденах. От внезапного понимания у Цзян Чэна подогнулись колени. Если Владыка счел его ошибку достойной этого места… Он не знал, от чего перехватило горло сильнее: от страха или от ярости. — Поистине, в зеленых теремах обычно не предлагают пыток! Цзыдянь укусил палец короткой искрой. Зачем-то Цзян Чэну всегда оставляли возможность сопротивляться всерьез: пускай Владыка превосходил в могуществе любого из живущих заклинателей, но даже ему наверняка не будет сладко от удара легендарным духовным оружием. Да и Цзян Чэн считался далеко не последним среди совершенствующихся. Было ли это ловушкой или испытанием, или, напротив, ему позволяли сберечь остатки достоинства, допуская к Владыке вооруженным? — Пыток? — изумился Вэнь Жохань, как будто вовсе не обращая внимания на дрожащие лиловые вспышки, вплетающиеся в ровный свет талисманов. — Так и я не собирался. Я говорил тебе, Ваньинь: я желаю, чтобы ты разделял со мной удовольствие. Уж поверь, для пыток у меня вполне достаточно… материала. — Тогда зачем мы здесь? — напряжение не отпускало. — Скажи, случалось тебе когда-нибудь добавлять к играм на ложе связывание? Связывание?.. Цзян Чэн резко выдохнул. Нет, собственный его опыт на ложе был крайне невелик и не слишком разнообразен, но в парчовых домиках любили положить у изголовья сборники весенних картинок для распаления страсти, и вот в этих сборниках он видел… кое-что. Но как правильно это сделать с другим, он даже не представлял, а на самого себя не примерял. Да и не позволил бы девице или юноше для утех обездвиживать себя. — Интересно? — вкрадчиво поинтересовался Вэнь Жохань. В сущности, он мог и не спрашивать: нательные штаны не могли скрыть пробудившегося любопытства. И хотя разум еще сопротивлялся, и Цзыдянь обжигал руку, питаясь неутихшим гневом, но бурлящая ци уже устремилась в нижний даньтянь. — Сюда, — улыбнулся Вэнь Жохань и легонько подтолкнул Цзян Чэна к свисающим цепям. От смеси чувств трудно было дышать. Неожиданно, вспышкой, проснулись мелкие ощущения: холодный камень под босыми ногами, странный запах, витающий в воздухе — слепящей, дикой для подземелья чистоты, как будто здесь каждый угол, и даже стены и потолок, мыли со щелоком. Ледяное и шершавое прикосновение цепей к голой коже — а еще почти обжигающие пальцы Вэнь Жоханя и мягкость замшевых браслетов, охвативших запястья и лодыжки. — Это чтобы ты не поранился, — пояснил Вэнь Жохань, закрепляя поверх замши массивные стальные обручи. — Я не причиню тебе никакого вреда. Немного боли, вероятно, но тебе понравится. А если нет, скажи. Цзян Чэн видел его глаза, почерневшие от вожделения, и его попеременно накрывало волнами ответного желания и ужаса. Он не хотел воображать, что будет, если Вэнь Жохань утратит контроль над собой — здесь, в месте для излюбленных его развлечений, с полностью беспомощным… пленником? — нет, не надо так думать, все еще любовником, но эти цепи — разорвать их не выйдет, а управлять Цзыдянем, когда едва можешь двинуть рукой… вот когда придется достигать невозможного! Когда под взглядом Вэнь Жоханя с тихим скрипом повернулось и глухо щелкнуло большое зубчатое колесо, натягивая цепи, Цзян Чэн забился в мгновенной панике. На память пришла судьба Ван Линцзяо. Только ту — конями, а тут получится медленно… — Все хорошо. Не бойся, — объятие и легкий поцелуй в загривок не успокоили, но заставили замереть. — Я обещал, что не причиню вреда. Разве хоть раз я нарушил слово? — Н… нет… — Дыши глубже. Смотри: я поверну колесо еще на шаг. Это немного. Скрип, щелчок. Теперь Цзян Чэн разглядел деревянный стопор, западающий между зубцами колеса. Цепи натянулись, действительно, совсем не сильно. — И еще. Скрип, щелчок. Скрип, щелчок. Цепи ползли: ручные — вверх, ножные — в стороны, постепенно заставив Цзян Чэна вытянуться, расставив ноги и приподнявшись на цыпочки. Паника снова лизнула разум огненным языком. — Ты можешь держаться за цепи. Он вцепился в звенья так, что заболели пальцы. — А теперь посмотрим, хорошо ли ты подготовился… Первый стон сорвался с губ Цзян Чэна еще в тот миг, когда ткань нижних штанов разъехалась в стороны под горячими пальцами. Он задышал коротко, прикусил губу, чтобы не скулить на каждом выдохе… ...и заорал, когда в намасленное, но уже вновь сжавшееся отверстие вонзился член; дернулся было, но цепи не давали избегнуть проникновения и даже рванули тело назад. Любая попытка отодвинуться, увернуться приводила только к тому, что он прогибался сильнее, раскрываясь для жезла, таранящего его задние врата. Сжать бедра он не мог, силы внутренних мышц не хватало, чтобы противиться вторжению. К мерным толчкам внутри добавились руки: ласковые поглаживания сменялись глубокими царапинами, жестоко выкрученный сосок охладило касание смоченных слюной пальцев, укус в плечо почти перестал ощущаться, когда чуткая ладонь сжала мошонку, перекатывая яички в горсти… Надолго бессильного сопротивления Цзян Чэна не хватило: вскоре он обвис на цепях, вскрикивая и глотая слезы, вздрагивая от каждого прикосновения еще до того, как осознал, болезненное оно или нежное, и ощущая, как в животе закручивается спираль незнакомого прежде наслаждения, тяжелого и горячего: как будто не к сверкающему пику оно вело, а в нутро огненной горы. И когда влажная ладонь обхватила его член и двинулась вдоль, он провалился в этот огонь, в лаву, в раскаленное полубеспамятство. Снова, как уже было, он очнулся в постели Вэнь Жоханя, чистый, с почти изгладившимися следами любовной пытки, только теперь не в мехах, а укрытый тонким полотном. — Если тебе не пришлось по вкусу это маленькое приключение, в другой раз не стесняйся отказаться, — напомнил Владыка, прощаясь. Летя домой — приходилось усилием мысли разгонять по телу вялую, будто истощенную ци, — Цзян Чэн пытался уяснить, как так вышло, что это совокупление на волос от насилия оставило по себе настолько сладкую истому. Он не хотел воскрешать в памяти пыточную, скрип и щелчки колеса, звяканье цепей и собственные рыдания — но знал, что все это будет сниться ему. Он понимал, что был жалок, что сам согласился на очередное унижение, что Вэнь Жохань наверняка не раз сыто улыбнется, припомнив его, распяленного в воздухе, в слезах, в метках страсти, извивающегося на члене… он ненавидел все это, но одновременно уже совершенно твердо знал, что в следующий раз согласится на все, что бы ему ни предложили. За это он ненавидел и себя тоже. И только сойдя с меча в Пристани, вспомнил, что снова не заглянул к Вэй Усяню. Глава Цзинь скончался пятью днями позже. Причиной его смерти названа была темная энергия, неведомым образом заполнившая его меридианы и отравившая самое золотое ядро. Какая нечисть оказалась способна на такое, никто ответить не мог. Орден Цзинь едва ли не суповой ложкой перерыл весь Юэян в поисках следов чудовища. Что-то дознаватели даже вроде бы нашли — Цзян Чэн только начинал внедрять осведомителей в Ланьлин и потому не смог добыть достоверных сведений, — и на Собрании кланов объявлено было, что, вероятнее всего, клан Юэян Чан каким-то образом обрушил на себя гнев старой опытной хулицзин, которая, заморочив им головы до того, что все, бывшие тогда в усадьбе, перебили друг друга, отправилась восстанавливать силы в весенний дом. Глава же Цзинь, прибывший в Юэян по горячим следам свершившегося преступления, на беду посетил тот самый весенний дом и, не ожидая встретить среди певичек опасную тварь, поддался искусным чарам оборотня. Хулицзин, встретив могущественного заклинателя, поглотила столько его ци, сколько сумела, и унесла ноги. По правде сказать, Цзян Чэн с большим трудом удержался от непристойного смешка, вообразив, как обожравшаяся хулицзин, сыто икая, удаляется от зеленого терема, придерживая округлившееся брюхо и метя дорогу шестью пушистыми хвостами из-под платья певички. Цзинь Гуаншаня почему-то не было жаль. Вообще. Жаль было — неожиданно — Мэн Яо. Он ведь, получается, не выполнил задания главы Вэнь? А за такой провал Бессмертный Владыка мог покарать столь же жестоко, сколь щедро одаривал в расчете на успех. Что в Огненном дворце можно замучить человека бессчетным числом способов, Цзян Чэн удостоверился сам. А достать Мэн Яо из Башни было… не так и сложно. Цзинь Цзысюань сидел на Собрании как пыльным мешком огретый. К смерти отца он готов, очевидно, не был. Ему Цзян Чэн вполне сочувствовал, но одновременно тихо радовался за Яньли, которую уже никогда не побеспокоят домогательства свекра. Вэнь Жохань выразил подобающие соболезнования, посетовал, что остался один из своего поколения глав орденов — звучало это жутко, учитывая, что выглядел он никак не старше глав Цзинь, Лань, Цзян и Не, — пожелал новому главе всех благ и удалился. Цзян Чэн понял, что не дышал все время его речи, только когда Владыка покинул зал. Цзинь Гуаншань был, конечно, дурным человеком. Но когда его не стало, тень Цишань Вэнь сделалась будто бы впятеро гуще. Никто из нынешних глав орденов не мог сравниться с покойным в умении отвести от себя и своего клана угрозу, которой нет сил противостоять прямо. — Теперь орден Вэнь одержал окончательную победу, — тихонечко сказал Не Хуайсан Лань Сичэню, прячась за веером. Цзян Чэн услышал — и не обернулся, чтобы показать это. Дочка Яньли появилась на свет шесть месяцев спустя. Сестра казалась довольной. В Поднебесной было тихо. Как будто орден Вэнь удовлетворился тем, что держал каждый из великих орденов за горло или под прицелом — и уже не желал растоптать их. Время шло, и ничего не происходило. Каждые полгода Цзян Чэн навещал Безночный Город. Всякий раз за месяц-два перед поездкой у него помалу портилось настроение, темные чувства наполняли ночной сон мерзостью и ужасом, подчиненные старались не попадаться раздраженному главе на пути, а простолюдины, ставшие свидетелями ночных охот в такое время, рассказывали страшные байки о Саньду Шэншоу, истребляющем все неправедное. Затем Цзян Чэн прибывал в Цишань, входил в Знойный дворец и будто бы перерождался кем-то иным, пока шел по коридору и слушал шелест закрывающихся за спиной дверей. Стыд, ярость, ненависть, обуревавшие его только что, уступали место пробуждающейся похоти. Он более не отказывал Владыке в утехах на ложе — когда в прямом смысле на ложе, когда в горячем источнике, куда никому иному не было доступа, а часто и в пыточной. Испробовал на себе «красного жеребца» — так звались те козлы, что напоминали коня; в «спине» у него было, оказывается, укрыто два камня, обточенных по форме янских стеблей, и механизм, позволявший им двигаться вверх-вниз — вместе или по отдельности. Предназначен «красный жеребец» был для женщин, но годился и для мужчин. Прикованный за ноги, «всадник» никак не мог избежать каменного песта, неумолимо вбивающегося в зад, а механизм не уставал; это могло быть пыткой или медленной, жестокой казнью, но Цзян Чэн «проскакал» ровно столько, чтобы оказаться на полпути к вершине, и больше всего его возбуждал не толстый гладкий камень, а жадный взгляд Вэнь Жоханя, смотревшего на эту «скачку». Затем Вэнь Жохань остановил механизм, нетерпеливым взмахом руки разомкнул оковы и взял Цзян Чэна там же на каменном полу. И было это так оглушительно хорошо, что горло, ссаженное криками, ныло потом дольше, чем зад. Горячий воск, много мягкой веревки и плеть тоже были в числе развлечений, правда, порка Цзян Чэну не понравилась, и он остановил игру в середине. Вэнь Жохань не возразил ни словом, отвязал его, вернул в спальню, и дальнейшие утехи в тот день содержали исключительно взаимодействие тел. Время шло, и шло, и шло. Глава Не вроде бы подыскивал невесту, но история эта казалась бесконечной. Глава Лань навещал Башню Карпа так часто, что, как болтали, половину времени своей жизни проводил в воздухе между Гусу и Ланьлином. Лань Ванцзи по полгода пропадал в одиноких странствиях. Глава Цзинь устраивал праздники и охоты. Чем занимался глава Вэнь, толком никто не знал. Цзян Чэн тоже… просто правил орденом. Ровное течение его жизни не нарушалось ничем, кроме разве что приездов А-Лина и А-Шу да осторожных расспросов Яньли, когда же брат подумает о наследниках. Думать о наследниках, не думая о женитьбе, не получалось; а мысль о женитьбе раз за разом наталкивалась на образы бурных вечеров в спальне главы Вэнь и особенно в Огненном дворце. Представить, как он вообще войдет к супруге после «красного жеребца» или других изысканных затей, Цзян Чэн просто не мог, его мутило. И раз за разом он огорчал старшую сестру ответом «подумаю когда-нибудь». Шел одиннадцатый год, как Цзян Чэн занимал пост главы ордена, когда Яньли вновь родила сына. — Я слышал, ты снова дядя? Трое детей — благословение Неба, — сказал Вэнь Жохань, овладевая Цзян Чэном в горячих водах источника. Это всегда было неспешное, ленивое соитие: вода, стремящаяся прочь из каменной чаши, норовила растащить тела в стороны, и нужно было приспосабливать ритм движений к ее току, шевелиться плавно и держаться друг за друга. Цепляясь одной рукой за выглаженные течением камни, Цзян Чэн не без содрогания подумал, что сейчас еще и глава Вэнь станет склонять его к соблюдению приличий и заведению наследников. Однако Вэнь Жохань продолжил совсем про другое. — Вэнь Цин наконец завершила свои труды. Золотое ядро Вэй Усяня обрело целостность. Как ты полагаешь, разбудить его в качестве подарка твоей сестре будет уместно? Говорили, дева Цзян была нежна с ним, как родная. Пальцы Цзян Чэна сорвались с камня. Он потерял равновесие, окунулся в воду с головой, даже вдохнул немного. — Это не шутка? — прокашлял он, навалившись на поддержавшую его руку. — Это возможно? Через столько лет?! — Так чего же еще ради было держать его в камне, — слегка удивился Вэнь Жохань. — Правда, племянница говорит, что его тело будет восстанавливаться долго, как у обычного человека после тяжелой болезни. Но с таким, как у него, золотым ядром спешить особенно некуда: Вэй Усянь сохранит молодость на десятилетия вперед, подобно главам великих орденов. — Он всегда был талантлив… — Жаль было бы потерять его, не правда ли? Ну так что скажешь, мне отправить его в Ланьлин или лучше отдать тебе? Пожалуй, я погорячился, госпоже Цзинь хватает забот, чтобы еще выхаживать едва живой подарочек… — Мне, — голос у Цзян Чэна сел разом, — лучше мне. Он навещал Вэй Усяня — старался не пропускать этого ритуала в каждый из своих визитов в Безночный Город. Получалось не всегда; порой последние силы уходили на то, чтобы выйти от Вэнь Жоханя на своих ногах и не дать понять спутникам, насколько глава измотан. Зато во время Собрания кланов или нечастых поездок по делам торговли всегда можно было улучить момент, чтобы спуститься к обсидиановой глыбе и постоять, прижавшись ладонью или щекой к гладкой и почему-то теплой поверхности. Иногда Цзян Чэн встречал в подземелье Вэнь Цин или, реже, Вэнь Чжулю. Что они там делали с камнем и его узником, он не знал, но определенно что-то делали — с такими сосредоточенными лицами, что уже почти истаявшая надежда на возвращение Вэй Усяня все никак не могла погаснуть окончательно. И вот теперь… то, чего он ждал так страстно поначалу и так неверяще — потом, готово было свершиться. Десять лет спустя. Целых — и всего десять лет… — Скучал по нему? — осведомился Вэнь Жохань, и Цзян Чэн вздрогнул. Не то чтобы он мог сказать, что хорошо знает Владыку: два десятка встреч в спальне и еще столько же вне ее вряд ли могли считаться тесными отношениями; но вот нотки опасности в голосе научился распознавать уже давно. — Изверился, — спешно пояснил он и ахнул, принимая особенно сильный — грубый даже — удар янского копья. Понял не без оторопи, что попросту забыл, чем и с кем занимается. Да так забыл, что это со стороны оказалось заметно… — Ты ведь знаешь, что заложники со временем теряют свою ценность? — Чт… Да. Конечно. — Отвечать развернуто стало тяжело. Очевидно недовольный его рассеянностью, Вэнь Жохань приподнял его за бедра из воды и двигался теперь куда как резче. Кожу обжигало холодом от порывов ледяного ветра и жаром — от крепко держащих рук. — Порой выгоднее вернуть человека домой, где по нему уже и не тоскуют, зато обрадуются подарку, чем держать у себя бесконечно, дождавшись в итоге, что его принимать-то в расчет перестанут. Сложнее всего было разбирать мерную речь за собственными стонами. Чувствуя приближение сияющего пика, Цзян Чэн с усилием выговорил: — Зачем же… Владыка лишает… свой подарок красивой обертки… и рассказывает, что лишь… избавляется от ненужного? — Я с тобой честен, — ответил Вэнь Жохань и насадил его на член, изливаясь, с такой силой, что Цзян Чэн задохнулся. И, едва дав прийти в себя, Владыка велел одеваться и спускаться в подземелье. В воображении Цзян Чэна кровавый обсидиан, выпуская пленника, должен был превратиться в потоки крови и дыма. Это снилось ему много раз, это он представлял в первые годы… И когда камень просиял изнутри всеми оттенками красного и просто истаял в воздухе облаком искр, Цзян Чэна кольнуло разочарование. Вэй Усянь, которого выхватили из облака двое заклинателей, судорожно вздохнул и, широко распахнув глаза, рванулся прочь. На это ушли, видно, все его силы, потому что тотчас же он обвис на руках Вэней и обвел затравленным взглядом пещеру… пока не увидел Цзян Чэна. Бок о бок с главой ордена Вэнь, в окружении людей в бело-красном. Губы Вэй Усяня шевельнулись, но тут он потерял сознание. — Перевозить можно, — махнула рукой Вэнь Цин. Она выглядела усталой и чем-то недовольной. — Твердой пищи не давать десять дней, дальше как желудок примет. И никаких медитаций, никакой работы с ци, пока хотя бы садиться самостоятельно не начнет! Вы запомните, глава Цзян, или записать? — Лучше запиши, Цин-Цин. Главе Цзян сейчас немного не до того. Владыка был прав: хотя Цзян Чэну казалось, что каждое слово Вэнь Цин огненными знаками начертано в его мыслях, скорее всего, этот огонь развеялся бы еще до прибытия в Пристань. Потому что взгляд Вэй Усяня был схож с вонзившимся в сердце копьем. «Почему ты с ними?!» Впервые Цзян Чэн подумал, как он будет объяснять Вэй Усяню, что произошло за эти годы и как так вышло, что Юньмэн Цзян и Цишань Вэнь — добрые соседи, едва ли не друзья. Да он и себе-то это объяснить едва ли мог. …Вэнь Жохань ожидал его, вольно раскинувшись по постели, в тонком до прозрачности нижнем халате — еще пока запахнутом, но Цзян Чэн невольно сглотнул, потому что очертания тела под тканью вызывали к жизни сразу множество ощущений и желаний. Бессмертный Владыка умел заставить вожделеть себя. Всякий раз, когда приходило солнцестояние, Цзян Чэн ехал в Цишань как на казнь — и всякий раз, заперев за собой дверь покоев Владыки, начинал плавиться от необоримого желания. — Сегодня… — начал он, опускаясь на постель — боком, выжидающе: возможно, сейчас последует приказ сделать что-то другое. Вэнь Жохань перебил его: — Сегодня я предоставляю тебе место «старшего брата». Ответить на это сразу Цзян Чэн не смог. — Я… — еле-еле выдавил он с третьей попытки, — Владыка желает, чтобы я… — Овладел мной, да. Чему ты так изумлен? — веселье так и брызгало с приопущенных ресниц, с изогнутых в улыбке губ. — Или не хочешь? Понадобилось еще несколько коротких вздохов: у Цзян Чэна немного зазвенело в ушах. — Я малоопытен в этом, — выдохнул он наконец — не отказываясь, предупреждая. Он не знал еще, как это будет, не понимал, откуда вдруг такая блажь, но стоило представить, как он сможет распорядиться дарованной властью, и отказ стал совершенно невозможен. Чуть руки не задрожали от жадности. — Не стану убивать тебя, если мне не понравится. Вдоль хребта все равно пополз сладкий холодок. То ли от опасности, то ли от самого обещания. В сущности, Вэнь Жохань сейчас разрешил делать с ним что угодно. Впрочем, Цзян Чэн не собирался испытывать терпение Владыки на прочность. Если он хотел когда-нибудь получить эту возможность еще раз, а он хотел, нужно было сделать все хорошо. Стараясь не суетиться, как подросток в свой первый раз, он развязал на Вэнь Жохане пояс. Внимательный взгляд не давил, но будто бы придерживал: не делай глупостей… Но когда Цзян Чэн склонился, целуя нежно-золотистую кожу, прижимаясь щекой к солнечному сплетению, его отпустило. Может, Владыка закрыл глаза, а может, решил, что можно отпустить поводья. Неважно. То ли не решаясь действовать быстро, то ли растягивая удовольствие — хотелось бы думать, что второе, — Цзян Чэн целовал и выглаживал живот и бедра Вэнь Жоханя, потерся щекой о набухший член, подумал было снова взять в рот, но нет, не сейчас… Флакон с маслом он уже держал под рукой и впервые задумался, как так у Вэнь Жоханя получается не заляпать этим маслом всю постель — но, вылив на пальцы несколько капель, сообразил: масло было очень густое, едва текло, а таять начинало только от тепла. От первого прикосновения к задним вратам Владыка еле заметно вздрогнул, и Цзян Чэн немедля подумал: многим ли глава Вэнь оказывает такую… честь? милость? ловушку? Сколько мужчин до него удостоились дозволения или приказа «возьми меня»? Мысль была неприятной. На удивление. С тем же Юйцзином его это никогда не беспокоило, как и с девицами из парчовых домов. А Владыка Вэнь выбирает, кого позовет на ложе, сам и ни перед кем не отчитывается, может хоть каждую ночь нового наложника звать, может их даже и казнить потом… А может, к примеру, на равноденствие развлекаться с главой Лань так же, как на солнцестояние — с главой Цзян. Почему нет? Мало ли какие клятвы были принесены, мало ли какие печати наложены… На миг Цзян Чэн представил их вместе, вот здесь, на этой самой постели: изысканно белокожего, идеально сложенного, красивого как божество Лань Сичэня и Вэнь Жоханя, позолоченное немеркнущим солнцем чудовище из легенд, прекрасное настолько же, насколько страшное… сплетшихся в объятиях, обладающих друг другом… Он слишком резко втолкнул намасленные пальцы внутрь. Недовольный вздох Вэнь Жоханя намекал, что стоило бы поаккуратнее, а напряжение тела — что вряд ли он практикует нижнюю позицию часто… но Цзян Чэн попросту не умел быть терпеливым и ласковым. Юноши из зеленых теремов всегда были мягки и податливы, а больше ничьи медные врата штурмовать не доводилось. Вдобавок навязчивый образ главы Лань на этом ложе царапал разум; Цзян Чэн вполне соглашался со всем заклинательским миром в том, что прекраснее Лань Сичэня мужчины нет, но тогда выходило, что даже тут он, Цзян Чэн, и то не… лучший? Лучший, ну да. Единственный глава великого ордена, которого Бессмертный Владыка счел подходящим, чтобы пару раз в год иметь по-всякому. Блистательное достижение! Да и оно грозит развеяться в прах. Гнев, унижение, вожделение мешались в душе, а тот, кто был всем им причиной, отдавался сейчас во власть Цзян Чэна: обнаженный и уязвимый, прикрывший глаза в жажде телесного наслаждения. Всем своим видом Вэнь Жохань будто бы приглашал воспользоваться шансом, отомстить за все разом. Так легко нанести смертельный удар, когда враг расслабился… Ловушка, конечно же. Вообще никак не замаскированная ловушка на дурака. Темную, бессильную ярость Цзян Чэн привычно перенаправил в Цзыдянь. О том, что именно он делает сейчас рукой, на которой носит кольцо, он вспомнил в тот же миг, но было поздно. Никогда прежде время не замедлялось для него так сильно. Впервые он почувствовал и осознал, как именно его ци преобразуется в крохотные искры-молнии, изменяя свои вид и суть. И как эти молнии впиваются в чужую плоть, в самое нежное, — раскаленные и наполненные стремлением причинить боль. Вэнь Жоханя подбросило и выгнуло длинной волной, будто все его тело стало плетью вместо Цзыдяня. Хлестнули по постели волосы, и Цзян Чэну померещился даже хруст позвоночника. Из распахнутого, как для вопля, рта вырвалось только сдавленное сипение, глаза закатились, и на миг Вэнь Жохань стал до жути похож на встающего лютого мертвеца. Затем он рухнул обратно, вздрагивая от мелких судорог, бегущих по телу, как рябь по воде. Цзян Чэн остолбенел. Его разум будто мечом располосовало на две равные части. Одна кричала: пора! нанеси удар прямо сейчас, он не сможет сопротивляться, он действительно ошибся, забыл, не подумал, что такое возможно, как и ты сам, — так бей, Цзыдянь справится с чудовищем! отомсти, раз можешь! Другая тоненько выла: как же так, он же тебе доверился, он всегда предупреждал, успокаивал, останавливался, если было чересчур, неужели это твоя плата за его участие?! Рука с Цзыдянем дрожала, лиловый язычок молнии, подобно змеиному, показывался и исчезал: кольцо не получало от хозяина четкой команды. — Ваньинь… Цзян Чэн вздрогнул. Хриплый шепот звучал разом пугающе и… соблазнительно. — Владыка, я… — Еще. — Что?! Он наконец осмелился поднять взгляд. Вэнь Жохань смотрел из-под ресниц, часто дышал приоткрытым ртом — губы его чуть потемнели, не в синеву ли — и жадно раздувал ноздри. — Сделай так еще. Перед глазами поплыли зеленые пятна — оказывается, Цзян Чэн забыл, что нужно дышать. — Но… это опасно… — Еще бы. — И больно?.. — Разумеется. — Вэнь Жохань медленно и широко улыбнулся. И тогда Цзян Чэн выдохнул: — Я боюсь. Того ли он боялся, что навредит, или того, что навредить не сможет, он не мог бы сказать и сам. То был странный, мягко сжимающий изнутри, обессиливающий страх. Знакомый с детства, давно не поднимавший головы страх ошибиться. — Все будет хорошо. Ну же, Ваньинь. Я прошу. За все эти годы… Вэнь Жохань приказывал, предлагал, давал выбор и загонял в угол, спрашивал о возможностях и границах. Но он никогда прежде не просил. Цзян Чэн затаил дыхание и двинул пальцами, побуждая Цзыдянь выбросить искру. В этот раз вышло совсем слабо: он сомневался и опасался, и кольцо чуяло его опасения. Но и того, что получилось, хватило, чтобы Цзян Чэн уловил крупную дрожь, пронизавшую все тело Вэнь Жоханя, а еще — тихий, похожий на выдох стон. И, как давным-давно в цветочном доме, чье название выпало из памяти, Цзян Чэна постигло некое затмение. Он не то что об осторожности забыл — он позабыл, где он, с кем он, кто он сам. Остались только свитые в тугой жгут ненависть, вожделение, отчаяние — и их он посылал в Цзыдянь раз за разом, как в бою, и содрогающееся и мечущееся по постели тело будто бы само стало его плетью, его оружием, продолжением руки, а хриплые крики ласкали слух, как не могла никакая музыка. Когда же устала рука, Цзян Чэн высвободил пальцы и захлестнул это, вздрагивающее, безвольное, тело живой молнией, переворачивая на живот. Что-то скреблось на задворках рассудка, шипя: перехвати глотку, сломай шею! — но убивать сейчас не хотелось совершенно. Хотелось совсем другого: брать, обладать, наслаждаться покорностью — или сопротивлением? Цзян Чэн понятия не имел, чего ждать и чего он сильнее желает. На шелковистой — он помнил это ощущение всем телом — коже Вэнь Жоханя остались полосы ожогов, но они исчезали прямо на глазах, даже не заживали — а словно их, нарисованные краской, смывало теплой водой. Это зачаровывало. Цзян Чэн хлестнул Цзыдянем еще раз, наискось от плеча к бедру, отсекая некстати легшую на пути молнии прядь волос. Услышал короткий всхлип, вновь увидел, как пропадает след от удара, и — пока он не растворился окончательно — потрогал. Палец на миг охватило призрачным мягким жаром — почти так же, как ощущалось тело внутри. Точно ли эта плоть все еще человеческая, подумал Цзян Чэн неверяще, а в следующий миг его снова с головой накрыла волна ярости пополам с желанием обладать — этим телом, этим жаром. Этой силой. Цзыдянь послушно свернулся обратно в кольцо, и Цзян Чэн только мельком подумал, что в форме кнута там на редкость удобная рукоять… но мысль мелькнула и пропала, как вообще все мысли, когда он наконец вломился в скользкий, тесный проход. Те, с кем он ложился в парчовых домах, были обучены доставлять удовольствие. Они принимали нужные позы, двигались и даже стонали так, чтобы тот, кто платит им, чувствовал бы себя искусным и желанным в постели. Сейчас ничего этого не было, тело под ним едва откликалось, сжимаясь на члене не в такт, но от этого становилось только слаще и жарче. Цзян Чэн зарычал от восторга и злости — потому что чувствовал, что надолго его не хватит, это было слишком хорошо, слишком много. Он попытался удержаться на краю, продлить восхитительное чувство… не сумел и, излившись так бурно, как едва ли бывало прежде, рухнул без сил, уткнувшись носом между лопаток полубесчувственного любовника. Пот на коже начал остывать, окутывая неприятным липким холодком, и вместе с этим холодом пришел другой: всплывающий из-под пены утоленных страстей страх. Цзян Чэн приподнялся на руках, скатился вбок, едва не запутавшись в сбитых простынях и скомканной одежде. Вэнь Жохань лежал ничком, спрятав лицо в сгибе локтя, укрытый густой волной волос. На теле его не осталось уже никаких отметин, но откромсанная кнутом прядь рассыпалась по постели рядом, свидетельствуя о произошедшем только что безумии. И он… дышал, да. — Владыка, — позвал Цзян Чэн сипло, чувствуя, как холод растекается по венам. То, что он сейчас сотворил… Да вся снасть Огненного дворца не сравнится с Цзыдянем, использованным вот таким образом. Будь на месте Вэнь Жоханя кто угодно другой, и здесь лежала бы уродливая груда измочаленного и полусожженного мяса, а не живой человек. Цзян Чэн знал это точно: ему не раз случалось на охотах оставлять от темных тварей одни лишь клочья плоти, а твари бывали обыкновенно покрепче людей. Нет, его просили. Просили повторить удар, нанесенный по ошибке. Но не запытать же до полусмерти, а потом еще и отыметь так жестоко, как только хватит сил! Вэнь Жохань ни звуком, ни жестом не дал понять, что слышит его. Так и лежал, не шевелясь, только чуть приподнимались на вдохе лопатки, показывая: жив. Видимых следов на нем не было, верно. А что насчет тех, которые глазом не увидишь? Цзыдянь — духовное оружие, он и меридианы перебьет, если как следует вложить ци… Цзян Чэн вкладывал щедро. Все, что имел. О, он хотел причинить боль. Хотел отомстить — за Пристань, за родителей, за годы собственного унижения и за Поднебесную, придавленную сапогом ордена Вэнь. Может, даже хотел убить. Хотел ли искалечить?.. Сознание с готовностью подкинуло свеженькое воспоминание: глубокий ожог на золотистой, памятно нежной коже, ласковый, как поцелуй, жар, обнимающий кончик пальца. Когда Цзян Чэн потянулся убрать волосы с лица Вэнь Жоханя, руки у него ходили ходуном. — Владыка? Вы… Губу он прокусил, и не раз. На лице-то уже видно не было, а вот пятнышки крови на простыне все выдавали. — Да ответь же… — выдохнул Цзян Чэн, стараясь приподнять Вэнь Жоханю голову и не свернуть при этом шею. Тот едва слышно застонал и сам неловко повернулся на бок, так, словно конечности плохо его слушались. А затем, с усилием протянув руку, попытался подгрести Цзян Чэна к себе. Шалея от внезапного облегчения, тот пододвинулся ближе — кожа к коже, тепло к теплу. — Ваньинь… — Да? — Останься со мной до утра? В речи Вэнь Жоханя почти не было звука, только движение губ. Но Цзян Чэн понял и замер. Он никогда еще не оставался в такие дни ночевать в Безночном. И уж тем более — не в покоях Владыки. Как объяснить свите? Что они подумают, когда он не вернется в отведенные гостям из Юньмэна покои?! — Останься — и можешь не приезжать на следующее солнцестояние. Ох. Вот это был посул так посул. Пожалуй, после пробуждения Вэй Усяня ничего более ценного Бессмертный Владыка предложить уже не мог…