Optatus

На следующий день на улице духота стояла страшная, омерзительная, словно вмиг позабывшая о том холоде и прозяблой дождливости, что каплями оседала на окнах палаты ещё день назад. Расколённый и абсолютно будто бы специально высохший асфальт жёг ботинки, съедая искусственную кожу и подошвы, и посылал к чернеющей, смешанной кучи людей на улицах свой собранный и впитывавшийся в камень жар. День этот был выходным, рядом с больницей находился парк, откуда доносились радостные, восторженные крики детей и разговоры взрослых, которые, на самом деле, расстраивали и без того оголённые, чувствительные и болезненные нервы Тайпа, вышедшего из больницы, словно на каторгу. Там, за воротами, стояла машина, где его ждал отец. И он честно совершенно не думал все утро о том, что ему хочется сбежать через окно раньше выписки или сделать ещё что-то очень глупое, лишь бы не встречаться с родителем взглядом, не разговаривать с ним, не чувствовать на себе его пронизывающий, тяжёлый взгляд. Сегодня в принципе был очень плохой день: мать не приехала к нему из-за неожиданно подскочившей температуры, которая, вероятней всего, была следствием излишних переживаний, Тарн не звонил, не приезжал и не брал трубку, словно после вчерашнего разговора страшился чего-то, смущался и не хотел, боялся сделать ещё хуже. «Идиот!» Тайп ужасно злился; злость его отливала на щеках ярко-розовым пятнистым румянцем, горела под кожей, словно водил там кто-то только-только вытащенным из печи мечом, поднималась с огненным жаром прямо в разлаженный его мозг. Ему хотелось поговорить с Тарном. Еще с самого утра, когда проснулся он расстроенным и потерянным, впервые за последние дни — от удушающего кошмара — в сердце его жило и билось пылким чувством желание — отчаянное горячее, словно воск на свечи желание — что-то сказать Тарну, выразить как-то свои чувства, возможно, схватит его теплую руку своей — ледяной и дрожащей — и… «…Отдать книгу, да. Просто отдать книгу, которую этот забывчивый идиот вчера оставил у меня». Но утро прошло. Был полдень. А вместе с тем спрятался маленький его, испуганный мальчик, живший в нем, и забрал он за собой, прижав к груди, все подавленные, жалобные эмоции, забрал желание то и всю горечь его и жар. И на место беспомощного желания чьих-то объятий пришло раздражение и злость. Теперь хотелось на Тарна накричать. Выплюнуть все свои тяжкие мысли. И, возможно, разорвать его чёртову книгу в клочья. Тайп чуть пошатнулся, когда душный ветер подтолкнул его под руки. На самом деле, он все ещё чувствовал себя слабо и дезориентировано, ему все ещё было плохо, но как-то по-другому: физическая боль прошла, раны зажили, крови больше не было, но голова его стала ныть и кружиться чаще, приступы тяжёлого, истеричного и соленого от слез чувства посещали его сердце, бьющееся как-то словно бы с трудом и усилием, каждую уединённую секунду. В какие-то особо страшные, тошные минуты с ужасом думал он о том, что, если его сейчас повезут в клинику для душевнобольных, он не сможет как-то препятствовать и сопротивляться этому. У него просто не будет сил… Тайпу вдруг стало в такой духоте ужасно холодно, мурашки пробежали по спине его, погладили мерзкими касаниями ребра и остановились где-то на худой шее. Он обнял себя руками, цепляясь ногтями за кожу на предплечьях, и быстро пересёк весь больничный двор. Немного подумав и потоптавшись как бы в нерешительности, открыл дверь заднего сиденья и сел там. В глазах отца промелькнуло что-то короткое, удивлённое и болезненное, но он быстро подавил это сильное чувство, вернув отстранённый вид и заведя чуть дрогнувшей рукой машину. Тайп устроился поудобнее и загнанно замер, устроив бледное лицо свое на стекле окна и вдруг как-то резко и больно став похожим на себя шестнадцатилетнего: того сломленного и рыдающего на коленях у матери подростка, оступившегося и напуганного. С такими же худыми белыми руками и с той же тяжёлой молчаливостью. И, хоть ему, погруженному в собственные мысли, видно этого не было, у другого человека в машине от такой прямой, такой яркой и сильной ассоциации внутри что-то оглушительно разбилось. Но человек этот только виду не подал, сжал только руль сильнее, почти до побеления костяшек, и прикусил язык от боли, впившийся ему в горло, как дикое, жестокое животное. Конечно, он прекрасно видел, что его ребенок отдаляется от него. Видел также, как тепло он относится к матери и как напрягается и замыкается при нем. И вначале это так злило, так раздражало, что, казалось, удержать это гневное чувство в себе невозможно, невозможно просто стоять в стороне, наблюдая за страданиями родного сына, и ничего-ничего не делать. Но горячее рвение помочь почти мгновенно остудил тот страх, тот ужас, гнев и боль, что отразились в измученных, потемневших глазах Тайпа, когда тот узнал о том, что отец остаётся в Бангкоке. А потом горячее чувство вообще поблекло и исчезло, словно и не было его никогда, и на его месте осталась лишь грусть и какая-то сильная, гадкая и почти невыносимая тоска. — Куда мы сейчас едем? — тихо спросил Тайп, отстраняясь от стекла и напряжённо подпирая голову ладонями. — К тебе в общежитие. Соберёшь вещи и переедешь ко мне… — Я к тебе не поеду. — Это не обсуждается. — Обсуждается. Ещё как обсуждается. Я буду жить в своем общежитии и на этом разговор окончен, — Тайп говорил вымотанно и уставше, даже огонька зараждающейся злости в голосе его не было; в нем в принципе ничего не было, никаких эмоций, словно он выстроил огромную, бетонную стену и не хотел за нее никого пускать. — Это… это из-за этого Тарна? Ты что… и с ним тоже?.. — неожиданная догадка больно ударила мужчину по рёбрам, отвращение разлилось по его телу, и вспомнил он и теплый взгляд этого подозрительного соседа, и мягкие улыбки, и попытки расположить к себе. Тайп же от вопроса этого болезненно съёжился, замыкаясь сильнее. — У нас с ним ничего не было. Не переживай, — и вдруг снова такая боль поднялась в душе его, так резко стало обидно и тяжело, что он добавил, сам не думая зачем: — Я предлагал несколько раз… Прямо возле его ног ластился. А он ни в какую. Нужно ещё раз попробовать, как думаешь? То, насколько сильно сжал руль отец и насколько уродливо зашлись на лице его желваки, дало понять Тайпу, что попал он в самое темя, туда, куда нужно. В самую больную его точку. И… горячо захотелось большего. За все, за все эти попытки контроля, за холод и отстранённость, за пренебрежение по отношению к Тарну. За то, что никогда не слышал и не понимал его. За то, что пытался сдать в психбольницу, желая избавиться от проблемы (читать как сына) ещё тогда. Бледные, потрескавшиеся губы Тайпа мгновенно растянулись в едкой, холодной улыбке. — Я… я представляю, как он меня… Знаешь, во всех позах. Может, вернуться в больницу и попросить, чтобы не занимали палату? Ну, вдруг, Тарн любит жёстко, мало ли… — Хватит, — голос отца пробил льдом подавленного гнева и отчаянья. Но было в нем что-то ещё — непонятное, опасное и сильное. Очень сильное. «Отвращение. Он испытывает ко мне отвращение». Эта резкая мысль, возникшая в пустом сознании, обожгла. Слишком-слишком больно. Мальчик, живший внутри и все ещё очень любивший своего отца, завозился, вылез поспешно наружу и вылился на Тайпа болезненным румянцем, блестящими удивлёнными глазами и комком слез, сдирающим с горла кожу. Демон довольно заурчал и подбросил новую мысль. «Он не любит тебя». — Останови машину. — Что? — Я сказал: останови машину. Голос Тайпа чуть подрагивал, срывался, делался напряжённым и звенящим, наполнялся истеричным, болезненным чувством, но подавлял он в себе эти дрожащие, жалобные нотки изо всех сил, что оставались в душе его. Отец, все еще удивлённо хмурясь, мягко сбавил скорость и поставил машину подле бордюра. Как только движение закончилось окончательно, Тайп выскочил на улицу, подставляя разгоречённые от стыда и страха щеки душному, жаркому солнцу. — Ты куда? Что ты делаешь?! — мужчина вышел вслед за ним, цепляясь за худую его, костлявую руку; хватка эта была сильная, болезненная, с искрами плохо сдерживаемого, горячего гнева. — Что опять пришло тебе в голову? — Избавить… тебя от компании такого отвратительного человека, как я, — в горло Тайпа неожиданно подступил комок нездорового, мерзкого и удушающего смеха, и он послушно рассмеялся — хрипло и истерично, став резко похожим на сумасшедшего, и люди, проходящие мимо, имели точно такое же мнение, потому что взгляды их пылали осуждением, напряжением и страхом. Какая-то молодая девушка даже спрятала ребенка, с которым шла, за себя. — Что?.. О чем ты.? — Бога ради, пап, я все вижу. Я омерзителен тебе, да? Ты разочарован во мне? Не хочешь меня видеть? Заботишься обо мне, остаёшься в Бангкоке для галочки, «просто потому что это правильно», а не потому что ты действительно переживаешь обо мне? Я перестал быть твоим сыном, как только ты вошёл ко мне в палату и посмотрел на меня… Так, как посмотрел. В голове его снова встал горячей назойливостью тогдашний взгляд отца — разочарованный, тяжёлый, темный и мрачный. Пропитанный еле видным, еле заметным отвращением… И боль такой силы прошлась по глазам Тайпа черными яркими точками, с такой силой, новой и отчаянной, охватила душу его, разрезала грудную клетку, вырвала с корнем того чёртово мальчика, беспомощного и сломленного, и отбросила его в сторону. И дышать стало тяжелее, ноги мгновенно ослабли, словно только наивная радость внутреннего ребенка, глупые волнительные мысли его и горячие чувства удерживали на ногах. Тайп тяжело втянул носом воздух, покрытый смрадом духоты и чего-то сладкого и испортившегося, и с ужасом почувствовал, как от желудка это бешеное и тошное чувство поднимается к горлу и рискует — с каждой секундой все больше — выплеснуться наружу рыданиями. Как только осознание этого в полной мере прошибло его тело, он всхлипнул и дернулся, истерично пытаясь вырваться из чужой хватки, да только она моментально усилилась, ожесточилась, сжала худую кисть так сильно, что на секунду показалось, что кости под тонким слоем кожи сместились и треснули. — Прекрати истерику и садись в машину, — холодно потребовал отец, открывая заднюю дверь и чуть подталкивая сына внутрь. — Или я запихну тебя туда силой. — Точно так же, как запихнёшь после, чтобы увести к себе? А потом — чтобы упечь в психушку? Да… ты так и привык добиваться своего. Тайп вдруг почувствовал себя абсолютно вымотанным и уставшим. Со слабой попыткой вырваться дёрнул он рукой, вокруг которой собралось кольцо болезненной крепкой хватки, в секунду как-то посерел и помертвел ещё сильнее, но, не споря более, сел в машину, весь оставшийся путь растирая несчастное запястье здоровой рукой. Возле общежития они вышли из машины, словно чужие люди. Отец хотел взять Тайпа под руку, но тот дернулся в сторону, посмотрел на него зло и тяжело, как бездомный, ободранный кот, и до нужной комнаты шел чуть поодаль. Тарн был там. И впервые, так болезненно и ярко, и он, и комната их не посылала куда-то вглубь теплое, безопасное чувство. Мягкие цвета будто поблекли и потемнели, запах, бывший раньше всегда каким-то особенным и нужным, смешался со всем остальным — жарким, вонючим и отталкивающим. Света и тепла, что он испытывал здесь, больше не было. И вместе с тем выросло в груди его желание — почти отчаянное, больное желание — убежать. — Привет, — Тарн тут же вскочил. И во взгляде его отразилось абсолютно все: и озабоченность, и волнение, и страх, и какое-то горячее, пылкое чувство. И что-то ещё. — Привет. Тайп заторможенно кивнул и прошел к своей кровати, опускаясь на нее и, на самом деле, больше всего желая свернуться на ней калачиком и заснуть, но… — Собирай вещи, Тайп. Голос отца был очень холодным. Даже Тарн вздрогнул от него и взгляд опустил, облокачиваясь на стол у себя за спиной. Тайп обиженно зыркнул в его сторону, щеки его зашлись болезненным румянцем, но ничего так и не случилось, он лишь тяжело вздохнул и, достав рюкзак, на удивление послушно принялся класть туда свои вещи. — Э… Тарн, да? — окликнул его мужчина, неловко откашлявшись. Тарн обернулся на него и, нервно улыбнувшись, кивнул. — Можно тебя на минуту? Пока Тайп собирается. Тайп, сидящий до этого на кровати тихо и отстранённо, недовольно и мрачно зарычал, еле удерживая себя от колких замечаний. Все это начинало его медленно, но уверено раздражать — все эти переглядки, полные недосказанности взгляды, взволнованные и неловкие слова, сжатые в тонкую полоску губы — это не было общением с нормальным человеком. То было осторожным и аккуратным общением с психом, коим, по всей видимости, он являлся и для Тарна, и для отца, и, возможно, даже для матери. — Твою мать! Они серьезно что ли?.. Тайп нетерпеливо, чувствуя гнев, струящийся по венам, бросил футболку, которую доселе складывал, на кровать и подорвался на ноги, подходя к двери и навостряя изо всех сил слух. Тарн же в этот момент ощущал себя растерянным, беспомощным и выпавшим из гнезда птенцом. Под напряжённым и опасным взглядом напротив это чувство становилось чуть ли не осязаемым и до ужаса, до отчаянья болезненным. — Давай начистоту, ладно? Что ты чувствуешь к моему сыну? — от такой резкой, такой неожиданной прямоты Тарна бросило в холодный пот и ноги словно сами, против воли своего хозяина, заставили отшатнуться, уйти, спрятаться. — Ничего такого, Кхун'… Правда, — сердце в груди его горько стукнулось, словно протестуя, но он честно подавил в себе этот молчаливый, инстинктивный протест. — Тогда почему ты это делаешь? — Ч-что… что делаю? — О, тебе перечислить? Хорошо. Ты заботился о Тайпе, когда ему было плохо. Мало того, что вызвал скорую, так ещё и сидел с ним каждый день вплоть до выписки, развлекал его как-то, читал вон ему. Пытался расположить нас к себе, поддерживал мою жену… А теперь смотришь на него такими несчастными глазами, словно не хочешь, чтобы он уезжал. — Я и не хочу, чтобы он уезжал, — затравленно прошептал Тарн и опомнился. Мужчина посмотрел на него абсолютно дикими, враждебными глазами. — Так что ты испытываешь к нему? — Я… мы с ним друзья… Неужели я не могу переживать о нем, как о друге? Не могу скучать по нему, как по другу? Почему у вас все сводится именно к любви? — Потому что мой сын болен. Тебе же рассказывала моя жена, да? О том, что он творил, ещё будучи ребенком? — Б-без подробностей… — выдавил Тарн, с каждым словом ощущая все отчётливей и ярче, как привычный ему мир рушится и оставляет за собой только тень нового — страшного, покосившегося и мертвого. Тошнота подобралась болезненным комком к горлу, кто-то словно вонзил тупой нож в ранимую его, хрупкую душу с жестокой, гадкой попыткой найти там какие-то жалкие, блеклые и ещё не разгоревшиеся улики пылкого, горячего чувства. — Да? Так я тебе расскажу вот что: в школе он отдавался всем, кто его хотел. Ему было пятнадцать, когда это произошло в первый раз. Врач, к которому мы его повели, когда узнали, сказал, что это продолжалось почти каждый день. Каждый день моего ребенка кто-то зажимал по туалетам и каждый раз это были разные люди. Это… омерзительно. Я не знаю, как я не убил того ублюдка, когда его только нашли и привели в полицейский участок. А ты… Можешь говорить все, что хочешь. Но я не слепой и вижу, что он тебе дорог. Слишком дорог. Поэтому отступи, я пока по-хорошему прошу. Мы будем возить Тайпа к психологу, возможно, всё-таки положим его в больницу. Ему станет лучше, и он перестанет думать об этом ужасе, найдет себе девушку и станет счастливым. И в этом мире не будет места ни тебе, ни другим грязным извращенцам, которые сломали моего ребенка. — Почему мы не можем быть с ним друзьями? — Потому что я не хочу, чтобы моему сыну напоминало хоть что-то о той жизни. А ты будешь. К тому же, я так подозреваю, ты из этих… Ты гомосексуалист? Тарну вдруг стало очень холодно, он вздрогнул и опустил голову ниже, еле подавив внутреннее, инстинктивное желание обнять себя руками. — Да… — Тем более. Я не хочу, чтобы Тайп вообще видел таких, как ты. Не уверен, что то, что с ним происходит и происходило раньше, не было следствием того, что кто-то подобный тебе вбил ему в голову, что однополый секс — это нормально. — А вы не считаете это нормальным? — Нет. По крайней мере, у меня перед глазами стоит пример собственного сына. — Но по вашим же словам, Тайп болен. Корректно ли судить по нему о нормальном и ненормальном? — Корректно судить по тем ублюдкам, что им пользовались. По ним и сужу. — А что, если… если он не захочет меняться? Если он, пройдя лечение и избавившись от желания вредительских, беспорядочных связей, найдет себе не девушку, а парня? — Значит, вылечился он не до конца, и мы продолжим. — Я ненавижу тебя. Тарн похолодел, когда за спиной своей услышал мертвенный, холодный голос Тайпа. Обернувшись, он увидел его самого, бледного, несчастного и чуть дрожащего. Руки его цеплялись за дверь, словно он вот-вот должен упасть, щеки покрывались желтовато-красным румянцем, но в глазах, темных и страшных, была только пустота. И разочарование. Он сделал шаг вперёд, прошел мимо Тарна, не обращая на него никакого внимания, и остановился в паре метров от отца. — Сынок… — Не называй меня так. Я не «сынок». Я — неправильный. Ненормальный. Ошибка. Твоя, кстати. Спасибо, что заставил меня в этом убедиться. Мужчина, побелевший, как полотно, и испуганный до ужаса, сделал короткое движение к нему, но Тайп отшатнулся в сторону, налетел плечом на Тарна, и в глазах его отразилась резко какая-то горячая, отчаянная, нездоровая идея. И она, больная и сильная, полностью поглотила зрачки и разум его, взгляд сделался черным и одержимым. Он выпрямился во весь свой рост, становясь чуть выше Тарна, обхватил его шею по обеим ее сторонам ледяными ладонями и прижался губами к его губам в отчаянном, жестоком поцелуе. Тарн замер, как и стоял — с чуть приподнятыми руками и широко распахнутыми глазами — чувствуя лишь, что это прикосновение разрушает в нем что-то очень важное и нужное. Тайп уже отстранился и вызывающе схватил его за руку, а он все также не мог пошевелиться и сказать что-то, только губы его теперь горько горели. — И, знаешь? Я тебе наврал. Тогда, в машине. Мы с ним встречаемся. И любим друг друга. До гроба! Давай, скажи ещё раз, какой я неправильный и больной. Как я тебе омерзителен. Но уйди. — Тайп… — Если ты не уйдешь отсюда сейчас же, я клянусь… Больше ты меня никогда не увидишь. И мама тоже. Хочешь и ещё обречь на страдания? Отец, все ещё дышащий тяжело и поверхностно, все ещё испуганный и смущённый, с болезненным, затаенным чувством в груди, поднял беспомощно руки вверх и медленно, будто бы заторможенно пошел прочь. И в этот момент Тарн пришел в себя: вырвал руку из цепкой хватки Тайпа, влетел обратно в комнату и, добравшись до ванной, открыл ледяную воду, тут же умывая горящее гадкими эмоциями лицо. — Настолько противно? — тихо спросил Тайп, зайдя следом и закрыв входную дверь. Тарн вышел к нему, все ещё прижимая пальцы к мокрым, покрасневшим губам. И сейчас, в слабом свете лампы, стали видны его глаза. Он плакал. — Ты что… плачешь?.. — Я не хочу, чтобы ты использовал меня как способ отомстить своему отцу. Это… это больно, Тайп. И неправильно. — Да ладно тебе, — Тайп усмехнулся, но в голосе его уже слышались знакомые, чуть высокие нотки. — Всего один поцелуй. Разве я не нравлюсь тебе? — Нет, — Тарн как-то внутренне выпрямился, убрал руку от лица и полностью повернулся к нему, смотря впервые так холодно и отстранённо. И лишь покрасневшие глаза напоминали, как ему, на самом деле, больно и обидно. — Мне не может понравится такой человек, как ты, Тайп. — Так… «Такой» — это какой, извини? — Такой, какой так относится к родному отцу. Так нельзя, Тайп… — А… то есть, то, что он хочет упечь меня в психушку, это хорошо? — Тайп… — То, что он считает огромную и важную часть моей жизни омерзительной ошибкой, это тоже хорошо?! — Тайп! — А то, что он считает неправильным тебя! Это тоже хорошо?! Не я это все устроил, Тарн. Не я считаю своего ребенка больным! Не я хочу упрятать его куда-то, лишь бы он стал «правильным»! Не я! Тайп сжал кулак и со всей дури ударил косяк двери. Тарн болезненно вздрогнул, и всякий холод покинул его глаза: теперь там была та же затравленность и тоска. На напряжённую, короткую минуту у потолка заклубилось молчание, которое снова прервал Тайп: чуть успокоившись и проведя раскрытой ладонью по немытым волосам, поднял он пустые, темные глаза и прошептал, разом лишившись всякого голоса: — Но плохим ты все равно считаешь меня… — Тайп… — Я понял тебя, Тарн. Возможно, ты даже прав. Меня нельзя полюбить. Тайп мягко улыбнулся, но улыбка эта была до ужаса пуста. Он схватил с прикроватной тумбочки свой бумажник и, спрятав его в карман, направился к выходу. — Куда ты?.. — Пойду… прогуляюсь. Прямо у выхода его холодное запястье поймала обжигающе горячая ладонь. Тарн выглядел испуганным и подавленным; губы его дрожали и горели, кадык на шее дёргался, словно с желанием вытолкнуть из горла какие-то слова. — Что значат твои… Твои слова, Тайп? Ты думаешь, что тебя нельзя полюбить? — Пусти, Тарн. — Ответь на вопрос. — Даже если так, — Тайп резко, с блеклым и слабым вызовом повернулся к нему, сделал шаг навстречу, сжимая кулаки, и действия Тарна потеряли всякую уверенность: он побелел, задрожал, отшатнулся назад, но хватку на руке только усилил, неуверенный в готовности отпустить. — Я омерзителен, Тарн. Я признаю и принимаю это. А знаешь ли ты, каково это? Понимать, что ты просто грязный, никому ненужный кусок дерьма? Понимать, что ты никогда не отмоешься? Что ты всегда будешь этим самым разочарованием родителей, которое не способно дать им ни гордости за сына, ни внуков, ни счастья? Нет. Ты не знаешь. У тебя все будет. Как я и говорил, помнишь? И семья, и дети, и счастья. У меня — нет. Никогда. Я в это не верю, да и не хочу портить кому-то жизнь. Так что, просто отпусти меня. Умоляю. Тайп не заметил, что, пока он говорил, несколько редких капель замерли у него на ресницах и губы задрожали в болезненном беспомощном чувстве, и пару раз звенящий напряжением воздух урывал и сохранял в себе тихие всхлипы. Лицо его бледное приобрело совершенно новый какой-то, нездоровый оттенок и под слабым светом лампы он блестел холодным одиноким ощущением промозглого страха и черноты. Тарн смотрел на него широко распахнутыми глазами, не в силах даже пошевелиться, грудь его тяжело вздымалась, рука уже ослабла, и Тайпу нужно было сделать всего одно резкое движение, чтобы вырваться. Но он почему-то не делал этого. «Отпусти меня. Сам». Глаза его горели этой мольбой, горели так сильно, что Тарн чувствовал ее разъедающий жар даже в собственной груди. Но разжать окончательно руку не мог, мышцы словно атрофировались, словно заиграли против него, в другой команде, сопротивляться стали этой бьющийся в голове идее, порвали кости изнутри и замерли, как были — крепко сжимая кисть, худую и чуть потеплевшую от горячей его ладони, и несильно, ненавязчиво подталкивая мальчика к себе. Тайп же вдруг изменился в лице, словно прочитав все эти сильные чувства в его темном озабоченном взгляде, щеки его покрылись ярко-красным заревом румянца, губы задрожали сильнее, будто бы в предвкушении, не от страха и боли, и он закусил их, с силой вонзаясь зубами в тонкую плоть. — Почему же ты… держишь меня? — Я… — короткая мысль, которая могла бы стать ответом на этот вопрос, возникла и почти тут же затерялась где-то в глубинах воспалённого подсознания. Тарн нервно сглотнул, теряясь, лицо его за секунду утеряло былую бледность и покрылось горящим, неловким стыдом. Все тело его, вся высокая, сильная фигура, напоминала теперь испуганного оленя в свете фар. — Я не хочу, чтобы тебе снова было плохо, Тайп. Я же знаю, куда ты пойдешь. Не нужно. — Не нужно? — Тайп нахмурился. — Тебе — конечно, нет. Но вызывать скорую я тебя не просил. И заботится обо мне, кстати, тоже. — Тайп… — Тарн, нет. Давай начистоту? Если ты хочешь меня — я всегда готов. Тебе даже париться не нужно. Но я, как ты уже несколько раз доказал, неприятен тебе, так что хватит меня останавливать и мешаться под ногами. Тарн замер и нахмурился, погружаясь в глубокую какую-то задумчивость, а Тайп в этот момент вырвал руку, разочарованный и как-то по-детски обиженный, отвернулся и уже собирался выйти, как вдруг его снова схватили и дёрнули на себя. И не успел он возмутиться, возмущения эти застряли в глотке и все тело его как-то предвкушающе дрогнуло: глаза Тарна потемнели, заблестели, стали глубже и как-то уязвлённо проникновеней. Он крепко сжал запястье Тайпа, обхватил после его плечи обжигающими ладонями, притянул ближе и впился в его губы обещающим, резким поцелуем.